Жанр: История
Синеокая тиверь
...ре! Похоже, что все так и есть. Что же должен сделать, чтобы искупить
вину свою и спасти сына? Что должен сделать?!"
Он встал, прошел к дверям, от дверей - к окну и обратно. Не знал, куда себя
деть, где утопить досаду, боль, тоску сердечную. А Малка плакала. Иногда тихо,
временами горько всхлипывая.
- Кого-нибудь звали к Богданке?
- Волхва Пипелу.
- И что сказал он?
- Был, как только обсела сына златеница. Говорил, зелье какое-то нужно, а у него
не было. Вот и пошел на поиски. Но почему-то не вернулся, видно, другим упился
зельем.
- Пипела не из тех! - возмутился князь, а почему, и сам не знал. - Старый он
уже, может, заболел и слег где-то. Другого волхва нужно позвать, и немедленно.
Мало ли их в народе, знающих да мудрых?
Он думал, оправдываться она будет, но Малка резко повернулась и сердито
сверкнула заплаканными глазами.
- Не нужно было посылать Богданку в ту сатанинскую науку. Сколько жить буду, не
прощу себе этого. Умереть я должна была, а сына не пустить. Он хоть и отрок, а
все ж дитя... Не знает, где стать, как повести себя. Был бы при матери, был бы и
при здоровье!
- Не то говоришь, Малка! - разгневался князь пуще прежнего. - И делаешь не то.
Слезами горю не поможешь! Зови, говорю, всех, какие есть, лекарей и лечи сына.
Слышала, что велю?..
Малку кое-как угомонил. А вот себя не мог успокоить. Единственное, на что
решился, пошел к Богданке и стал утешать его, сказал, раз отец уже дома, со
своим сыном, пусть не боится, он сделает все возможное и невозможное, а в беде
свое дитя не оставит.
Богданко повеселел. Сначала спрашивал и переспрашивал, есть ли такие волхвы,
которые могут исцелить его глаза, сделать их зрячими. Потом вспомнил, куда ездил
Волот, и попросил рассказать, в каких краях и городах побывал отец, каких людей
встречал. Когда же узнал, что отец стоял перед самим императором Юстинианом, у
него искал себе и народу своему защиту, казалось, забыл о своей беде и с
жадностью слушал рассказы своего отца. Беседовали и радовались тому, что
разговор помог развеять тоску. Но... это только казалось. Настала минута, когда
князь должен был покинуть сына, и снова нахлынуло горе. Ведь обещать - одно, а
исцелить - совсем другое. Нужно ведь что-то делать, чтобы спасти своего
единственного сына!
В тех поисках-раздумьях вспомнил князь о Миловиде. Из-за нее провинился он перед
богами. Может, нужно сначала добиться прощения Миловиды, а уж потом просить
прощения у богов?
Обрадовался этой мысли, поспешил к дверям, повелев первому попавшемуся
челяднику:
- Позови ту, что прибыла со мною из ромеев. Миловидой зовут ее.
Она, очевидно, знала уже от челяди, что случилось в семье князя Волота, и такой
грустной, доверчивой предстала перед ним, что у князя сердце зашлось. Боги, и
этой неземной красоты девушкой он должен пожертвовать ради излечения сына?..
Какая же кара будет большей для него: отречение от Миловиды или слепота сына?
- Скажи, девушка пригожая, ты можешь простить мне то, что было там, на лимане?
Миловида вспыхнула, потупив взор.
- Что именно, княже?
- Ну... мое намерение, мое желание заставить тебя отречься от клятвы, данной
Божейке?
Девушка взглянула, словно желая убедиться, князь ли это говорит, и снова
опустила глаза.
- Простили бы боги, княже, я прощу.
Всколыхнулось сердце от услышанного. Выходит, не только он, она думала то же
самое...
- Спаси тебя бог, Миловида. Ты не только красотой богоподобна, но и мудростью
своей достойна быть среди богов. Я не останусь в долгу, на щедрость твою отвечу
достойной щедростью. Скажи, хочешь побывать дома, увидеть родителей?
- О да!
- Тогда иди. Иди и узнай, как там твой дом и родители.
