Жанр: История
Синеокая тиверь
...обры их всех могут миновать, идя вдоль моря, а нас - нет.
- Так, может, договориться с ними, да и дело с концом: пусть идут через наши
земли в ромейские.
- Как так пусть идут? - поднялся во весь свой могучий рост всем известный
Вепр. - Вы хотите, чтобы они разграбили, разрушили веси и городища в низовьях
Днестра, на Дунае? Хотите, чтобы сожгли пристанище, захватили лодьи в Тире,
Холмогороде?
- Лодьи можно поднять вверх по Днестру и разместить в Черне, - ответили ему
старейшины. - А веси и городища низовья поплатятся живностью, и только. Но стоит
ли ради живности рисковать судьбой всей земли? Да и сколько там их, весей и
городищ, в низовье?
- Хорошая мысль, - поддержал старейшину Волот. - Вот только захотят ли обры
ограничиться низовьем? А что, если пойдут по всей земле, забирая скот, разрушая
веси и села, издеваясь над людьми? Лучшего совета, чем хочу дать вам, наверное,
быть не может: вторжение возможно, нужно готовиться к обороне.
Вепр на этот раз не поднялся и не выкрикнул: "Правду говоришь, княже!" Однако
чувствовалось, что доволен тем, что услышал от князя.
- Но все же, - старался не упустить удобный момент князь Волот, - если будем
твердо знать, что обры идут на нашу землю, вышлем своевременно послов и спросим:
чего хотят? Скажут: всего лишь свободного пути через Тиверскую землю, откроем
его и потребуем: должны идти лишь там, где разрешим. Не согласятся или нарушат
договоренность, поднимемся против обров ратью и погоним прочь. Мы не такие
слабосильные, чтобы разрешить кому бы то ни было топтать нашу землю и уничтожать
наших людей.
- Правильно! Пусть знают, что у нас есть сила! - крикнул кто-то из мужей.
Его поддержали и все остальные.
- Слава князю Волоту, слава!
Воинственный дух охватил не только ратных мужей, но и общинных старейшин.
Вознося славу князю, они тем самым одобряли его намерения и говорили:
- Мы с тобой, княже! Пойдем все, и пойдем туда, куда поведешь нас. Пусть будет
единство между князем, его дружиной и воинами ополчения! Пусть сгинут супостаты!
- Мы рады, - поднял десницу старейшина из Выпальской верви, - рады, говорю, что
воля князя и общины едина. Но достаточно ли этого, братья? Поскольку обры хотят
идти на помощь лангобардам, а лангобарды находятся на землях Византии, хотелось
бы узнать, как отнесется к вторжению обров Византия? Что, если недавний враг
согласится быть нашим союзником?
- О том позаботится князь Добрит, а от него узнаем и мы, - поспешил успокоить
всех князь Волот. - На совете князей в Волыне решили, что киевский князь, как
наиболее известный среди ромеев, поедет туда с посольством от всех антов и будет
беседовать с самим императором. Это он берет на себя. Наше дело - позаботиться
обо всем остальном. Так как вторжение падет прежде всего на наши головы, и,
может, в недалеком времени, думаю, необходимо сделать вот что: во-первых, общины
должны созвать и послать князю малое ополчение - по две сотни с каждой верви.
Знаю, - заметил Волот движение среди старейшин, - ныне не то время, чтобы
отрывать земледельца от нивы, а черных людей от ремесла. Да и я зачастил с
повинностями. Но что делать - так нужно. Княжеская дружина и воины ополчения
будут стоять на страже там, где всего скорее можно ждать вторжения. Это второе,
что я должен был вам сказать на совете нашем. Третье относится к укреплению
Тиры, названной недавно Белгородом, и Холмогорода, который построил воевода
Вепр. Именно на эти пристанища направят обры свои силы, когда пойдут в ромейские
земли. Здесь, думаю, и нужно поставить самые надежные наши сотни, а тех, кто их
возглавляет, обязать сделать все, чтобы обры не прошли.
И снова загремела гридница одобрительно, а Волот, воспользовавшись оживлением,
присматривался к Вепру: как он воспринял эту последнюю речь князя? Рад был,
удивлен или возмущен тем, что услышал?
