Жанр: История
Синеокая тиверь
...дружинников и прямо светится от
удовольствия, - так сильно набил задницу, что боком держишься в седле?
Дружинники хохочут, а тот, у кого спрашивал Волот, усмехается через силу и
спешит сесть как положено.
- Да нет, княже...
Шутка для утомленных людей - развлечение, а когда шутит князь - и подавно.
Подхватили брошенную для потехи мысль, играют ею, словно малые дети забавляются.
- Он, княже, не так набил, как подпортил дулебскими бобами. Знаю точно, видел,
как в Волыне налегал на них. Не знал, бедный, что бобы для всадника - погибель в
пути.
И снова смех, очередные шутки. Почему бы и не посмеяться, если есть над кем,
если смех - единственная отрада в трудном, изнуряющем походе.
Князь немного утихомирился, набив оскомину на шутках. Не порывался вдаль, не
гнал коня. Но выражение удовольствия не сходило с его лица очень долго.
Старший дружинник Власт заметил это и подъехал к Волоту.
- Пока есть время и случай, хочу посоветоваться с князем, - сказал, поравнявшись
с Волотом. - Что буду делать после возвращения в Черн в дружине тиверской?
Они ехали чуть в отдалении от дружины, а кроме того, сильный ветер если и
подхватил бы слова, то не к дружине, а куда-то в сторону, в дебри лесные.
Поэтому не боялись быть услышанными, говорили свободно обо всем. Власт, правда,
не относился к тем, которые заявляли о себе, как мужи думающие. С тех пор как
Стодорка занял в Черне место Вепра, стал и воеводой, и первым советником у
князя, муж Власт по воле обстоятельств, а может, и личных заслуг оказался на
месте Стодорки - возглавил дружину. Это и поставило Власта в число приближенных
к князю мужей, и все же мужей только ратных: если же разговор шел о делах
общины, Власт или вовсе не приходил, или отсиживался молча. А сейчас вон как
заговорил.
- В поход не собираемся, Власт. - Волот старался быть приветливым и
непринужденным. - Слышал же, переубедили князя Добрита: не то время, чтобы
собирать ополчение и идти на ромеев. Однако ухо нужно держать торчком, а сулицу
острой. Вот и будешь делать то, что делал раньше: заботиться о ратной
способности дружины, а еще - о ее численности. Зима предстоит не из легких, и
желающих избежать голодной смерти будет много. Должен разумно воспользоваться
этим и брать в дружинники только тех, кто пойдет на ратную службу не на время, а
навсегда. Слышишь, что говорю?
- Слышу, княже, как не слышать. Именно о таких и хотел поговорить с тобой. Я
тоже так думаю: голодный люд будет идти и идти к нам. А что делать, если валом
пойдет? Ни пищи, ни брони, ни коней на всех не хватит.
- Подумай хорошенько, может, и найдешь.
- Где, княже?
- С конями проще. Говори каждому, кто будет приходить: приведи с собой коня -
пойдешь в конную дружину, не приведешь - будешь в пешей. Ну, а броню... Это
хорошо, что ты напомнил, друже, о пище и броне. Придется тебе сколотить
несколько ватаг из новобранцев, и одних послать к кузнецам тиверским, пусть куют
броню, других - ловить рыбу в Днестре, пока она пойдет в сети. Как встанет река,
пошлешь этих ловцов в лес - на вепрей, косуль, оленей. Вот и будет доброе
подспорье дружине.
Власт не сводил со своего князя влюбленных глаз.
- Спаси тебя бог за мудрый совет, - отозвался наконец. - Не думал и не гадал,
княже, что ты сразу все рассудишь. Если поступим так, как говоришь, сделаем
большое дело: и людей спасем от мора, хотя бы цвет их - мужей, и дружину соберем
такую, какая в другое время и не снилась бы.
Его искренняя радость, вызванная княжеской мудростью, не могла не порадовать и
самого князя.
- Ну как, есть у тебя теперь дело на осень и на зиму?
- Да, теперь есть.
- Уверен, что справишься?
- В нитку вытянусь, а сделаю, как говоришь.
