Жанр: История
Синеокая тиверь
...удий догадался, что его разбой будет наказан, и вывез
пленных подальше из Фракии, а император прислал корабли и забрал свидетелей
Хильбудиева позора. Но как должен был он, Волот, поступить? Не говорить, что
знает, где пленные? А как он помог бы пленным? Если бы промолчал, послы
императора вообще не приехали бы в Маркианополь.
Словно назло, и небо не обещало ясной погоды. Хмурилось и прижималось к воде,
суживало горизонт. А с небом хмурилось и море.
- Снова буря собирается? - обернулся князь к кормчему.
- Скорей дождь или буря с дождем.
- Это еще хуже.
- Такая буря и такой дождь не продолжаются долго. Зато крутит тогда, словно черт
колесом.
Пока что ветер был несильный и дул с запада. Это замедляло ход лодьи и
отодвигало встречу послов с родным берегом. Однако кормчий не спешил говорить:
"На весла!" Кто знает, что будет впереди, возможно, весла станут единственной
надеждой на спасение. Если ветер будет крутить и рвать паруса, словно
сумасшедший, их придется спустить, идти на веслах и ждать, пока утихомирится. А
настанет полная тишина - снова придется грести.
Присматриваясь, Волот приметил в лодье Миловидку и загляделся. Сидела она в
стороне от всех, куталась в вотолу, которую ей дали лодочники, и думала нелегкую
девичью думу.
Подойти к ней и развлечь? А чем развлечь?.. Божейку не освободили, да и Выпал
сгорел дотла, там тоже невеселые дни ожидают ее.
Как капризна и непостижима доля людская... Мог он подумать, когда видел эту
девочку у Богданки на пострижинах, что встретит ее в далекой и чужой Мезии?
Слышал от всех, кто стоял рядом с сыном: "Какая красавица! Вот такую бы княжичу
в жены, а не только в величальницы". И радовался, что величает такая. Слышал,
как Малка, упустив эту сельчаночку из виду, тревожилась и говорила: "Какая
девушка, Волот! Если бы и счастье нашему княжичу было такое светлое и ясное, как
она". И снова радовался, меньше всего задумываясь над тем, чья это девушка,
встретится она с ним или нет. Сказал бы кто-то ему, что случится такое,
помешанным назвал бы или злым колдуном.
Бедняжечка... И лада своего потеряла, считай бесповоротно, и дом в Выпале не
найдет наверняка. Говорить или не говорить, что произошло с Выпалом? А если
поспешит? Кое-кто из выпальцев остался жив. Вдруг среди тех и ее родные? Плывет
она и, наверное, надеется увидеть их, верит, что возвращается к маме, а значит -
к счастью.
"А может, сказать все-таки, что случилось с Выпалом? Иначе уйдет и затеряется
среди людей. Куда денется, куда голову приклонит, если в городище ни
родственников, ни жилья? Пусть бы приходила и была при Малке служанкой".
Волот даже вздрогнул от такой мысли: ему жаль Миловидку, он не хочет, чтобы
уходила от него? С того мгновенья, как увидел ее там, в беде, не перестает
думать и заботиться о ней.
"Однако не только же я, - оправдывался сам перед собой Волот. - Борич тоже
заботился, и без всякого умысла... Так и сказал: "Не для того освободили ее из
неволи, чтобы снова сделать обездоленной. Понял, какая беда ожидает наделенную
божественной красотой рабыню, и выкупил. Женщина создана богами для того, чтобы
приумножать род людской. А эта даст красивых сердцем и телом. Так почему бы и не
позаботиться о ней. Много ли таких, как она, на свете?"
Волот не удержался, снова скосил глаза на Миловидку и заметил сразу, что и она
смотрит на него. Не вопросительным, нет, грустным и умоляющим взглядом.
- О чем-то хочешь спросить, девушка? - шагнул князь и сел с ней рядом.
- Все о том же, княже: неужели нет и не будет спасения для тех, кто остался у
ромеев?
Князь молчал, раздумывая: говорить или не говорить?