Долго, очень долго скачут всадники вдоль Днепра. Не замечают, как припекает
солнце, не чувствуют весенней прохлады, которая в эту пору более желанна, чем
жара. Дальняя, изнурительная дорога утомила их. Дядька и раньше был неумолим, с
утра до вечера мучил отроков, обучая стрелять из лука, умению соскакивать на
бегу с коня, на бегу садиться (с седлом и без седла), а еще держаться у
оседланного и испуганного коня под животом, если он мчит полем во всю прыть. А
теперь, когда поползли слухи об обрах, и совсем стал непоколебим. Ничем ему не
угодить. Сказал, что не пустит к отцу-матери ни одного отрока - и не пускает,
сказал: пойдем в понизовье, поживете в шалашах, как настоящие воины, - и пошли,
идут и идут берегом, а куда, далеко ли, никто не знает.
- Вон там, наверное, и станем табором, - остановился наконец дядька и показал на
поляну у берега.
- В такой пустыне? - засомневался кто-то из отроков.
- Это еще не пустыня. Видишь, - снова показал рукой вдаль, - лодьи стоят у
берега. А если есть лодьи, значит, поблизости и жилье.
Разбили у рощи три шатра: один - для дядьки, два - для себя, развели, как
водится, костер. Собрались было идти к Днестру по воду, чтобы сварить на
открытом огне суп, да обнаружили, что забыли соль.
- Хорошие же из вас будут мужи ратные, - не удержался от упрека дядька. - Теперь
пусть кто-то варит, другие же разыщут ближайшее жилье, добудут соли у поселян.
На поиски человеческого жилья вызвался идти Богданко, с ним еще двое.
- В лесу одному негоже плутать, - сказали ему.
Посовещавшись, сначала пошли к лодьям: там наверняка должна быть тропа к жилью.
Тропа действительно начиналась у лодей, но вела в лес, и, сколько по ней ни шли,
к жилью не вышли.
- Неужели мы сбились с дороги? - засомневался Богданко. - Может, не заметили,
как стежка повернула в сторону?
Потоптались нерешительно, но все-таки повернули назад, к лагерю. Стоило ли из-за
какой-то соли рисковать и плутать бог знает где? Дядька выслушал своих
разведчиков, и не так был возмущен их неудачей, сколько удивлен.
- Так долго, так далеко, говорите, ходили и не нашли жилья?
- Ей-богу, далеко.
- Гм. Ну, хорошо. Придется есть несоленую пищу. В походах, чтоб знали, и такое
бывает.
Поев, легли отдыхать. Но спали не долго. Дядька разбудил их в тот самый момент,
когда тело блаженствовало в сладком сне и не хотело подчиняться никаким
повелениям.
- Хватит, ребята, хватит спать! Забыли, зачем приехали? Седлайте коней, да
скорей, скорей!
Что тут поделаешь? Стараясь прогнать сон, заспешили к коням, с конями - к реке.
- Здесь, - показал дядька на плес, - будете учиться, как одолеть реку в паре с
конем.
- Такую широкую?
- Зато тихую. Потому что только начинаете осваивать эту науку. Потом и бурные
реки будут.
Первым вызвался плыть Жалейко - сын воеводы Стодорки; за ним - еще один отрок, а
уж потом Богданко с Бортником. Знал, Серый и речную ширь одолеет, и его,
всадника, вынесет. Да и воды он сроду не боялся, а после того, как вода вернула
ему зрение, и совсем был уверен: в реке не утонет.
- Кто не потеряет в Днестре сапог, - шутил дядька, подбадривая мальчиков, - тот
может считать себя настоящим воином.
Дядька тоже взял с собой двух отроков и, повелев остальным оставаться на берегу
и ждать своей очереди, поплыл с ними через речной плес, подсказывая и показывая,
где должен быть дружинник, если хочет управлять конем как нужно, не мешать ему,
а, наоборот, всякий раз подбадривать, давая понять, что он не один в бурной
воде, рядом с ним его хозяин.