- Князь только сходить дозволяет?
- Ну почему же? Ты - вольная. Что сердце подскажет, то и делай.
- А как же... Как же быть с тем, что за меня заплачены солиды?
- Забудь о них. Ты большим заплатила. А может, и еще заплатишь. Должен сказать
тебе: не ждет тебя радость дома. Я заезжал, когда отправлялся к ромеям, в Выпал.
Нет твоего Выпала, сожжен... Ну а что с родителями, не знаю, о том сама
разузнаешь, когда придешь туда.
Миловидка словно не могла поверить тому, что услышала, стояла, склонив низко
голову, и молчала.
- Ты сомневаешься?
- Зачем мне сомневаться, если сама видела, как горело наше городище.
- Так не сомневайся, красавица, и в том, что скажу далее. Если никого из
родственников не застанешь в Выпале, если у тебя не будет очага, не обходи Черн
и мой терем.
На этот раз Миловида не спрятала глаз от князя. Только слишком быстро и
удивленно взглянула из-под бровей.
- Князю недостаточно той кары, какую понес уже?
- Кары не будет, Миловидка, если на то будет твоя добрая воля.
Баяны все-таки одолели златеницу травами, но глазам Богданко и травы не помогли:
так и остался незрячим.
Князь ходил хмурый, словно грозовая ночь. И есть не ел, и за княжии дела не
брался. Казалось, и забыл уже, что есть сожженные веси в южных вереях, и есть
люди, оставшиеся без крова после тех пожаров, как есть и обязанность подумать об
обороне подунайских границ земли своей. Малка понимала все это по-своему и
мучилась двойной мукой. Волот только говорит: "Мы все виноваты", - на самом же
деле винит только ее. Ведь дома была, не просто обещание - зарок давала, когда
уезжал: "О детях и очаге не тревожься, во всем будет порядок". И вот - и дитя
недоглядела, и очаг может из-за этого дымом развеяться. Или же сама сгорит в
пламени вины и раскаяния. Спасения нет. Уберечь могло только Богданково
прозрение.
Малка видела: князь сторонится ее, поэтому и сама старалась не попадаться ему на
глаза. И день, и вечер была с сыном, даже к меньшим стала наведываться реже изза
Богданки - полагалась на челядь. За окном буйствовало лето, а Богданко не
такой уж ребенок, чтобы не сознавать, сколько соблазнов таилось за окном. Все
расспрашивает и расспрашивает обо всем и тянется туда, к теплу...
"Может, его отвезти в Соколиную Вежу? - зародилась у Малки мысль. - Хотя бы на
лето. Там и лес буйный, и чистое поле рядом. Дитя будет слышать птичье пение,
вдыхать ароматы цветов и трав, оживет сердцем, окрепнет телом. Да, там ему будет
хорошо. И бабушка утешит словом-сказкой. У нее их столько, что были бы морем -
затопили землю".
Хотела посоветоваться с князем, но вспомнила, каким видела его недавно, и не
решилась.
- Запрягайте коней, - велела челяди, - привезите княгиню Доброгневу из Соколиной
Вежи. Скажите, с Богданкой плохо, ждем ее.
А пока челядь ездила, в Черне отыскались люди, а в земле Тиверской - дела,
которые и князя Волота расшевелили. Первым к нему наведался воевода Вепр.
- Я не тревожил бы князя, - сказал он, - да нет больше мочи справляться с
тиверцами: идут и идут посланцы от погорельцев, просят помощи.
- А как я могу помочь? Разве мало вокруг леса или сами не в состоянии взять?
- Говорят, это горе всей земли, всем и надо бороться с ним. Настанет зима, куда
денутся люди?
Князь слышит в этих словах правду и умолкает.
- Земле Тиверской тоже есть о чем подумать. Доверчивые мы слишком, полагаемся на
частокол вокруг весей, которые именуем городищами, да на добрую волю соседей. А
соседи вон что делают! Вежи надо сооружать в Подунавье, и не хуже, чем у ромеев.