- Византийский император обещал прислать к нам своих послов. Будем требовать,
чтобы возвратили пленников. Он не хочет войны с антами, вот и должен будет
прислушаться к нашим требованиям.
Ночь застала их в море и слишком далеко от родной земли. Да и темная, по всему
видно, будет. А в темноте морем далеко не уйдешь.
- Впереди ромейское пристанище Томы, - напомнил кормчий. - Будем добираться к
нему или заночуем на пустынном берегу?
- Мы уже ночевали у ромеев один раз. Лучше было бы совсем не выходить на берег.
- Можно и не выходить. Подойдем поближе к берегу, станем на корчагу, как на
якорь, да и заночуем. А плыть вслепую опасно.
- Так и сделаем.
Обратный путь показался тяжким и длинным. В первую ночь застал их дождь в море и
хлестал до утра, не прекращался до полудня. После дождя настала полнейшая
тишина. Поэтому лодочные гребли и гребли, но вынуждены были все же остаться на
ночлег в море. В устье Днестра зашли только на третьи сутки, и то к самому
вечеру. Все были утомлены, измучены и промокли до нитки. Решили не добираться до
Тиры, а выбрали удобное место и остановились на ночь лагерем. Для послов, князя
и отдельно для Миловиды натянули шатры. Лодочные собрали сухих дров и развели
костер, чтобы обсохнуть до ночи, да и ночью греться, охраняя лагерь.
Чувствовали себя все свободно, вздохнули с облегчением. Хотя до тиверских весей
не близко - межа оседлости шла выше, здесь же были девственные места, - а все же
своя земля, по ней и ступалось уверенней. К тому же лес не везде подходил к
берегу. Зазеленели над лиманами поляны, поблескивали чистой, голубой водой
озерца, и такая первозданная красота и свежесть кругом, которую можно наблюдать
только ранней весной и там, где не ступала нога человека. То ли Волота
взволновал вид окружающей природы, то ли захотел размяться после долгого
плавания, но покинул занятых своими хлопотами делубов и пошел берегом - к
зеленой поляне, понял, что это мокрый луг, и взял поближе к лесу. Шел,
наслаждаясь сверкающей буйной зеленью, торжеством жизни на земле и ни о чем,
казалось, не думал. Но это не так. Если наслаждался, выходит, уже думал... Хорошо
ему здесь, сердце зовет. Куда и зачем - не знает, но зовет. Точит, словно червь
дерево, неудача, что поехал к ромеям и опростоволосился?.. А так ли это? Ну не
возвратил тиверских пленных, обманули его ромеи. Однако и ромеев он припер к
стене. Извинились за вторжение, пришлют послов и возместят причиненные татьбой
убытки, заключат договор о мире и согласии между землями-соседями. Потому что не
хотят разногласий и сечи с антами. Они знают, кто такие анты...
Услышал, как плеснулось что-то в зарослях, и остановился. Первое, что он
увидел, - желтел плес меж ветвей. Присмотрелся - и затаил дыхание: в озере, за
стеной зарослей, купалась девушка. Смеялась от холода или приятного ощущения и
выбрасывала вперед руки, отгребала ими воду. На синей глади озера белело ее
тело, такое упругое и соблазнительное в своей непорочности, что князь
остановился, застигнутый врасплох, так и стоял, не решаясь пошевельнуться.
А девушка не замечала, что она не одна. Чувствовала себя вольготно и привольно;
легла на спину, раскинула по воде руки, смотрела в небо и любовалась облаками.
"Миловида!.." - Князь наконец ее узнал. Какое-то мгновение он не мог решить, что
ему делать. Стоять и смотреть не к лицу - ведь не молодец уже, да к тому же
князь. А подойти не пристало. Миловида узнает, что князь видел ее нагую, и к
стойбищу не придет, а убежит, сгорая от стыда, куда глаза глядят...
Волот дождался, пока девушка окунулась в воду, и пошел, делая вид, что никого
здесь не видел.
А пришла ночь - места себе не мог найти в просторном княжеском шатре. Ложился
спать - не спалось, только то и делал, что переворачивался с боку на бок;
садился - опять вставал. Словно дивное видение, представала перед взором и
будила воображение та русалка белотелая, девушка божественной красоты. А больше
всего, наверное, тревожило, что Миловида была рядом, в соседнем шатре, может,
она спала, а может, и нет... Ночь еще не поздняя, может, тоже думает о нем?