Богданко одолел Днестр, однако не все вышло удачно. Он так задергал Серого, что
тот не мог понять, чего хочет всадник, и с середины реки повернул назад. Немало
усилий пришлось приложить отроку, чтобы успокоить и себя, и коня, но все-таки
развернул Серого и заставил плыть следом за теми, что вошли в воду первыми. Над
ним не смеялись, никто и словом не обмолвился о неловкости княжича, но Богданко
видел, какие торжествующие взгляды бросают на него товарищи. Поэтому даже не
присел со всеми, а медленно побрел к берегу.
Не заметил, как приблизился дядька.
- Чем недоволен, княжич?
- Всем.
- Так уж и всем? А если бы не сегодняшняя неудача, если бы сейчас был не здесь,
а где-то по дороге в Черн или Соколиную Вежу, так же переживал и терзался, как
терзаешься сейчас?
Молчит княжич. Соглашаться не хочет, но и возражать негоже. Вот и молчит,
смотрит на быстрину речную, как бы стараясь что-то отыскать в ней.
Перед тем как укладываться спать, дядька снова подозвал княжича к себе. Рядом
стоял и Жалейко.
- Даю каждому из вас по шесть отроков и назначаю старшими над стражей. Ты,
Жалейко, будешь охранять наше стойбище и коней, ты, княжич, смотри за лодьями у
берега и за теми, кто подойдет.
Жалейко воспринял приказ как должное. Всегда так было: встали на ночь - нужна
охрана. Богданко же удивился: почему он должен заниматься этим ночью. Не
удержался и спросил:
- А зачем нам эти лодьи? Чего их караулить?
- Лодьи нам ни к чему, это правда. Нужны те, кто оставил их тут. Очень может
быть, это тати и возвратятся они с тем, за чем отправились ночью. Будь
внимателен, княжич, татьба всякая бывает и тати тоже разные. Потому поручаю тебе
это дело, что знаю: кроме тебя, сейчас некому его поручить.
- Должен задержать их, если появятся?
- Если сможешь, задержи. А будут сопротивляться, действуй, как надлежит воину:
ловко, беспощадно.
- Хорошо.
Богданко был встревожен и обрадован порученным ему делом. Не меньше волновались
и отроки, которые пошли с ним. Тщательно выбирали место для засады, а когда
выбрали, стали гадать, что за тати, куда пошли, с чем возвратятся.
- Узнаем, когда подойдут к лодьям, если не провороним, конечно, - вставил слово
Богданко. - А чтобы не упустить и взять их, если придется, одной засадой не
обойдешься.
- Думаешь, их много будет?
- Наверняка. Лодей две, в каждой по четыре весла. Вот и соображай: татей будет
не меньше восьми, если не больше.
- Как же мы справимся с ними, если их и правда больше?
- Как-то должны справиться.
- Сказал бы дядька раньше, забрали бы весла, и все тут. Ведь они их где-то
припрятали. Может, поищем все-таки?
- Ночью? Ну нет. Их и днем не так просто найти. Сделаем лучше вот что, братья.
Пойдем сейчас и перегоним лодьи в другое место. Тати знают, где оставляли их,
выйдут сюда, к поникшей над водой вербе.
- А что это даст? Пойдут на поиски и найдут.
- Вот и хорошо. Если начнут искать, разобьются на две, а то и на три группы. Нам
только это и нужно. Насядем, приберем к рукам тех, кто останется с ношей, а
потом и остальных.
- Правда твоя! - обрадовались отроки, соглашаясь со своим княжичемпредводителем.
- Вот так мы их одолеем!
Проще всего было бы, конечно, оттолкнуть лодьи от берега и пусть себе плывут. Но
нет. Может случиться, что их снова прибьет к берегу, и совсем недалеко. К тому
же тати пойдут искать прежде всего пропажу вниз по течению. А это не годится.
Так они быстро повернут к вербе и помешают планам поставленных на стражу
отроков.
- Вяжите лини ближе к уключинам, - тихо велел Богданко. - Погоним лодьи против
быстрины.
- Так и думаем поступить. Не первый раз перегоняем.
