Жанр: История
Синеокая тиверь
...остановить ее. Для этого нужны воины самого императора, нужны
такие непобедимые полководцы, как Велисарий, нужны его палатийские легионы.
Префекту не верилось, что вторжение славян настолько серьезно.
- Идут не все славяне, только склавины, и вы не в состоянии их остановить? -
спрашивал у тех, кто пугал его неисчислимыми полчищами. - Не отступать! Бросить
против варваров все и всех!
А когда прискакали во второй раз, затем в третий, крича о помощи, префект
всполошился не на шутку и приказал собираться оставшимся провинциальным войскам
в Фессалоники, надеясь под защитой надежных стен выстоять, пока подоспеет
помощь.
Теперь уже не скрывал от императора, какая беда постигла Илирик. Воспользовался
попутным ветром и послал известие с нарочными мужами в Константинополь.
"Вторжение это, - писал Юстиниану, - не просто татьба. Варвары идут с семьями.
Похоже, что на поселение. Если не выставим против них палатийское войско и не
позаботимся по-настоящему о защите Илирика, можем потерять его насовсем".
Наверное, не был уверен, что император поддержит его сразу, долго ходил,
обдумывал положение, собирал советников и снова все обдумывал наедине с собой,
пока не натолкнулся на спасительную мысль: не скупиться на золото, которое есть
в префектуре, послать сообразительных послов и сказать варварам: "Если повернете
назад в свои варварские земли и поклянетесь, что ни вы, ни ваши дети не
переступят вод Дуная, дадим достойный для мира между нашими землями выкуп - сто
тысяч золотых солидов".
Ждал ответа от предводителей варварского нашествия словно манны небесной, а
дождался - совсем упал духом. Склавины сказали: "Мы не за золотом пришли. Нам
тесно и голодно там, за Дунаем, хотим сесть родами своими на южных землях и
сидеть здесь вечно".
Что теперь делать? Противостоять своими силами варварам - напрасные надежды, а
от императора ни слова. Оно и неудивительно. Разве ему, наместнику Илирика, без
императорских эдиктов-разъяснений не ведомо, в какую переделку попал Юстиниан,
намереваясь расширить границы Восточной Римской империи за счет Западной?
Замахнулся не на что-нибудь - на полмира. Мало ему метрополии, что охватывает
все Переднюю Азию - диоцез Понт, диоцез Азия, диоцез Восток, мало Фракии, Дакии,
Македонии, Египта, наконец. Захотелось пустить корни свои по всей Северной
Африке, в Сицилии, на Апеннинском полуострове. Но хотеть - одно, а претворить
это желание в жизнь - совсем другое. Велисарий высадился с отборными легионами в
Северной Африке и разбил вандалов, овладел Карфагеном, Сардинией, со временем -
Цезарией, крепостью Сектем поблизости от Геракловых Столбов, Балеарскими
островами, но ему не посчастливилось сделать завоеванные провинции покорными.
Первыми подняли меч против империи маврусии - туземные племена,
первобытнообщинный строй которых позволил им собрать огромное ополчение и
вырезать в Нумидии и Бизацене поредевшие византийские когорты до последнего
человека. Следом за маврусиями взбунтовалось и собственное войско: солдаты,
нижние чины оккупационной армии, считающие себя победителями, не без оснований
претендовали на землю в завоеванной стране, тем более что многие из них успели
сойтись с вдовами, сестрами и дочерьми вандалов, которые погибли в сечах с
византийцами, и имели на эти земли право законных наследников. Император же
отписал занятые земли себе или фиску, Православной церкви, потомкам римских
посессоров и местной романизированной африканской знати. Это и положило начало
массовому бунту и потребовало от империи немало сил в течение многих лет, чтобы
его подавить.
Что-то подобное намечается и на Апеннинах. Во всяком случае, видимое покорение
остготов обернулось новым подъемом сопротивления, и кто знает, на сколько оно
серьезно. А все из-за нашей ромейской самоуверенности, все потому, что считаем
себя самыми мудрыми и самыми хитрыми.