"Не для того освободили ее из неволи, - в который раз вспоминал князь Борича и
его мудрость, - чтобы снова сделать обездоленной. Понял, какая беда ожидает
наделенную божественной красотой рабыню, и выкупил ее". А он, князь Волот,
пожалеет ли тем, что не скажет правды о Выпале и о Божейке? Вывезти-то из ромеев
вывез, а куда и для кого привез? Выпал сожжен, родители, может, изрублены, а
ровесников ее угнали в чужие земли. Конечно, на такую кто-нибудь найдется... Вот
только кто он будет? И почему князь должен везти эту красивую девушку для когото?
Говорил уже и еще раз скажет: такие, как Миловида, созданы богами, чтобы
приумножать род людской, производить на свет прекрасных душой и ликом молодцев.
Или ему, князю, запретит кто-то взять вторую жену? Если его осудят, объяснит
любопытным: "Я хочу, чтобы в Тивери было кому сесть на княжеский престол, чтобы
были у меня сыновья-соколы, те, что станут оборонять землю от татей из чужих
краев. Это - та, что родит их, продолжит род Волотов и славу Волотов..." Малка
будет против? А кто будет ее спрашивать, если она не способна рожать?.. Как он,
князь, захочет, так и будет. Да и мать Доброгнева благословит на это. Она знает,
каково было Волотам, когда погиб муж ее, князь Ярош, а со временем - и старший
сын. Вся надежда была потому на него, Волота, как ныне - на Богданку. Стоит ли
колебаться, если так?.. Миловида девушка умная, должна понимать, чего хочет от
нее и что даст ей князь: не рабыней и служанкой - властительницей земли
Тиверской станет, будет у нее муж, князь-повелитель, свой очаг и свой терем в
Черне.
Князь поднялся, даже вотолу набросил на плечи, но дальше шатра не пошел...
"Что я скажу ей? - остановил он себя. - С чего начну разговор? С безысходности,
в которой она очутилась, с правды, которую рано или поздно должен сказать? Но
правда убьет девушку. Могу ли после этого говорить о любви и о своем желании
сделать ее счастливой?.. А сказать должен сейчас. Там, в Черне, пожалуй, не до
Миловиды будет, там, может, он не успеет оглянуться, как ее след простынет".
И хотел, и не решался подойти к шатру вывезенной из плена девушки. Правда, ночь
не такая уж и поздняя, однако девушка столько недосыпала, столько натерпелась
страха за те тревожные дни. Недаром же плескалась в озере, пользуясь тем, что
рядом ни души.
Чтобы не быть в одиночестве, князь подошел к страже.
- Кто? - спросили неожиданно и не там, где ожидал.
- Князь. Сторожишь?
- Да. Ночь словно воронье крыло, ничего не видно. Нужно смотреть и смотреть в
оба.
- Сторожите. Земля эта хоть и наша, все же незаселенная. И тати, и ромеи могут
появиться.
- Для того и костры загасили, княже. Чтобы не привлекли никого.
Волот помолчал и уже тогда, когда собрался идти, сказал сторожевому:
- Снова дождь, наверное, будет. Совсем обложило небо.
Возле шатра Миловиды остановился и прислушался. Спит, наверное, - ни звука, ни
ползвука из ее походного жилища.
"Разве позвать? Имею ли право делать так, как хочу?"
Сделал шаг, другой и отвернул полог.
- Миловидка! Эй, Миловидка, слышишь?
Молчание. Прислушался - и уловил негромкое, спокойное дыхание.
Спит. Представил себе, какая она там, за пологом темноты, на расстоянии шага,
может, полутора от него, и задохнулся, крепче, чем до сих пор, стиснул полог в
руке. Однако не сдернул и не отбросил его как ненужную преграду.
"Я не соблазнитель какой-нибудь!" - одернул он себя, резко повернулся и пошел к
своему шатру.