Было уже за полночь, когда они перепрятали лодьи и вернулись к месту засады. О
сне никто не думал, все были встревожены предчувствием назревающих событий. Но
постепенно беседа начала затихать. Богданко видел, что некоторым уже не под силу
бороться со сном.
- Спите, - разрешил княжич, - а мы с Бортником понаблюдаем. Если тати придут
сегодня, то придут не раньше чем на рассвете.
И наблюдали. Откуда им, молодым и доверчивым, было знать, что те, кого они
ожидали, - выдумка наставника. Услышал, как говорили, что жилья поблизости нет,
усмехнулся: "Плохо же искали, ребятки. А раз так, подкину-ка вам на ночь забот.
Учитесь быть дозорными и смекалистыми дружинниками. А выспитесь днем, ведь
"наука не идет без бука".
Он знал, ничего не случится там, возле лодей, потому и спал сном праведника. А
Богданко и Бортник все наблюдали. Уже и Воз наклонил вниз дышло свое, уже над
Днестром потянуло прохладой, отозвался лес, потревоженный ветром, а княжич все
смотрел перед собой, тихонько переговариваясь с товарищем.
- Может, другие пусть покараулят, - напомнил Бортник, зевая, - а мы вздремнем.
- Хочешь спать?
- Хочу. Смотри, скоро светать начнет.
- А если те, кого разбудим, проворонят спросонья?
- Ну почему же?
- Ладно, - уступил княжич, - буди кого-нибудь, пусть станет на твое место. Я
посижу до утра.
Только сказал это и сразу же замолчал: впереди послышался подозрительный шорох,
а вслед за ним чьи-то шаги.
- Тати! Буди всех скорей!
Их тоже было шестеро. Двое шли впереди, оглядываясь и всматриваясь в заросли,
четверо остальных несли что-то на носилках. В темноте трудно было разобрать, что
именно, да и не это интересовало отроков: ждали, что будут делать тати, как
поведут себя, не найдя лодей на том месте, где оставили.
Богданко подал отрокам знак: ни звука. Видел, тати удивлены. Остановились,
замерли. Потом начали переговариваться, наконец заспорили.
"Уличи, - определил, услышав спор, Богданко. - Зачем пришли на нашу сторону, что
у них на носилках?"
Как он предвидел, так и случилось. Двое пошли на поиски лодий по течению, двое -
в противоположную сторону. Остальные остались караулить ношу. Дозорные княжича,
видя, что татей осталось двое, почуяли в себе боевой дух и не замедлили выказать
его перед княжичем.
- Сидите тихо! - приструнил Богданко. - Подождем, пока отойдут подальше.
Знал: тати в поисках лодей будут идти вдоль реки, не теряя надежды обнаружить
их. В такой ситуации все можно думать: кто-то воспользовался отсутствием хозяев
и погнал лодьи к своему пристанищу; могло случиться, что и они сами сбились с
пути, возвращаясь назад. Впрочем, пусть думают, что хотят, лишь бы подальше
отошли и находились вдали от тех, кто остался с ношей.
- Кажется, пора.
Богданко подал знак Бортнику и, когда тот приблизился, шепнул:
- Бери трех отроков и заходи оттуда, - показал рукой, - а я со всеми остальными
зайду с противоположной стороны. Следи за татями, но и нас не выпускай из виду.
Когда сблизимся, нападем на тех, что остались с ношей вместе.
Обходили и подкрадывались они бесшумно. Почти окружили своих противников, и
вдруг под вербой послышался то ли стон, то ли сдавленный крик... Те, что следили
за ношей, обернулись. Один из них сказал с издевкой:
- Чего тебе, девка? Зовешь на помощь? Зря, тут тебя никто не услышит. Не услышит
и не придет, чтобы помочь. Чуть-чуть потерпи - и будешь там, где надо.
Тиверцы сразу все поняли. Обрушились на татей неожиданно - одни слева, другие
справа - и направили на них мечи.
- Ни с места!
Те остолбенели от неожиданности, на какое-то мгновение утратив способность
соображать, а пока приходили в себя, лишились оружия.
- Кто тут? - Богданко показал на носилки.
Тати тупо смотрели себе под ноги и молчали.