Оно будто бы и не было причин осуждать Юстиниана, тем более поначалу. Кто
обойдет стороной колодец с холодной водой, если донимает жажда? И есть ли среди
людей такие, кто, встретив на своем пути солид, не поднимет его? Такой криницей,
таким солидом казались всем древние земли Римской империи, когда умер грозный
король ее завоевателей - остготов - Теодорих. Власть его унаследовал, как
водится у остготов, ближайший родственник короля по мужской линии, малолетний
внук Теодориха - Атоларих. Фактически же правила державой мать малолетнего
короля и дочь Теодориха Амаласунта, женщина молодая, красивая и, что еще очень
важно, умная. Оставаясь верной памяти отца и руководствуясь здравым смыслом, она
не пошла на поводу у той остготской знати, которая носилась с титулом
завоевателей чужой земли, словно дитя с писанкой, - она признала целесообразным
быть лояльной с завоеванным народом, особенно со староримской знатью. А чтобы
ориентация ее не была истолкована двусмысленно как врагами, так и друзьями,
окружила себя советниками из римской аристократии, запретила готам силой
захватывать земли знатных римлян, не ограничивала в правах Католическую церковь.
Это подняло ее авторитет среди римлян, зато очень осложнило отношения с
остготской знатью. Оппозиция воспользовалась ориентацией регентши на тех, кто
был пылью под ногами остготов-завоевателей, и склонила на свою сторону большую
часть остготской знати. На беду, осложнились отношения остготского королевства с
соседями: на юге - с вандалами, на северо-западе - с франками. Петля вокруг шеи
затягивалась с каждым днем, и регентше ничего не оставалось, как искать
поддержки у самого сильного из соседей - у Византийской империи.
Юстиниана сначала только удивили такие перемены в намерениях остготской
регентши: как бы там ни было, остготы - громилы Западной Римской империи, им ли
искать поддержки у православных? Но, поразмыслив, а может и посоветовавшись,
прозрел вмиг и ухватился за просьбу Амаласунты о помощи как за спасительный круг
в штормовом море. Это же какая удача! Почему бы не воспользоваться ею и не
расширить империю, только уже под скипетром не Рима, а Константинополя!
На зов Амаласунты откликнулись тайным посольством, которое должно было сказать
регентше: когорты империи к ее услугам. То ли Амаласунту обрадовала
благосклонность всесильного императора, то ли ее положение было на самом деле
ненадежным, но она расчувствовалась, как всякая женщина, и изъявила желание
переждать под надежной рукой Юстиниана, пока византийские когорты поставят на
место или уберут с дороги ее врагов.
Ей с уважением поклонились и снова заверили: это даже лучше. Остается только
посоветоваться с императором, как сделать, чтобы прибытие регентши в
Византийскую империю осталось не замеченным ее соотечественниками - остготами.
Далеко идущие планы Византии, казалось, приближались к своему логическому
завершению, чем радовали императора и всех тех, кто проводил политику в империи.
Но по воле Всевышнего или обстоятельств ни свидания императора с регентшей
остготской державы, ни молниеносного восстановления империи в ее исторических
границах в тот раз не произошло. Советники принимали во внимание, конечно, что
встреча Юстиниана состоится с женщиной удивительной красоты и, утешаясь этим,
сбросили со счетов красоту, ум и влияние в империи другой женщины - Феодоры. А
она не дремала. Что ей до исторических границ империи, если уверена: речь идет о
том, быть или не быть ей императрицей. Увидев красавицу Амаласунту, которая была
намного моложе ее, Юстиниан не станет печалиться о судьбе Феодоры и охотно
согласится с мыслью кого-нибудь из многочисленных советников - обновить
Священную империю самым простым способом: брачными узами с регентшей остготов.