Отбросил вотолу в сторону, одетым рухнул на постель. Долго ли так пролежал,
сдерживая свое желание-муку, не помнит. Наверное, долго, потому что, засыпая,
уже не сомневался: не сегодня, так завтра, а будет, как захочет. Спал крепко и
не сразу услышал, что из-за гор налетела буря, затрепетал шатер. Вскочил, увидел
несущиеся по небу черные тучи, как полоснула синим светом молния и ударил с
треском отдавшийся многоголосым эхом гром. А вслед за ним ударил по шатру густой
и шквальный дождь.
Не успел Волот понять, что происходит кругом, снова полыхнула молния, осветив
лиман и лодью в лимане. Снова потряс землю сильный - казалось, совсем рядом
ударило - гром.
- О, боженька! - послышался женский голос, и князь сразу догадался, кто кричит.
Кроме Миловиды, девушек здесь не было.
Он бросился к выходу, но сразу возвратился назад, нащупывая в потемках вотолу. А
молнии, казалось, не угасали, они кромсали небо за неплотной стеной шатра вдоль
и поперек, и каждая сопровождалась ударом грома, временами отдаленным, а
временами близким и раскатистым.
Выскочив из шатра, Волот натолкнулся на стену ливня и одновременно на еще более
отчаянный девичий крик...
- Миловида! - Князь рванул полог и очутился рядом со съежившейся, зовущей на
помощь девушкой. - Что с тобой, Миловида?
Словно напуганная коршуном голубка, бросилась она к князю, обхватила руками
крепкую его шею, прижалась и заплакала. Была горячая от сна и такая трепетнодоверчивая,
такая близкая, что князь задрожал обессилевшим от сладостной истомы
телом.
- Успокойся! - утешал ее. - Скажи, почему так испугалась?
- Я боюсь, княже. Кары бога-громовика боюсь! - говорила Миловида и дрожала,
словно лист на ветру. - Слышишь, как гремит... И все вокруг шатра бьет,
прицеливается.
- Ну что ты! - вздохнул он с облегчением, успокаиваясь сам. - Это только
кажется, что все по тебе бьет. Видишь, со мной ничего не случилось. И тебе уже
ничего не будет. Успокойся.
Он обнимал и ласкал ее, словно дитя. Наконец почувствовал: мешает намокшая
вотола, и сбросил ее одним махом с плеча. Сел и Миловиду устроил поудобней.
"Боже Свароже! - говорил сам себе, задыхаясь. - Она вот здесь, на руках у меня.
Льнет, как намокший лист, ищет защиты".
То ли от радости, не понимая, что делает, то ли, наоборот, все понимал и
пользовался случаем, - одной рукой прижимал к себе Миловиду, другой гладил,
успокаивал, словно хотел убедиться, что это не привиделось...
Волот пьянел от девичьей близости, теряя власть над собой. Прижимал все крепче
Миловиду к себе, купаясь лицом в ее распущенных на ночь косах, а потом, ощутив
ее горячее дыхание, начал целовать.
Покорная только что девушка превратилась в дикую кошку.
- Княже?! - крикнула она, стараясь вырваться из его объятий. Не в силах сделать
это, Миловида уперлась руками в лицо князя. Волот отворачивался, но объятий не
ослабил. Он что-то обещал, в чем-то клялся девушке, уверенный, что она не устоит
перед его княжьим словом. Ведь сулил ей не безделицу - золотые горы. Но вместо
послушания и покорности получил резкий и болезненный удар в плечо.
Отпрянул и только тогда понял, что произошло. Защищаясь, Миловида натолкнулась
на притороченный у него к поясу кинжал, выхватила и ударила в плечо, прикрытое
лишь сорочкой. Боли, по крайней мере сначала, не чувствовал, но ощущал, как
расплывается под рукой липкая и горячая кровь.
В свете сверкавших молний увидел, как сжалась в углу перепуганная происшедшим
девушка. Она все еще держала в руках направленный на него кинжал. Желание тотчас
угасло, к сердцу подступила злость и обида.
- Как ты посмела?
- А князь как посмел?
Волота передернуло. Хотел было сказать что пришло на ум в эту минуту, но
опомнился и сдержал себя.