- Сразу же после возвращения в Черн приступай. Другого решения от меня не жди,
да и меня не будет в Черне. То же самое и воеводе Стодорке передашь.
- А разве князь...
- Я в Черн не поеду. Недалеко от Черна сверну к Соколиной Веже. Княгиня
Доброгнева умерла, обязан быть там и обо всем позаботиться. - Помолчав, добавил:
- Если понадобится мой совет или неотложное дело подвернется, сразу же посылайте
в Соколиную Вежу нарочного.
- Будет сделано, княже. Так и передам Стодорке.
- И еще вот что, - вспомнил Волот. - Пойди, как приедешь, к княгине Малке и
скажи ей: князь хочет знать, что с сыном, как он. Ответ сразу же пришли мне в
Соколиную Вежу.
Волот пристальнее и внимательнее посмотрел на Власта и доверительно сказал:
- Я, между прочим, возлагаю на тебя, Власт, и эту заботу: смотри за сыном. Он в
твоей дружине, под твоей рукой ходит, сделай так, чтобы не оступился где-нибудь.
Как только до Веселого Дола донеслась весть, что в жертву Хорсу приносят красную
девицу, Людомила Вепрова настояла на своем и не пустила Зоринку на это зрелище.
"Мало интересного, дитя. Не нужно тебе быть там и видеть все, что будет
происходить". Не хотела Зоринка слушаться мать - весь народ идет к капищу Хорса,
а если идет народ, значит, недаром. И все же вынуждена была покориться. Как
поедет в Черн без челяди, без защиты в пути? Когда же поселяне, которые шли
через Веселый Дол, рассказали ей, что в жертву богу принесут Ласкавицу из
Колоброда, и мать не смогла удержать. Улучила минуту, вывела за ворота коня - и
только ее и видели. Пригнулась к луке и, словно буря, понеслась опушкой, а там
лесом. "Неужели это правда? - спрашивала себя. И не хотела верить. - О боги!
Возможно ли такое, чтобы жребий пал на Ласкавицу?"
То ли боялась Зоринка, то ли не могла поверить слухам. Ой, горе какое, жалость
безмерная! Такой веселой красавицы ненаглядной не станет. Как же так? Почему?
Боги всесильные! Всего лишили вы Зоринку: не в радость ей стала жизнь в Веселом
Долу, не может соединиться с Богданкой и не надеется, что когда-нибудь ее
отдадут за него, теперь забирают и Ласкавицу. Разве справедливо? Девушка эта
стала для Зоринки единственным утешением, опорой и надеждой в жестоком мире.
Ласкавицей прикрывалась она в Колоброде от отрока-нелюба. Родители радовались,
что дружба Зоринки с Ласкавицей станет тем мосточком, через который Зоринка
подаст руку ее брату. А она думала и надеялась на другое: Ласкавица убережет ее,
Ласкавица не только отрада для истосковавшегося по доброму слову сердцу, она -
спасение.
И вот на тебе: боги забирают Ласкавицу.
Чувствовала себя, как на угольях, добравшись к капищу и очутившись среди толпы.
Силы почти покинули ее, пока ждала. А дождалась, холод заполонил сердце: в
сопровождении старух и княжьих мужей шла все-таки Ласкавица.
Лучше бы не видеть всего, что произошло. Девушка не хотела идти в шатер. А там
закричала таким страшным, нечеловеческим криком, раненой птицей выпорхнула из
шатра. А у Зоринки волосы поднялись дыбом. И хотела что-то сделать, и не могла.
Страх сковал ей руки, ноги, лишил дара речи. А пока приходила в себя, Ласкавица
снова предстала перед тиверским народом, только теперь уже не плакала и не
молила о спасении, лежала на носилках бледная, тихая и спокойная. Зоринка уже не
могла смотреть, что будет дальше. Вернулась к привязанному коню - и в Веселый
Дол.
Дома застала только челядь. Никому не пришлось объяснять, где была, почему пошла
против воли родителей. Челядницы проводили ее наверх и уложили, посочувствовав,
что на их горлице лица нет, не иначе, чем-то напугана. Зато когда появилась на
подворье мать Людомила, пришлось выслушать нарекания и попреки. И недостойна она
рода своего, и неблагодарная. Мать вон как о ней заботится, хочет уберечь от
беды, а дочь только то и делает, что сует свою неразумную голову куда не
следует, того и гляди, сама на себя беды накличет.