- Я согласен с тобой, но согласись и ты со мной, Волот: вдвоем мы не соорудим
их. Нужно созывать вече. А вече тогда лишь откликнется на наш клич и пойдет
возводить вежи и остроги по Дунаю, когда мы поможем поселянам построить до зимы
избы. Это тот случай, когда нам с тобой не к лицу играть в гордыню, ради
великого можно побыть и малыми.
- Думаешь?
- Да, Волот.
Помолчал и уже потом согласился:
- Тогда созывай вече, только не раньше зеленых праздников.
- Слушаю, княже.
Воевода видел: не слишком-то склонен к разговорам Волот, а к делам и тем паче.
Уходя от него, подумал: надо положиться на время. Зеленые праздники не за
горами, но время есть время, оно свое сделает. А сейчас важно, что Волот
согласился созвать вече, все остальное можно делать без князя, но вместе с тем
его, князя, именем.
Забот хватало: вон сколько гонцов нужно послать во все концы, по всем весям
земли Тиверской с грамотой от князя, скольким нужно объяснить, кого созывать и
на когда. А Волот все не показывался в городе, среди дружинников. И это не
осталось незамеченным.
- Кто бы мог подумать, - шептались между собой мужи, - что горе надломит князя,
что боль сердечная возьмет верх над волей и разумом государственного мужа? Был
уверен в себе, тверд и решителен, а ныне?..
- Горе и тура делает смирным.
Однако Вепр был не так уж далек от истины, полагаясь на время. Перемены в семье
князя произошли все-таки, и не далее первой седмицы. Случилось вроде и немногое:
в Черн прибыла вызванная Малкой княгиня Доброгнева и своей добротой и
приветливостью разогнала сгустившиеся над княжеским кровом тучи.
- Не горюйте, дети мои, - сказала, - и не казнитесь безвинно. Боги милостивы, а
Богданко слишком мал, чтобы прогневить их. Я беру его к себе, буду лечить
травами, утренними и вечерними росами, вот и верну то, что отобрал недуг. И
Малка с девочками пускай едет! Всем вместе, среди птичек полевых и зверюшек
лесных, весело и радостно будет. А утешение не одному возвращало здоровье,
возвратится оно и к Богданке, верьте мне.
И так старалась посеять веру в тоскливом княжьем жилье, словно твердо была
уверена: вернет она зрение Богданке. И уверенность матери стала той каплей,
которая сдвинула камень: она одолела его, Волота, безысходность и сбросила
тяжесть с его плеч. Пусть не совсем, но все же князь немного успокоился и стал
снова похож на себя. Когда же настало время отъезда семьи из Черна, не доверил
челяди, а сам вызвался проводить детей к прадедовскому очагу.
Давным-давно они с братом Остромыслом были не старше, чем сейчас Богданко,
рвались к деду в урочище Дубровник, а больше всего - в Соколиную Вежу, что
высилась над окраинами. Терем у деда не хуже был, чем этот, в Черне: и высокий,
и просторный, а все ж из него не видно всего, что можно увидеть с вежи. Она на
шесть ярусов, втрое выше, чем терем, и крепкая-прекрепкая, из мореного дуба. А
больше всего детям нравилось, что на каждом ярусе вежа имела бойницы и смотровые
окна-щели. Из них просматривалось все урочище, все подступы к нему, не говоря
уже о поле. Какое удовольствие было осматривать, какая радость ощущать себя
воином, который стоит на страже всей земли. А на самом верхнем ярусе дед
Благовест держал своих любимцев - соколов, несколько выводков, и любил охотиться
с ними: в лесу - на куниц и белок, в поле - на зайцев и лисиц, на водоемах - на
уток, гусей и лебедей. Охотился он и на вепря, и на медведя, даже на тура,
однако больше всего любил ловы с прирученными соколами. Поэтому их с братом
сердце больше лежало именно к соколам. И кормили их в самой высокой клети, и
доставали оттуда, только если дед собирался охотиться. Вежа была излюбленным
местом детских игр. Зимой только и было разговоров о Соколиной Веже, о желании
податься туда ранней весной. Поэтому дедово обиталище Дубровник получило свое
другое название - Соколиная Вежа.