- Я же не тать и не насильник. Говорю: полюбилась мне, хочу, чтобы стала моей
женой. Или, думаешь, просто так шел к Боричу, правдами и неправдами вызволял из
неволи?
- Так и я же ранила не так чтоб сильно...
- Не сильно... Кровь льет, как из вепря. Накинь вотолу и пойди в мой шатер,
принеси сумку кожаную. Там есть полотно, достанешь и перевяжешь мне рану.
Послушалась немедля. И непогоды, казалось, перестала бояться, а гроза откатилась
за лиман, лишь молнии время от времени перечеркивали небо и освещали дорогу к
шатру.
- Сними, княже, сорочку, - велела Миловида, когда приготовила полотно.
- Снимай сама. Ранила так, что и рукой не могу двинуть.
Миловида взялась за край рукава на здоровой руке князя, встала перед Волотом и
осторожно сняла сорочку через голову. Раненую руку освободила последней.
Наложила на рану кусок свернутого в несколько раз полотна и попросила Волота
подержать. Перевязала руку, а с рукой и плечо, и, как казалось князю, не без
сочувствия...
- Что скажу завтра лодочным, послам из Волына? - допытывался у нее, и трудно
было понять, упрекает ли он ее или просто смущен. - Рану нанесла, лицо
исцарапала. И это за то, что спас от позора, вывез из неволи ромейской?..
- Разве князь вывез для того, чтобы спасти от одного позора, а нанести другой?
- Говорю же, полюбилась, хочу, чтобы стала мне женой.
- У князя есть жена, я видела и знаю.
Волот приумолк, задумавшись: как объяснить ей все, такой зеленой еще и чистой?
- Ты не все знаешь о княгине Малке. Когда узнаешь, будешь по-другому думать.
- По-другому нельзя, княже.
- Можно, Миловида, и нужно, - решился он сказать больше, чем хотел бы сейчас
говорить. - Это правда, ты такая желанная, так мне по сердцу, как никто до сих
пор не был и не будет. Но не только потому хочу взять тебя в жены. Малка не
может больше рожать детей. Повредила себя, когда рожала меньшую... А ты вон какая
чудо-девка. Нарожаешь мне сыновей-красавцев и станешь самой любимой из всех жен,
какие есть на свете.
- Непристойные речи говорит князь.
- Почему непристойные? Словно не понимаешь, зрелая уже, не сегодня завтра сама
загоришься желанием любви. Вот и стань моею. Богами нашими клянусь: будешь
первой женой в Черне.
- У меня есть ладо.
- Тот, Божейко?
- Да. Мы поклялись быть в паре с ним. Там, в беде, поклялись, княже.
- А Лада? Неужели Миловидка не поняла: богиня пошла против вашего желания. Это
по ее воле появились в Выпале ромеи, это она сделала так, чтобы вас разлучили.
Ты сейчас на своей земле, на вольной воле, а Божейку повезли из Одеса на край
света, туда, откуда уже не будет возврата.
- Как это повезли? Ведь князь говорил, ромеи не захотят ссориться с антами,
ромеи пленных возвратят...
- Тогда я говорил, чтобы успокоить тебя, сейчас говорю правду.
Склонилась под тяжестью горя и не знала, что ей делать. Перечить? Кричать, что
это ложь, что князь хочет обмануть ее? А откуда ей знать теперь, где правда, где
ложь?
Закрыла лицо руками, склонившись на ложе. И плакала. По-детски тихо и жалобно.
Какое-то время Волот не решался заговорить, давая ей время успокоиться.
- Я потому и пришел к тебе, - сказал он, когда девушка вытерла слезы, - потому,
говорю, и пришел, что верю: ты достойна быть счастливой, ты имеешь от природы
все, чтобы делать счастливыми других.
- Где это счастье, княже?
- Подумай, красавица, и поймешь: счастье рядом. Не Божейко - а мне предназначена
ты... Богиня Лада так решила за нас. Поэтому и говорю: приходи и будь княгиней
Тивери. Я смогу дать тебе, что захочешь. А мне нужно одно - благосклонность
сердца твоего.