Выговаривала дочери и плакала. Поэтому Зоринка больше отмалчивалась. Когда же
мать заговорила о хлопотах, не сдержалась, поднялась с ложа и сказала:
- А не кажется ли матушке, что эти хлопоты и заставляют быть такой? Неужели вы
не видите: я не живу в тереме отца своего, а отбываю наказание! Мне не вольно
поехать, куда хочу, не вольно и сердцем избрать, кого хочу.
- Что сделаешь, если так получилось? Думаешь, меня это радует?
- А теперь пусть матушка знает, стало еще хуже: в жертву Хорсу принесена моя
подруга из Колоброда - Ласкавица. Поэтому прошу ни этим летом, ни следующим не
тревожить меня и не хлопотать обо мне. Объявлю траур по Ласкавице, и ни за
Богданку, ни за того отрока из Колоброда замуж не пойду. Слышали, от лета и до
лета никого не желаю видеть!
Прошла одна, вторая, пошла уже и третья седмица, как предали огню хозяйку этого
не такого уж и безлюдного жилища, а Миловида никак не привыкнет к тишине,
поселившейся в покоях княгини, никак не свыкнется с положением, которым
наградила ее покойная. Все идут к ней, кланяются до земли, как не кланялись,
может, и Доброгневе, а потом спрашивают, куда девать овец, которых не стоит
оставлять на зиму из-за нехватки корма, как быть с сыром и маслом, собранным за
лето, с молоком, которое надаивали ежедневно. Вроде как нарочно идут, идут и
спрашивают, идут и спрашивают, а Миловида, удивляясь вниманию челяди, краснеет.
Один раз отговорится советом: "Подождите, приедет князь, он скажет, как быть", в
другой - мучительно колеблется, не решаясь сделать по-своему: "Делайте так, как
делали до сих пор". Знает, это плохо, рано или поздно почувствуют ее слабость и
не станут обращать внимания на ее приказания. "Это не хозяйка, - скажут, - а так
себе, непонятно что", - и будут делать и поступать, как кому на сердце ляжет.
Однако отважиться быть хозяйкой в родовом доме князя тоже не может. Почему-то ей
боязно, откуда-то приходит страх, в сердце поселяется неуверенность, что все
сказанное князем правда. Может и так случиться: потешил сказкой и исчез, покинул
ее, словно сироту при дороге: хочешь - верь, хочешь - нет. Откуда же взяться
вере и уверенности, если слышала только слова, а дела не видела?
Такая печаль ходит следом, такая тревога закрадывается в душу, что сердце
обливается кровью от жалости к себе. А князя все нет и нет. Говорил: "Готовься к
тризне по матери. Я отдам жертву богам и вернусь". А не появился в Соколиной
Веже, сына Богданку, вишь, прислал вместо себя, чтобы проводил бабку в последний
путь, собрал плакальщиц да и сам поплакал перед тем, как предать тело огню.
Богданко и выполнил, что велел князь. Однако делал... делал все так, будто ее,
Миловиды, и нет. Если приказывал, то кому-то, а не ей, если спрашивал, сноватаки
не у нее, а у кого-то. Как же после всего этого будешь хозяйничать, будешь
уверенной, что тебя оставили здесь за хозяйку? Если бы не челядь и не ее
постоянное напоминание о делах, давно бы оставила терем и пошла куда глаза
глядят. Отчего челядь так подозрительно добра и слишком заискивает перед ней? То
ли боятся новой хозяйки, то ли хотят, чтобы ключница Миловидка оставалась в
Соколиной Веже хозяйкой. Вот и сегодня. Встретила Миловидку одна мастерица и не
отпустила, пока не уговорила пойти к ней и посмотреть, хорошо ли, так ли делает:
"Не первый раз шью, - говорила, - для князя, для княгини, их детей. Но то, что
заказал сейчас, совсем другое. Пусть молодая хозяйка посмотрит и скажет: все ли
хорошо сшила. Она была в ромеях, много видела, а это убранство не ромейское ли?"