Амаласунта почувствовала, видимо, перемены в планах Византии - не передумай
император, она давно оказалась бы в Константинополе - и пошла на компромисс с
остготской оппозицией, вступила в брак со ставленником оппозиционеров, своим
двоюродным братом Теодатом, заручившись, правда, его утаенной от знати клятвой:
отныне он будет считаться ее соправителем в державе, на самом же деле власть попрежнему
останется в ее руках.
Помыслы василевса, как и помыслы Всевышнего, не всем дано знать, но, по мнению
наместника Илирика, на этой бескровной попытке покорить остготов и нужно было
остановиться. Зачем начинать войну, да еще с таким королевством, как остготское,
если не закончена война в Африке, если нет уверенности, что не воспользуются
затянувшейся войной империи в Средиземноморье славяне и не перейдут Дунай?
Но где там! Однажды родившееся желание - восстановить империю в ее прежних
исторических пространствах - не могло уже погаснуть. Августейший каким-то
образом узнал через некоторое время, как подло, по-предательски поступил Теодат
со своей царственной женой - сначала выслал ее на один из островов
Бульсинейского озера, а потом задушил в бане, - и воспылал страшным гневом (кто
знает, может, гневался сам на себя), а в гневе сказал всем, кто был тогда в
Августионе: такое не прощают; за подлое убийство царственной особы империя
должна отомстить остготам.
Война с ними продолжается уже несколько лет, а конца ей не видно. На место
казненного солдатами Теодата стал другой предводитель остготов - Витигис, вместо
поверженного Витигиса титул остготского короля принял Велисарий, а остготы все
не складывают оружия. Во главе сопротивления стал отважный воин и талантливый
полководец Тотила. Понимая, что такое Византия и какая нужна сила, чтобы одолеть
ее когорты, он пошел на уступки низам римского и остготского населения, не
чурался рабов, колонов, которые пополняли ряды его воинов, и тем самым объединил
для борьбы с византийцами все слои местного населения. Нанесены уже первые
ощутимые удары по войску императора. Что и как будет дальше, одному Всевышнему
ведомо. Полководец Мунд отступает от Далмации, руководимые до недавнего времени
Велисарием когорты - от речки По. А если так, надежда на помощь палатийского
войска настолько мала, что ее вообще может не быть. На кого же тогда полагаться
ему, наместнику? На собственный ум и собственную силу? А если только на
собственную силу, то как распорядиться ею? Собрать всех и бросить против
варваров или закрыться в Фессалониках и ждать удобного момента? Знать бы, что не
дойдет до стычки под Фессалониками, что варварам хватит для поселения и той
земли, которую займут в Дакии, Мезии, Дардании, Превалитании, так и сделал бы.
Видит Бог, так и поступил бы!
А князю Волоту не до ратных забот ныне. Может, впервые в жизни так. Да, готов
поклясться: впервые. Смотрит на молодую жену свою и радуется. Да и есть чему
радоваться. Такого дива дивного ни у кого нет и не будет. Сам ромейский
император пусть заткнется со своей Феодорой, хоть она и известна во всем мире
как красивейшая и мудрейшая. Ромейская императрица - хитроумная змея, его
княгиня - голубка сизокрылая. Она заметно пополнела за последние месяцы, но не
утратила ни красоты своей, ни статности. Если по правде, еще краше стала, какойто
на удивление доброй и ласковой, чистой и нежной. Ему, мужу своему, давно
сказала, а сейчас и от посторонних не скрывает: ждет маленького княжича, ту
опору роду-племени, всей земли Тиверской, на которую уповает, надеется князь.
Видимо, и ее тешит эта мысль - лицо светится, глаза сияют. Посмотрит
наполненными синим светом очами, заметит, что князь не спускает с нее
влюбленного взгляда, и улыбнется. И снова склонится над шитьем, думая о чем-то
радостном. Что сказала бы она и каким огнем вспыхнула, если бы он взял да и
напомнил ту грозовую ночь, когда возвращались с нею из ромеев и очутились по
воле богов, а может, всего лишь из-за того, что был ослеплен ее красотой, в
одном шатре. Ой, сгорела бы, наверное, от стыда. Потому что чиста, словно
голубка, уязвима, словно цветок, который сворачивается от прикосновения
солнечных лучей. А на его теле и до сих пор есть отметина, которая может
воскресить в ее памяти и раскаты грома, и вспышки молний, и то, как струилась
после ее удара из княжьего тела кровь.