Не стал допытываться, наклонился и вызволил пленницу из корзна, вытащил кляп,
которым забили ей рот.
- Богданко! - вскрикнула девушка с болью и испугом.
Не поверил своим ушам.
- Зоринка, ты?!
Развязывал, рвал на ней путы. Так спешил, словно предчувствовал: если не
освободит сейчас, через мгновение-другое будет поздно, вот-вот возвратятся те,
что пошли за лодьями, и он снова может потерять свою ладу, ту, что была для него
самой дорогой на свете.
- Бортник! - обратился к товарищу, который, как ему казалось, был достоин
большего доверия. - Оставайся здесь и следи за остальными татями. Я с этими, -
указал на пленных, - возвращусь в лагерь. Но сразу же вернусь с подмогой.
Взял Зоринку за руку, расспрашивал ее, как все случилось, где и почему попала
она, дочь Вепра, в руки татей из-за Днестра.
Девушка все еще не могла прийти в себя от страха. Рассказывала, всхлипывая и
глотая слезы, крепко держась за Богданку. Она и сама не знает, как доверилась
незнакомому человеку, но что случилось, то случилось. Кто-то постучал в их
ворота. Челядница вышла спросить, кто и зачем пришел. Ей ответили: "Гость из
далеких земель. Позови кого-нибудь из хозяев. Есть для них хороший товар".
Выслушав челядницу, мать Людомила повелела впустить гостя с товаром на двор.
Сама вышла и позвала ее, Зоринку. Гость кланялся, расхваливая свой товар. Когда
Людомила облюбовала парчу и пошла в терем за солидами, повернулся к Зоринке и
тихо спросил:
- Ты и есть Зоринка Вепрова?
- Да, - подтвердила она.
- Выйди к лесу после, молодец тебя ожидает.
Она не переспрашивала, кто, мол, тот молодец. Во-первых, вышла мать, а вовторых,
она так ждала своего Богданку. Потому и не раздумывала. Дождавшись, пока
гость уйдет, а мать налюбуется досыта обновками, шмыгнула со двора. Сначала шла
медленно, словно прогуливаясь, когда же убедилась, что за ней никто не следит,
побежала. И только когда достигла поляны, где раньше виделись, остановилась,
удивленная. Богданки не было там.
"Ох, - подумала, - кто-то подшутил, а может..."
Снова осмотрелась и поспешила назад: к ней из леса выходили чужие.
- Не смогла и закричать, - рассказывала она Богданке и так смотрела в глаза,
словно молила. - Заткнули рот тряпкой, связали по рукам и ногам и понесли
неизвестно куда. И день несли, и ночь. Потом отдохнули в какой-то халупе и снова
несли. Кто они, Богданко, что им нужно?
- Уличи это, Зоринка, а что нужно им, узнаем после.
Дядька, услышав клич Богданки, быстро проснулся, но никак не мог понять, о чем
толкует княжич.
- Какие тати? Откуда им взяться?
- Взялись, учитель.
- Напали на лагерь?
- Да нет, пришли к лодьям с плененной девушкой. Мы взяли двоих, остальные
подались на поиски лодей. Оставляю этих вам, сам за теми пойду. Но чтобы взять
их живыми, дозвольте взять еще несколько отроков.
- Ну нет! - Старый наконец согнал с себя остатки сна и вылез из шатра. - С этими
татями оставайся ты. За остальными пойду я с отроками... О, боженьки! - сетовал
вслух. - Скажи, беда какая. Кто мог подумать, что такое случится?
Днем Миловиде некогда было думать. Обитель хотя и светлая, но жить святым духом
не может. Необходимы пища и питье, нужен мед и тем более нужна одежда для
сестер. А сестер в обители словно мошек. Когда звонят к молитве, не сосчитать их
темных фигур. Поэтому мать-игуменья и печется о том, чтобы обитель имела свои
угодья, а на тех угодьях росло все, что нужно. Зато ночью или в большие
праздники Миловидка остается наедине с собой и дает волю мыслям. Вспоминает свой
Выпал, Божейково подворье в Солнцепекской веси и маму Божейки, когда та отдавала
ей все, что накопила, и просила разыскать и выкупить Божейку. Как же ей теперь
возвращаться на это подворье, что сказать?..