Ей показали не диво какое-то, всего-навсего корзно. Но сшито оно было не из
тиверских, а из ромейских тканей: верх - светло-синий, подкладка - пурпурная. И
обе ткани такие яркие, так радовали своими красками, что не залюбоваться их
красотой было нельзя. Да и шила, по всему видно, настоящая мастерица. Когда
накинула Миловиде шитье на плечи и поставила перед зеркалом, не только глаза,
уста открыла Миловида от удивления и невольно вырвалось у нее привычное: "Ой".
- Корзно понравится князю, - сказала погодя. - Ваша правда, мастерица, такую
одежду только ромейские императоры и носят.
- Правда?
- Правда. Живого императора не пришлось видеть, а на картинах, в церкви видела.
- Спаси тебя бог, дитя, за доброе слово. Спаси бог! Я давно присматриваюсь к
молодой хозяйке княжьего очага и вот что хочу сказать: если будут на то ее воля
и желание, могу сшить ей наряд к зиме.
- За добрые пожелания тоже скажу: спасибо. Но у меня, мастерица, не из чего
шить.
- Велика беда! Зато у князя есть из чего. Вот, прошу. Пусть госпожа станет к
зеркалу и прикинет, идет ли ей.
Она не обращала внимания на возражения Миловиды, накинула ей на плечи то, чем
хвалилась, и поставила перед зеркалом, а уж как поставила, засветилась вся,
радуясь будущему творению рук своих.
- Ну не я ли говорила? Только такой красавице и годится этот наряд. Не шуба -
загляденье будет. Правду говорю, девушка красная, просто загляденье.
Пока говорила, успела мерку снять с Миловиды. Но Миловидка решительно
воспротивилась.
- Прошу вас. - Девушка отстранила мастерицу, и так решительно, что у той
невольно опустились руки. - Не нужно. Я не заслужила еще у князя ни туник, ни
шуб.
- Так заслужишь! - не уступала мастерица и, казалось, была искренней в своих
намерениях. - Пока сошью, будут уже и заслуги, а будут заслуги, князь похвалит
нас, тебя - за наряд, меня - за старание. Вот увидишь.
Все это правда: благосклонность челяди - большая утеха для души, но и боль в
сердце не покидала ни на минуту. Почему князь пустил о ней в Соколиной Веже
славу как о молодой хозяйке, а сам не едет? Почему?
Что ни день, то тревожнее думалось об этом, а тревога сеяла не только страх,
зарождала и жалость к себе. Куда ей податься, если убедится, что князь хочет
всего лишь ославить ее? На кого и на что надеяться тогда? На Выпал и приют у
тетки или у Божейковой родни? Боже, да там же свои беды и заботы. Разве она не
знает?
Задумавшись, Миловидка не заметила, как задремала, и не услышала, когда и откуда
появились на подворье всадники. Подхватилась, едва уловила краем уха разговор,
узнала голос князя Волота. Кинулась было к дверям, но сразу же и передумала:
разве она может вот так предстать перед ним? Люди добрые! Заснула же и,
наверное, сбила всегда гладко причесанные косы, примяла одежду. Нельзя
показаться перед господином пугалом с заспанными глазами и всклокоченными
волосами. И быстренько двери на засов и ну прибираться, приводить себя в
порядок!
Метнулась, как на пожаре, к небогатому на содержимое сундучку, выхватила самый
лучший свой наряд и стала переодеваться. Спешила очень, но прихорашивалась
старательно. Чувствовала, дрожит вся, знала, может выдать себя этим, но ничего
не могла поделать с собой. Это было выше ее сил - оставаться сейчас спокойной.
К счастью, князь не спешил в терем. И переодеться успела, и причесаться, и к
стене на миг прислониться, чтобы унять свою дрожь. А пришла немного в себя,
снова всполошилась: хорошо ли делает, что стоит и ждет. Волот - князь и, как
князь, привык, что его встречают хлебом-солью, поздравляют со счастливым
возвращением из дальнего пути, а она по клетям-углам прячется. Хозяйка же она,
какая ни есть, но хозяйка!