Говорил Власту: две-три седмицы не буду в Черне, а не приезжал до самой зимы.
Только как выпал первый снег, решился оставить свое счастье и наведаться в
стольный город на несколько дней, побыл немного и скорей назад. Никого не хотел
знать, кроме Миловидки. Мужам и Малке объяснил свое отсутствие тем, что ходит на
охоту, на это и дана зима, а сам ловил счастливые мгновения с Миловидой и не
желал ничего больше знать. Говорили ему: "Есть нужды народа". Он отвечал: "Я
сделал для него все, что мог". Говорили: "Есть нужды земли". Гневался и кричал:
"Потом, когда настанет весна. Разве я один во всей земле или меня заменить
некем? Сказано: будьте за меня, так и будьте".
Правда, он и охотился. А как же! Зима длинная, может, для того, чтобы каждый мог
наверстать упущенное в теплое время года, когда тяжестью ложились на плечи
повинности. Волот зазывал мужей в Соколиную Вежу погостить, сам не чурался
гостеванья. А где гости, там и охота, веселое застолье и веселые беседы. В одном
не мог отказать себе: дома или в гостях - везде бывал с Миловидкой и не скрывал
от друзей гордости за свою Миловиду. У кого еще есть такая, как у него? Кто мог
похвалиться такой, как она?
Подошел, сел около нее, ожидая, как награды, мягкого и приветливого взгляда.
Ждал и улыбался своим мыслям.
- Хочу поехать в поле, посмотреть нивы.
- А это надолго?
- Если с тобой, можно и надолго.
- Ой, нет, - застыдилась Миловидка. - Мне уже не вольно разъезжать. Могу
навредить нашему княжичу.
Помолчал, радуясь, и сказал:
- На днях поеду в Черн, привезу бабку-повитуху.
- Бабку, может, еще и рано.
- Не рано. Видишь, настоящая весна пришла, меня в любой день могут позвать
княжеские дела. Как же я тебя одну оставлю?
- Спаси бог, - просветлела лицом Миловида. - Ты всегда думаешь обо мне заранее.
- Счастлива со мной?
- Да. Не знаю, как будет дальше, а сейчас счастливая, Волот, самая счастливая.
- Вот и оставайся такой, - подошел и приголубил ее. - А я все-таки поеду.
Поле под Соколиной Вежей не такое уж и маленькое. По одну сторону дороги идет
оно под гору и по другую тянется логом и холмом. Есть что объезжать князю, есть
чем и глаз порадовать. Озимые зеленеют буйно, и яровые не отстают. Заяц, может,
и не спрячется еще в них, но птица укроется, и надежно. Греет нежаркое,
приветливое солнце, время от времени выпадает и оживляет посевы плодоносное семя
дождя. Похоже, боги довольны принесенными им жертвами, умилостивились и посылают
благодать свою на просторы окольной земли. А это радует всех, от князя до
смерда, и не только в Тивери. Начнут созревать злаки, начнет созревать и
надежда, что бедам приходит конец, будет где скотину пасти, будет чем себя
кормить. Да, теперь уже будет. Перестанут печалиться от бесплодных дум старики,
не станут смотреть на них смиренно-огромными, постоянно чего-то ждущими глазами
дети. И умерших от голода не потащат уже на костер, словно колоды, сожгут не с
грустью, как жгут что-то ненужное. Потому что уже появилась зелень на лугах,
значит, есть и молоко, есть чем прокормиться каждому, кто сумел сберечь хоть
какую-то скотинку.