То ли по привычке, то ли себе в оправдание, снова мысленно шла ромейскими
дорогами и старалась понять, где допустила ошибку: когда еще сидела в Выпале и в
Солнцепеке и не знала, как поступить, как помочь Божейке, или когда плыла морем
в Никополь и сбилась с пути там? Ох, если бы знала, что ее путешествие в Верону
напрасная трата времени. Смотришь, и застала бы Божейку живым и здоровым и
выкупила бы.
Где только мысленно не побывала Миловидка, а появлялась возможность выйти за
черту обители, шла только в одну сторону - к последнему пристанищу Божейки в
Фессалониках. Там сошлись все его пути-дороги, там он думал о ней, стремился к
ней, звал ее, пока не случилась беда.
Больше всего притягивало Миловидку море. Если наступал какой-то христианский
праздник, монахини в черных одеяниях спешили в храм, молиться Иисусу Христу,
Миловидка же отпрашивалась в такой день и шла к морю. Потому что ощущала в себе
потребность увидеть его. Такая боль и тоска наполняли сердце, когда слышала шум
волн, словно море и было тем храмом, который принадлежал наивысшему, единственно
достойному веры божеству. Она останавливалась перед тем храмом, однаединственная
на всем побережье, и жаловалась-исповедовалась волнам.
Разговаривала с ними, а они не утешали, молчали, с шорохом накатывались на
берег.
Наплакавшись вволю, Миловидка однажды вспомнила: она так и не побывала у
навикулярия, не увиделась с той, что погубила Божейку. А должна собственными
глазами увидеть, какая она, пусть посмотрит и на нее, на Миловидку, ту самую
антку, которую Божейко не захотел ни на кого променять. Может, госпожа
разгневается и выгонит, не захочет видеть, как было один раз, а может, и нет...
Сегодня самый большой христианский праздник - Пасха. А в этот день все
христосуются и становятся добрыми. Да, и богатые, и бедные - все христосуются,
все сегодня - братья и сестры.
Миловидка пошла в город. Уже и на ту улицу, где живет навикулярий, повернула, но
до его подворья не дошла. "Хорошо, если хозяин сейчас в море, - подумала, - а
если дома? Пасха - вон какой праздник... А если так, не смогу я увидеться и
поговорить с женой навикулярия, Феофил не допустит".
Постояла, постояла Миловида и снова возвратилась туда, откуда пришла, в
христианскую обитель.
Думала-гадала, как подступиться к той вельможной губительнице, и надумала: если
не схитрит, ничего у нее не выйдет. Мать игуменья сама или через сестер своих
часто обращается к богатым вельможам за помощью, просит поддержать ради Иисуса
Христа убогую женскую обитель. Вот Миловидка и выдаст себя за одну из сестерпопрошаек.
Подойдет к воротам и скажет челяди: "Я из святой обители. Матушка
игуменья прислали к госпоже. Попросите, пусть будет так добра и выслушает меня".
Приглядывалась внимательно к повадкам сестер, что ходили в мир, ухитрялась пойти
то с одной, то с другой. Уже знала, видела: и как одеваются посланцы матери
игуменьи, и что говорят, когда стучат в ворота, разговаривают с челядью, как они
заходят в хоромы и беседуют с хозяевами. И когда сама постучалась в ворота
навикулярия, не допустила ошибки. От соседей знала одно: хозяина дома нет, он в
далеком плавании. А предстала перед холеной и не намного старше себя госпожой,
забыла, что она пришла с просьбой от матери-игуменьи. Смотрела на нежную и
красивую жену навикулярия и молчала, чувствуя, как лицо заливает горячая волна.
- Сестра, мне сказали, что ты из святой обители? - услышала тихий, то ли
сочувственный, то ли встревоженный голос хозяйки.
- Да.
- Матушка игуменья - моя далекая родственница, - сказала госпожа. - Правда, так
случилось, что мы... что она отреклась от суетной мирской жизни и отдала себя
служению веры Христовой, с тех пор мы, считай, и не виделись.