Миловида помолчала, потом тихо произнесла:
- Ты не знаешь, княже, Божейко, не ведаешь, какая у нас с ним великая любовь.
Что значат твои обещания против того, что сказали мне глаза Божейки, его ласки и
любовные слова!
Слышать это было выше всяких сил. Но князь не ответил, у него хватило мудрости
не принять обиду.
- Есть и другие достоинства у мужей, кроме очей и ласк. Это хорошо, что веришь,
что умеешь верить. Но подумай и о том, что сказал тебе я: Божейко твой, если бы
он был не отроком, а зрелым мужем, и тогда бы не смог возвратиться оттуда, куда
запроторил его Хильбудий. Разве Миловида не слышала: всех наших поселян вывезли
на далекие чужинские торги, туда, где продают на каторгу, в рабство! А из
рабства возврата нет. На Божейку наденут цепи, прикуют к галере, заставят грести
столько, сколько суждено ему жить.
- Тогда... тогда и мне не будет жизни.
Стал ли воевода Вепр таким бдительным после всего, что случилось на земле
Тиверской, или сторожа случайно заметили княжескую лодью и предупредили его,
только не успели мореплаватели и Стрибожьего камня пройти, а к пристанищу на
Днестре уже спешила снаряженная воеводой челядь. Спешил и сам воевода в
окружении конников.
- Князь Волот и послы возвращаются из ромеев, - говорили любопытным, и
непонятно, чего больше было в этих объяснениях: желаемой радости или
предчувствия беды. Ездили же не в гости к ромейскому императору, горе погнало за
моря и князя, и мужей государственных. А добились ли чего-нибудь?
Паруса уже были спущены, лодья шла на веслах, поэтому и ползла против течения,
словно рак по дну.
- Есть ли среди мужей князь? - спрашивали старшие младших. - Видите ли князя?
- Вроде есть.
Тиверцы становились оживленней, лица их прояснялись.
- С прибытием, князь! С благополучным возвращением, мужи государственные, все,
кто вернулся в родные земли. Как плавалось?..
- Хвала богам, вернулись здоровы. А что земля? Что слышно в земле Тиверской?
- Кроме прошлых, посеянных татями печалей, никакого другого горя или урона земле
Тиверской не нанесено. Все спокойно, князь.
- Спаси бог за добрые вести.
Ратные люди подали князю и послам концы, челядь направилась к лодье, чтобы
вместе с воинами, которые были с князем, навести там порядок.
- Тебе тоже велено идти с нами, - сказали Миловиде.
Девушка не противилась, молча сошла на берег, молча последовала за челядью. Вот
только в походке не было ни радости, ни бодрости. Такая печаль лежала на лице,
словно не ее вызволили из полона и привезли в родную землю, - она стала
пленницей тиверского князя, а значит, и тиверцев.
Сдержанным был и князь Волот. Вепр заметил это и ухитрился стать поближе к
своему побратиму и повелителю.
- Вижу, не многого добились?
- Кроме обещания прислать послов договориться о возмещении убытков, о
добрососедстве, ничего утешительного не везем от ромеев.
- От них и нечего было ждать чего-то другого. - Вепр помолчал, потом добавил: -
А я тоже не очень утешу тебя, княже.
- Как это?
- На земле, в Черне, на самом деле все в порядке, а вот очаг твой не обошла
беда.
- Что-нибудь с Малкой?
- Да нет. Малка жива-здорова. С Богданкой приключилась беда.
Волот натянул поводья и остановил Вороного.
- Что с Богданкой? Что с ним могло случиться? Упал с коня, покалечился?
- Этого, хвала богам, не случилось! С глазами плохо.
Волот посмотрел пристально.
- И очень плохо?
- Точно не знаю. Златеница будто бы поразила их.
Князь видел, что воевода не все говорит, да и самому не хотелось допытываться
при людях. Тронул коня. А сердце, чувствовал, защемило и уже не отпускало. Шутка
ли: Богданко, единственный сын, единственная надежда, ослаб на глаза! Что же
будет, если болезнь опасная, если предупреждение воеводы - намек на то, что
должен быть мужественным.