Вздохнула глубоко и пошла к выходу. Не задерживалась больше. И только распахнула
последние двери, те, что вели из терема, остановилась на пороге как вкопанная:
прямо на нее шел со двора Волот, он уже был почти рядом.
- Прошу князя в хоромы, - приложила руку к сердцу и поклонилась низко.
Князь тоже остановился, задержал на ней потеплевший взгляд:
- Спаси бог. Все ли благополучно в хозяйстве, здорова ли хозяйка?
- Хвала богам, все хорошо. Челядь княжья на здоровье не жалуется.
- Ну и хорошо. Веди тогда в терем.
И проводила, и раздеться помогла, и купель приготовила. Челядницам велела
накрывать в гриднице стол. Носили и носили на него блюда, ставили и ставили
жбаны, корчаги, братницы. Князь ведь не один прибыл, с мужьями и отроками. А еще
позовет ловчих. Сказал, что пробудет здесь долго, не сможет усидеть в тереме,
пойдет на охоту. Когда же и поговорить о предстоящем развлечении, если не за
общей трапезой. Миловида тоже не присела. Смотрела, как накрывают столы,
наливала питье в братницы, чтобы трапеза была не абы какая - княжья.
Видела: князь Волот не спускает с нее глаз. И не хочет себя выдавать
преждевременно, и все-таки смотрит. Это Миловидку смущало, она раскраснелась от
этого смущения, он же словно прикипел к ней очами и уже не отводил их.
- А Миловидка почему не пьет, не гуляет с нами?
- У меня, княже, своя обязанность.
Князь встал, отыскал для нее место в застолье.
- К лешему все обязанности! Гуляет князь, гуляют его гости, должна гулять и
хозяйка княжьего застолья.
- Однако ж...
- Какое еще там "однако"? Знает ли Миловидка, почему я не был на тризне по своей
матери, княгине Доброгневе? Из-за своих обязанностей. Ведает ли, почему
недосыпаю ночей, не знаю радости от воли, весь в ратных заботах и походах, в
мыслях о законе и благодати? Опять-таки из-за обязанностей перед землей, перед
народом Тиверской земли. Не пора ли подумать и о себе, тем паче что я и мужи мои
не просто празднуем удачное завершение возложенных на нас обязанностей, мы
справляем тризну по матери моей, княгине Доброгневе.
- На тризне по княгине я пила, но и с князем выпью.
- Вот и хорошо. Поднимаю братницу, - Волот повернулся к мужам, - за новую
хозяйку Соколиной Вежи по имени Миловида. Слава самой прекрасной деве земли
Тиверской! Слава молодой княгине синеокой Тивери!
- Слава! Слава! - дружно поднялись мужи и протянули к ней наполненные питьем
братнины. Видно было: они разделяют выбор своего князя и рады, что он назвал ее
княгиней синеокой Тивери.
Тишина и покой в Волотовом тереме у леса наступили где-то под утро. Одни ушли,
перебрав хмельного, к своим халупам, других челядь спровадила чуть не силой в
клети. Потом принялись за уборку. Миловида не бралась за черную работу, больше
указывала, что и куда нести, да наводила после того, как вынесли недоеденное и
недопитое, порядок в гриднице. Хмель прибавил ей сил или радость бодрила ее -
работа горела в руках. Видно-таки, радость будила в сердце силу: приятно, что
была в центре внимания всего застолья, что ее принимали не за челядницу, а за
госпожу, тянулись к ней братницами, хвалили и льстили, говорили, знают, сколько
горя пережила, и потому рады, что все позади, что она снова в своей земле, среди
своих людей. Ой, да такого о себе сроду не слышала, такой доброты не видела.
Почему же не быть в руках силе, не играть веселью в сердце, когда в душе
праздник? Если бы могла, весь мир обняла бы, всех наградила бы тем теплом, той
радостью. Заново застелила освобожденный от яств стол, расставила вдоль стен
лавки, а усталости, несмотря на позднюю ночь, не было в помине. До усталости ли,
если в тебе играет-перекатывается веселая волна? Вот расставит все по порядку,
подметет гридницу, тогда уж пойдет ляжет и заснет, если сможет.