- Мать игуменья велели кланяться вам, достойная.
- Спаси тебя Бог.
Она была так печальна и красива, что Миловидка невольно на нее засмотрелась.
Нескрываемая мука и печаль светились в ее глазах. Похоже, эта женщина только
внешне выглядела холеной и изнеженной, а душа ее давно кем-то истоптана. Как
скорбно-умоляюще смотрит на Миловиду, и в словах ее слышится такая глубокая
тоска, словно хочет и не может выплакать все, о чем страдает ее душа.
"Может, тоскует о Божейке? - дала волю своим подозрениям Миловида. - Такая могла
им соблазниться, ох как могла! Навикулярий - противный и жестокий, ко всему
намного старше и, видимо, не любим ею. Божейко же и орел, и лебедь, и сокол
против него".
- Мать игуменья еще что-нибудь велела мне передать?
- Нет, - быстро и даже резко возразила девушка и решилась повнимательней
присмотреться к жене навикулярия. "Что же мне делать с тобой? Высказать все или
встать и уйти? Но ведь я так давно хотела увидеться с тобой, так хотела узнать
обо всем, что случилось с Божейкой!"
- Тогда чем обязана...
- Я из-за Дуная, - не дала ей договорить Миловидка. - Я должна была выйти замуж
за раба вашего Божейку. Но не вышла. Ромеи схватили его и повезли на край света.
Пришлось мне идти за ним. Хотела или выкупить его из рабства, или же остаться с
ним. Опоздала. Поэтому я теперь в монастыре, поэтому к вам пришла, достойная.
Хочу знать, за что его покарали так?
Удивительно, но не гнев и ненависть слышались в ее голосе, а боль и тоска. А еще
мольба. Нет, не та мольба, которая рвется из обиженного, готового на все, даже
на холопскую угодливость, сердца. В ее голосе была и уверенность: я - раба той
большой любви, которая зародилась на пути из Черна в Выпал, однако не твоя раба.
Слышишь, всемогущая госпожа, не твоя! И не смотри на меня, как на рабу свою.
Забудь хоть на час, что мы неровня, что тебе достаточно кликнуть челядника - и я
окажусь за воротами. Будь добродетельной и знай лишь одно: мы - битые, узнавшие
горькое горе люди, должны помнить: ничто уже не властно над нами! Слышишь,
ничто!
Наверное, все, о чем думала, что лежало на сердце, сказала взглядом, и жена
навикулярия не осталась равнодушной к этому взгляду. Не нахмурилась и не
отвернулась, смотрела и смотрела на нее, дивчину из далекой Антской земли.
Краска смущения проступила на ее лице так явно, что и самой Миловиде стало не по
себе.
- Божейко... - припомнила госпожа. - Как же, я знала Божейку. Такой синеокий и
белотелый... так пригож собой, что ему и не пристало быть рабом.
- Тогда за что, спрашиваю, его покарали? Не за то ли, что слишком пригож?
Жена навикулярия и совсем запылала и хотела что-то сказать - и не могла.
- Если невеста Божейки пришла к нам, - заговорила наконец, - то, наверное,
знает, что случилось и почему.
- Что случилось - знаю, а почему - никак не возьму в толк. Да и можно ли знать
все, тем более из чужих уст? Люди всякого наговорят.
Доверие породило доверие, и жена навикулярия справилась со своим смущением.
Хотела даже встать и подойти к невесте Божейки, но в последнюю минуту сдержала
себя и ограничилась тем, что протянула к ней руки.
- Верь, девушка, - промолвила тепло и искренне, - вины моей в этом нет. Я добра
ему желала, твоему Божейке. Видела, как мучается в железе, хотела облегчить ему
участь - сделать слугой в доме, а мучитель мой, навикулярий, усмотрел в той
добродетели лихие намерения и погубил молодца. Так надсмеялся над ним и надо
мной, что если бы не страх, что понесу кару за самоубийство на том свете, пошла
бы за Божейкой и бросилась бы в море. Это не просто подозрение и недоверие - это
позор перед всеми Фессалониками, на весь христианский люд позор!
Говорила она с такой болью и горечью,
...Закладка в соц.сетях