Сколько лет минуло с той поры, где только не побывал за эти годы князь, чего не
повидал, а Вежа запомнилась на всю жизнь. И тянет туда, особенно в дни, когда
камень ложится на сердце и появляется потребность сдвинуть его. Вот и виднеется
уже... От Черна до дедова жилья всего десять поприщ, а такие чудеса встают перед
глазами, словно попадаешь в другой мир. Есть здесь широкий дол, поля и поляны
среди редколесья, есть и горы, и небольшие возвышенности над долом. А на тех
возвышенностях - настоящие леса, густые и непроходимые, как говорил дед, зеленые
сторожа Дубровника, потому что скрывают жилье от постороннего глаза. По этому
взгорью и шла дедова, а ныне его, Волота, да матери Доброгневы межа. За ней
другие урочища и другое жилье, дедово же все в зеленой чаще, из которой один
выход - к Черну и к Днестру. Поэтому здесь так уютно и привольно, словно в
Вырае, на солнечной поляне острова Буяна.
Волот знал: Вепр справится с тем, что возложено на него - и вече созовет, и в
дружине будет порядок. Поэтому не очень спешил в Черн, остался на день в
Соколиной Веже, остался и на второй. Слушал детский радостный визг, наслаждался
птичьим пением, и успокаивалось, смягчалось сердце, появилась еще большая
уверенность в том, что матушка Доброгнева не просто старается их утешить - она
верит: не все еще утрачено. А если верит хозяйка древнего обиталища, почему бы
не верить и ему? Она же разбирается в травах, в водах и росах, говорит, не
одному возвратила зрение. Смотришь, заряные воды и утренние росы возвратят его и
Богданке.
Кто знает, остался бы он в Соколиной Веже и на третий день, если бы не примчался
гонец из Черна и не сказал: князя ждут послы.
- Ромейские?
- Нет, Полянские.
- И чего хотят?
- Вепр не поведал, чего хотят. Говорил, пусть едет князь, без князя он не может
с ними беседовать.
В Черне первым делом выслушал Вепра, а уж потом велел челяди приготовить яства и
накрыть в зале столы. Потому как на разговор позвал не только послов из града
Киева, но и лучших людей Черна - тех, кто ходит с товарами в чужие земли, и тех,
кто умеет строить лодьи и пристанища.
От Вепра он уже слышал: возглавляет прибывших полян ратный муж Гудима, тот самый
воевода Гудима, который был предводителем у полян в походе на ромеев еще при
отце Яроше. Остальных не знал, но если учесть, для чего прибыли, не трудно
догадаться - есть среди них и строители, и кормчие, и те, кто стремился побывать
в заморских землях с товарами.
Встреча была теплой. Были и братские объятия, и поцелуи (среди полян, как и
среди тиверцев, немало таких, что знали друг друга), и откровенные беседы, по
крайней мере до тех пор, пока не сели за столы и не начали разговор, ради
которого встретились.
- Князь земли Полянской Острозор, - торжественно начал Гудима, взяв в руки
братницу, - шлет тебе, княже, и всем мужам земли Тиверской свой низкий поклон и
искреннейшие пожелания добра и здоровья.
- Спаси бог, - поблагодарил Волот. - Как чувствует себя князь Киева и всех
полян? Жив-здоров? Твердо ли стоит на восточных границах земли Трояновой?
- Благодарение богам, крепче, чем когда-то. На силу и здоровье тоже не жалуется.
Строит Киев, строит и другие города со стороны степи.
- А что степняки? Правда ли, что ходят уже за Днепр, в Полянские земли?
- Ходить не ходят, по крайней мере ордами, а стоянки устраивают неподалеку. Если
бы не было угрозы вторжения, разве строил бы князь крепости по Днепру?..
Тиверцы согласно кивали головами.
- Вы оттуда, со стороны степи, обороняйте земли славян, мы отсюда, со стороны
Дуная, будем стоять.
Пили за это и провозглашали здравицы, угощались яствами и снова пили. Поляне
знали уже, какая беда постигла тиверцев в Придунавье, и не преминули
поинтересоваться подробностями: что, собственно, произошло и почему?