Князь, как и обещал, в эту осень не ходил на полюдье, и если знал, как живет его
народ, то знал от других. То ли так увлечен был Миловидкой, то ли понимал: все
равно ничем не поможет людям.
"А чем и правда могу еще помочь? Сказал же: идите и берите все, что можете взять
среди зимы в земле моей. Вот только... Дали ли им взять, не поинтересовался. Разве
теперь поехать и посмотреть, все ли люди пережили зиму? А почему бы и нет? Конь
сам рвется на простор. Миловидка не успеет заскучать. Она больше с маленьким
сейчас, чем со мною".
Повернулся, сказал сопровождавшим его отрокам, чтобы не отставали, и повернул на
стежку, что вела в долину. Гнал коня лесом, потом - лугами, снова лесом и снова
лугами, гнал, пока не выскочил на засеянное поле, а в поле - на поселян. Сидели
при дороге, рвали траву, чистили ее и ели. Большинство - малыши, но были и
пожилые, правда, только женщины.
- Добрый день, люди, - остановился Волот и подъехал к ним.
- Добрый день, - поднялись, низко поклонились женщины.
- Эта дорога выведет нас к веси или к удельному селищу?
- Выведет. За тем пригорком сразу и будет весь.
- А поле это чье?
- Наше, поселянское.
- Из мужей есть кто поблизости?
- В лесу мужи, около ульев.
- Так позовите, скажите, князь желает видеть.
Их было немало. Все худые, изможденные, однако были и такие, кто лишь немного
спал с тела.
- Кто будешь? - указал Волот на того, что казался не таким худым.
- Ролейный староста, достойный.
- Поле это, говорят, общинное, поселянское. А леса? Кому принадлежат окольные
леса?
- Этот - общине, а все остальные - мужу твоему, Вепру.
"Ага, Вепра, значит".
- И что же Вепр, посчитался с волей веча? Пустил, когда была зимой нужда, народ
к перевесшцам, прудам и озерам?
Староста переступил с ноги на ногу, зыркнул на поселян своих, потом - на князя.
- Не пустил, выходит, - понял Волот.
- Я не говорил такого князю. Однако всякий, кто шел брать в лесу властелиновом
или в озере поживу, брал хитростью и ловкостью.
- Ясно. И много людей умерло от голода?
- Немного, княже. Весь заставила всех, кто имел нетельную скотину, передать ее
общине на откуп, а уж община делилась с голодающими этим, пусть и небогатым,
приобретением.
Вон оно что!
Помолчал, пристально вглядываясь в старосту, мужей, которые стояли по обе
стороны от него, и уже потом спросил:
- А теперь как? Поля все засеяны или есть такие, что остались пустыми?
- Есть, княже. Чем могли засеять те, у которых, кроме кучи детей, ничего не
осталось?
- А община? А имущие мужи? Неужели не могли одолжить?
- Всем не могли, достойный. Уповаем на то, что урожай дадут засеянные нивы,
тогда и от беды избавимся.
"Негоже оставлять сейчас Миловидку одну, - думал, пустившись в обратный путь,
князь, - но не время и отсиживаться около нее. Должен вернуться к своим
княжеским обязанностям, а значит, и в Черн".
Когда въехали на подворье Соколиной Вежи, окончательно утвердился в этой мысли,
потому что его ожидали мужи от Стодорки.
- Что случилось?
- Если не случилось, то может случиться, княже. Прибыл из Маркианополя посланец,
велел передать тебе, чтобы был готов ко всему: ромеи послали к обрам своих
нарочных мужей.
- Зовут все-таки обринов?
- Зовут. Будут просить их, чтобы пришли и выдворили из Илирика склавинов.
- И это все?
- Очень может быть, говорил еще, что обры станут потом в Подунавье щитом между
славянами и ромеями.
- Гм. Ну что ж, обедайте, да и поедем вместе в стольный город наш.
Возвратясь в Черн, осмотрелся Волот и заметил: не в зимней охоте мужи Власт и
Стодорка видели усладу, старались быть достойными княжеского доверия и надежды
и, судя по всему, достойно заменили его на престоле. А это - приятное известие.