Пришпорить бы сейчас коня, полететь вихрем в Черн - к жене и сыну. Но нет, не
может князь уподобляться поселянину, у которого собственное чадо - вершина
забот, всему начало и всему конец. И терпел, пока добирались до дому, а приехав,
первым делом позаботился, чтобы гостям было удобно и уютно у его очага. И только
избавившись от хлопот, как от вериг, предстал перед Малкой и обратил к ней
тревожный взгляд: что случилось и как случилось?
Малка, обессиленная заботами и страхом перед болезнью сына, тем, что не сдержала
данного мужу обещания, упала перед ним на колени и прижалась, плача, к ногам.
- Негоже, княгиня, - решительно поднял он ее, - так низко падать. Говори, что с
Богданкой?
- Несчастье, княже, - простонала, захлебываясь слезами. - Он... ослеп!
- Что?! - крикнул не своим голосом князь и так тряхнул Малку за плечи, что та
стихла враз и посмотрела на мужа полными слез и страха глазами.
Устыдился Волот своего крика и, не зная, что делать в таком отчаянии, оставил
жену и поспешил к сыну. Видно, страшен был в гневе - челядница поднялась с
лавки, на которой караулила у дверей, и поспешила навстречу.
- К сыну нельзя, княже, он спит.
Не ожидал, что ему преградят дорогу, нахмурился. Подумав, пришел в себя,
поостыл, молча повернулся и пошел туда, где оставил Малку.
Он не кричал уже и не расспрашивал, а, обессиленный, опустился на лавку, сидел и
слушал, что рассказывала жена о беде сына.
Да разве она хотела этого? Думала ли, что такое может случиться? Ездил мальчик
верхом, как ездят все, начиная ратную науку. Тепло пришло на землю, а с теплом -
радость и благодать. Кто ж удержится в такую пору от желания почувствовать себя
птицей, которая, меряя просторы, парит над землей? Не удержался Богданко,
научившись держаться в седле и управлять конем. Ездил и ездил, пока не
повстречался со злым ветром и не нажил себе горя: ячмень выскочил на глазу.
Дядьке бы обратить на это внимание и отправить отрока к матери, а он махнул
рукой: пустое, откуда пришло, туда и уйдет. А ячмень рос, стал уже вызревать и
мешал Богданке. То и дело он тер больной слезившийся глаз и сорвал болячку.
Ребенок, что с него возьмешь?.. Знал ли он, чем это грозит? Да и кто мог знать,
что такое случится? Вцепилась златеница и ослепила.
- Когда же это случилось? - спросил князь, не поднимая головы.
- Ячмень сорвал на той седмице, а ослеп не далее как вчера.
"Вчера?! - встрепенулся Волот и едва сдержал себя, чтобы не вскрикнуть. - Тогда,
когда небо и землю сотрясали Перуны?.."
- До вчерашнего видел, - продолжала Малка, - а вечером, когда сверкали молнии,
закричал не своим голосом. Я кинулась к нему, спрашиваю: "Что тебе, дитя?" А он
вцепился в меня руками, от испуга слова не может сказать. Только потом, как
пригляделась, поняла: Богданко наш не видит...
Она не переставала всхлипывать, рассказывая, но Волот не прислушивался уже к ее
рассказу. Перед его глазами всплыла вчерашняя темная ночь на берегу
Днестровского лимана, вспомнился надсадный девичий крик, мольба о помощи и все,
что случилось, когда пришел в шатер.
"Это я виноват. Это из-за меня наказан наш сын. О боги! Как же так? Ничего там
не произошло, за что же карать так сурово? Слышите, боги, не было! Я не
осквернил девушки, я..."
"А благословение Лады? - мелькнула другая мысль и заставила оглянуться: это он
себя спрашивает или кто-то посторонний? - Говорила же Миловида: поклялись с
Божейкой взять слюб, и поклялись в тот день, когда землю посетила Лада. Что,
если она благословила-таки их на это? Я посягнул тогда не просто на невинность
девичью - посягнул на благословение богини Лады и этим сотворил богопротивное
дело! О го
...Закладка в соц.сетях