Оглянулась, услышала скрип двери и застыла: на пороге стоял он, князь Волот.
- Я за тобой, Миловидка. Время позднее, оставь уборку на завтра.
Не знала, что сказать ему, однако и на зов не шла. Стояла, отрешенная, и ждала.
Да не ждалось Волоту. Оставил приоткрытой дверь и пошел к ней твердым, несмотря
на хмель, шагом. Видел: чем ближе он подходил к Миловиде, тем взволнованнее она
становилась. Раскраснелась, глазами, устами хотела что-то сказать и не могла.
- Может, раздумала, отменила свое решение, с которым шла к покойной княгине?
Может, разгневалась на меня за то, что так долго не возвращался?
- Я не из гневных, дорогой мой князь, - говорила и не прятала, как раньше,
глаз. - Наверное, это и хорошо, что задержался. Было время подумать.
- Правда?
Волот и без объяснений видел, что правда. Не расспрашивал больше ни о чем, не
колебался, а подхватил взлелеянное в мечтах счастье на руки и понес к дверям.
Открывал их сильным толчком ноги и шел дальше, ощущая радость, какой не знал до
сих пор, счастье, какого еще не изведал.
"Моя, моя!" - кричало все его естество, а девушка словно бы услышала этот крик и
попросила:
- Ты же не обманешь меня, князь?!
- Никогда!
- И долго-долго будешь со мной?
- До конца дней своих. Если и уеду по зову земли или народа тиверского, то
ненадолго. Слышишь, счастье мое, все буду делать, лишь бы не оставлять тебя
надолго.
- Я полагаюсь на твое слово и вверяюсь твоей чести.
Недаром говорят: мягче стелешь - тверже спать будет. Миловидка не знала, не
ведала о том, что ее ждет, когда так сладко спала под надежной рукой Волота.
Давно отпели разбуженные рассветом птицы - под окнами терема и далеко за лесом,
поднялось солнце, ночная прохлада уступила место дневному теплу, а в княжьей
почивальне все еще видели сны и наслаждались тем покоем, который дарит утренний
сон. Миловидка проснулась и сразу поняла, что проснулась не сама.
- Кто-то стучит в ворота, - всполошилась и настороженно прислушалась она.
- Ну и что? Там есть челядь, - сквозь сон успокоил ее князь.
- И все же вон как стучат! Я пойду, пожалуй, в свою клеть.
Говорила, пойду, а сама не шла, лежала и боязливо жалась под одеялом. Всем своим
видом умоляла: будь добр, отвернись, дай одеться. Но князь не сразу отогнал от
себя сон и покорился воле жены своей. Только когда стук повторился еще громче и
настойчивее, потянулся сладко и сказал:
- Лежи, я сам пойду, угомоню нетерпеливых.
Он был недоволен: где же челядь, почему его заставляют выполнять и эту работу?
Вышел на крыльцо, остановился удивленный: ворота уже открывали, и первой в
просвете появилась Малка.
Знал ли, что привело ее сюда, или только догадывался, но снова нахмурился,
посуровел.
- Что случилось? Почему так внезапно приехала?
- Может, поведешь сперва в покои, потом будешь спрашивать?
Молча повернулся и пошел. Уверей был: Миловидку уже не застанет, но об этом
меньше всего и думал, а горел желанием отчитать Малку, и отчитать по возможности
язвительней.
- Ну, - остановился перед нею, когда зашли в покои. - Говори, что случилось?
- Боюсь за всех нас, потому и приехала. С каких это пор ты стал обходить свой
терем и семью свою в стольном Черне? Почему приехал сюда?
- А с каких пор Малка забыла, что она княгиня, а не просто жена?
- Разве с таким князем не позабудешь?
Видят боги: не хотел быть слишком резким с матерью своих детей, но что поделать,
если сама напрашивается.
- С каким это - таким? Неужели тебе не ясно: то, что делает и думает князь,
касается только его. Если сказано жене: будь в Черне, присматривай за очагом и
детьми, то и должна быть у очага. Тебе этого мало?