Немало народу набрали в дружину, пользуясь голодом, позаботились и о броне для
них, и о яствах.
- Хвалю, братья, - расчувствовался князь. - Хвалю и радуюсь. Если бы вы знали,
как это вовремя! Если бы знали! На народ тиверский сейчас надежды мало. Слишком
он обессилел после голодной зимы. А нам надо спешно строить новую линию
крепостей.
- На кручах днестровских?
- Главное - там, где подходят к реке горные дороги и где больше всего возможна
переправа обров, если пойдут к Дунаю.
- Князь станет им на пути?
- Там видно будет. Может, позволим пройти через нашу землю и забудем, что шли. А
может, и нет. Все будет зависеть от того, какие у них намерения. Чтобы не жалеть
потом и не казаться слишком уступчивыми, нужно сейчас готовиться к встрече с
этим неведомым нам народом. Бери, Власт, воинов, бери все, что им нужно, и к
делу. Возводи вежу-твердь и знай: если что, тебе доведется и оборонять ее.
Власт не очень-то обрадовался этому повелению, однако и возражать не решался.
- А ты, Стодорка, - не давал долго раздумывать воеводе Волот, - разыщи в Веселом
Долу или в Придунавье Вепра и передай ему, чтобы был готов к этому же в
Холмогороде. Обры и на него нацелятся, непременно. Я же позабочусь тем временем
об обороне Тиры-Белгорода, дам знать о ромейских силах князю Добриту. Успеем ли
сделать все, что должны, не ведаю, но строить нужно, и немедленно.
Поселяне ни тогда, ни позже не ведали, что беспокоит князя и его рать. У них
свои заботы, у них свое на уме. Да и зачем настраивать себя на худшее? Весна
день ото дня становится краше и приветливей, по всему видно, обещает благодать.
А что еще нужно поселянину? Ласково светит утихомиренный жертвами Хорс, над
Тиверью небо чистое и голубое. Если и затягивается тучами, то ненадолго.
Погремит, погрохочет, напоит землю щедрым дождем - и снова проясняется, снова
звенит в высоте многоголосое птичье пение. И ложилась на сердце такая радость от
этого пения, от воздуха, который после дождя наполняется запахом поля и леса,
земли и солнца, идешь - не хочется идти, едешь - не хочется ехать. Хочется
бесконечно вдыхать медовые запахи земли и раствориться в них.
- Хвала милостивым богам! - становится лицом к солнцу и молится своему огненному
господину земледелец.
- Хвала милостивым богам! - подставляет тот же земледелец свое лицо под струи
дождя и радуется-уповает на щедроты бога грома и молнии. - Слава и хвала! Слава
и хвала!
Больше всего забот сейчас на огородах. Только пробились к солнцу первые всходы,
их уже нужно оберегать от сорняков, дать росткам свободу в земле, а значит,
лелеять ее, чтобы хорошо плодоносила. Вот и копается народ, обихаживает добро
свое и воздает хвалу богам. Все, казалось, идет к урожаю, значит - к добру. Кто
же мог подумать, что надеяться на божью благодать и верить в нее преждевременно?
А случилось.
На рассвете вышли поселяне в поле, уверенные: сегодня, как и вчера, ожидается
погожий день. С ночи выпала обильная роса, а когда выпадают щедрые росы,
улыбается утреннее солнце - быть ведреному дню. Он и не обещал ничего плохого,
по крайней мере до полудня. Зато к вечеру небо вдали потемнело, и эта темнота
угрожающе приближалась.
- Буря, что ли? - предположил кто-то из молодых.
- В такую пору и в такой день?
Не долго гадали, что это может быть. Туча грозно надвигалась и не замедлила
принести с собой разгадку. Сначала сели на злаки и забегали по ним не каждым
замеченные отдельные пруги, за ними - вторые, за вторыми - третьи. Саранча! Она
жадно набросилась на зелень, все громче слышался треск, с которым она уничтожала
побеги. Теперь уже ни у кого не оставалось сомнений: страшная беда свалилась на
головы тиверцев. Кто-то хватал метлу и призывал, надрываясь, своих родичей,
чтобы не теряли времени, а гнали чем попало эту напасть. Другие переживали не
так за огород, как за поле, и во весь дух мчались туда.
- Боги, - молили, - спасите! Боги, заступитесь!
А боги молчали. Они и сами, наверное, были озадачены тем, что происходило на
земле: саранча летела тучей, застилала собой небо.
Никто не желает себе худого, вот и те, кто бежал в поле, все еще надеялись; а
может, саранча пролетит стороной и не зацепит их поля? Смотришь, не сядет здесь,
а полетит дальше?
Но нет, это было всего лишь надеждой, вечной надеждой на лучшее. Саранча покрыла
не только поля, но и луга, она не брезговала ни княжескими, ни поселянскими
посевами. Наваливалась тучей и трощила спешно и прожорливо все, что попадалось
на пути.
- Боженьки! - всплескивали руками поселяне, прибегавшие первыми, и цепенели от
страха. Потому что понимали: сделать ничего нельзя. Там, где хозяйничала
саранча, оставались лишь одни стебельки у корня, а то и вовсе голая земля.
- Это погибель наша! Слышите, люди добрые, это наша погибель! Мы не справимся с
пругами. Сгубят они наши поля, сгубят и нас!
Потемневшими от горя глазами смотрели на этот разор мужи, голосили, присев у
края нивы, жены, за женами - дети, а саранча делала свое: падала на поля тучей и
поднималась только тогда, когда сжирала все без остатка, оставляя после себя
убогую, обезображенную ниву.
Что делать? Где и у кого искать спасения? У князя, у богов? А что даст князь,
что дадут боги, если люди теряют последнее - надежду?
Сидели, горюя, земледельцы, опускались руки у строителей, которые должны были
возводить тверди по Днестру. Не знал, что теперь делать, ремесленный люд.
Заполонила разум и сердце печаль, не изведанная до сих пор, потому что погасла
звездочка-надежда, потому что были уверены: это конец. А если так, то стоит ли
куда-то стремиться? Саранча, говорят, прошла по всей земле, опустошила ее всю.
И именно тогда, когда отчаяние переполнило душу и затемнило разум, где-то, у
кого-то зародилась мысль и пошла гулять эхом по Тиверской земле: сами виноваты.
Зачем сказали тогда на вече: "Все пусть тянут жребий, кроме семьи князя? А если
именно князь и его родня виноваты перед богами?"
- Ой! Кто это выдумал? Кому такое пришло в голову? Да князь вон как повел себя с
народом, сколько добра для людей сделал!
- Сделал, да и пошел тешиться с молодой женой. Всю зиму проутешался. А если в
этом и есть его вина перед богами?
- Заткни рот! Нашел, скажи на милость, вину. Разве боги запрещают кому-нибудь
жениться и быть счастливым?
- Ну это уже недостойно - обвинять князя за брак. Разве молодая княгиня не по
своей воле шла за него? Или, может, несчастлива в браке?
Говорили всякое, но как бы там ни было, а камень брошен, волны родились от него
и пошли кругами. Кто способен остановить их? Катались, катались, будоража народ,
пока не достигли берега и не разбились о него.
- На вече! На вече! Пусть скажет вся Тиверь, как быть с князем! Пусть скажут
старейшины, как жить в своей земле после такого опустошения!
Возвращаясь со строительства крепостей в Приднестровье, князь Волот собственными
глазами видел, чем завершился налет задунайской саранчи. Он не гнал коня, ехал
шагом и думал, покачиваясь в седле. Долго и упорно думал, но не мог остановиться
ни на одной мысли. Не знал князь, как будет жить Тиверь после всего, что
случилось. Когда подъезжал к Черну, мысли враз обо
...Закладка в соц.сетях