- Наверное, мало, если не спала всю ночь, снялась ни свет ни заря и приехала.
- Ну так довольствуйся этим и возвращайся в Черн.
Малка позеленела от злости.
- А ты... будешь тешиться с другой? Кто она? Как смела?!
- Еще раз говорю: не она - я посмел. На то была и есть моя княжеская воля. Не
надрывай себя и не проклинай, все уже случилось: с сегодняшнего дня моя
избранница - жена моя. Если же хочешь знать, кто она, то знай: Миловида, та
самая девушка, что поздравляла нашего Богданку на пострижинах.
Малка умолкла на миг, широко раскрыв от удивления глаза. Удивлялась или
вспоминала - кто знает. Наверное, вспоминала, а потом враз сникла и прикрыла
лицо руками.
- Пусть я тебе опостылела, - заплакала Малка, - а дети? Богданко места себе не
находит, страдает, сохнет от присухи. Его нужно женить, а ты о себе...
- Успеет. У него еще все впереди. Пусть и думать забудет о Зоринке, найдет себе
другую - вот и будет избавление от присухи. Тебя же и детей своих я не забуду.
Ты там, в Черне, будешь женой и хозяйкой, Миловида - здесь. Сыновья мне нужны,
понимаешь? Поэтому и беру другую, потому и говорю: не вставай на пути, времена
смутные, а Богданко один у нас. Могу ли я полагаться только на одного, быть
уверенным, что с ним уберегу и землю, и народ тиверский?
Еще ниже склонилась Малка, еще горше заплакала. Спасибо, не напомнил вслух, что
она пустопорожняя, потому берет другую.
- Ничего страшного не произошло, - старался утешить жену. - Говорю же, была и
останешься женой. Удовольствуйся этим и иди.
- Мало удовольствия, Волот.
- Что поделаешь? Ты в свое время как в раю купалась, дай и Миловидке
порадоваться.
- Не брак - горе берешь с нею. Разве не видишь, чем полнится земля, до этого ли
сейчас?
- Ничего. Мы все сделали для людей, пусть и люди дадут нам возможность хоть
несколько дней побыть счастливыми. Слышишь, если не вечность, то хоть несколько
дней!
Малка поднялась, вытерла слезы.
- Могу я глянуть на нее? Хоть увидеть: какая?
- Не нужно. Потом, когда привыкнет к своему месту в доме. Она слишком молода,
чтобы вынести сразу все: и счастье-радость, и громы Перуна.
Князь Добрит, видимо, не только сейчас увиделся со славянами, которые живут в
Карпатах и по ту сторону Карпат, он давно общается с ними и, когда произносил:
"Наш отказ от ратного вторжения в земли ромейские не остановит склавинов", -
знал, что говорил. Как только по весне растаяли снега, наполнив реки и море
талой водой, снялись эти славяне с насиженных мест, уютных, но небогатых, и все
вместе, забрав с собой детей, жен, какой-никакой домашний скарб, направились в
земли илирийцев. Всем родом двинулись белые хорваты, словаки, сорбы. К ним
присоединились соседи, к тем - еще соседи, договорились меж собой и выставили
впереди конные полки, а по одну и по другую сторону - пешие, и, увидев, какая у
них собралась сила, пошли и сказали илирийцам: "Не против вас идем походом
ратным, против ромеев, которые заняли земли наши. Вы же как сидели на своих
землях, так и сидите, нам и ромейских хватит".
Первыми забили тревогу правители соседних со славянами провинций - Верхней
Мезии, прибрежной Дакии - и отважились выступить против своевольных склавинов с
находящимся под рукой провинциальным войском. Однако недолго тешили себя
надеждой остановить нашествие. Склавины смяли провинциальное войско ромеев так
быстро, что оно показало врагам империи спину, впереди же войска понесся в
соседние провинции - Внутреннюю Дакию, Дарданию, Превалитанию, а чуть погодя и в
Македонию - страх перед славянами. Говорили, надвигается тьма, неподвластная
разуму сила, от которой гудит и стонет измученная земля, никакое провинциальное
войско не может
...Закладка в соц.сетях