- А потому, - Волот ничего не утаивал перед своими гостями и союзниками, - что
ромейским воеводам захотелось набить кисы солидами, вот и подались в наши земли
за дармовой добычей. Цена на рабов у них на торгах не падает, берут по двадцать
солидов за голову. А если этих голов тысячи и тысячи, то почему бы не
соблазниться легкой поживой!
- Забыли, выходит, что славяне могут побывать и в их землях.
- Так и есть: забыли.
- А тем, кто забывает, - вмешался кто-то из тиверских мужей, - следует
напоминать, что за татьбу рано или поздно придется расплачиваться.
- Да, - поддержали его и тиверцы, и поляне. - За татьбу рано или поздно
поведется расплачиваться.
Пили не сыту, что водилась во всех славянских землях, пили янтарное вино из
изюма, а вино заметней подогревало кровь, будоражило горячие головы и у тех, кто
был обижен ромеями, и у тех, кто сочувствовал им. Гудима видел это и поспешил
подняться, попросив внимания и тишины.
- Буду откровенным с вами, братья, - обратился он к тиверцам. - Не напрасно
поляне плыли по Днепру к морю, а морем - к Черну, и потому прежде всего хотим
сказать Тивери и ее мужам: вы не будете одиноки, если придется воевать с
супостатами, которые там, за Дунаем: поляне были и будут с вами, так сказал
князь Острозор, так и я говорю.
Тиверцы дружно встали и протянули гостям вином наполненные братницы.
- Слава князю Острозору и люду Полянскому! Так поступают только братья. И народ
тиверский не забудет этого.
Вспомнили прошлое, которым гордились, и присягали на верность, и возносили славу
братскому единству. Ведь они братья, этого требует дело земли, честь народа
славянского и сама жизнь.
Уловив в веселом шуме застолья жалобы о нуждах народа, Гудима снова поднялся и
заговорил, стараясь преодолеть шум:
- Пришло время сказать, братья, что именно нужды народа славянского и повелели
нам, мужам земли Полянской, сесть в лодью и добираться к вам через бешеные
пороги Днепра, затем - бурным морем. Потому что уверены: нельзя нам дальше
сидеть на своей земле и довольствоваться лишь тем, что у нас есть. На хлеб и
мед, на воск и соблазнительную для заморских гостей пушнину хотели бы взять коечто
и у соседей: железо, паволоки и изделия мастеров заморских. А еще хотели бы
научиться у соседей возводить каменные сооружения, города и вежи, чтобы они были
крепкими и неприступными, не боялись ни огня, ни железа, чтобы стали твердынями
земли нашей и там, по Днепру, и тут, на Дунае. Так ли думаем, братья?
- Так, так! Черн кое-что знает уже, однако и больше знать не помешает. Ромеи вон
какие храмы возводят...
- Слышали мы: хотите строить сторожевые вежи по Дунаю?
- Должны, если не хотим допустить опустошения.
- Правда ваша: чтобы не бояться, что враг разорит и опустошит землю, нужно стать
на Дунае твердой ногой - поставить там такие же тверди, какие соорудили напротив
вас ромеи. И не время ли нам, братья тиверцы, построить если не на Дунае, то
поблизости морские пристанища, а в тех пристанищах - лодьи, такие, чтобы и по
Днестру ходили, и по морю на них не страшно плыть? Если будут такие пристанища и
такие лодьи, мы, славяне, сможем проложить дорогу своим товарам в заморские
края, да и из-за моря кое-что привезти. А еще на этих лодьях могли бы ходить на
сечу с супостатами не только на Дунай, но и в сам Константинополь нагрянули бы,
и не только тогда, когда ромеи пойдут на нас.
Тиверцы притихли, по их напряженным лицам видно было: не совсем понимают
Полянского посла или же не верят, что все сказанное им возможно.
- Скажу больше... - Гудима заметил это удивление. - Мы потому и пошли Днепром
через пороги, что хотели узнать: сможем ли ходить этой дорогой к морю или нет.
- И что показало плавание?
- Сможем, но путь этот многотруден и опасен. С товарами лодьи не пройдут через
пороги, неминуемо разобьются. Кроме того, ассирийские тати промышляют там. Если
увидят нас с товарами, до моря добраться не дадут. Вот мы и вынесли после нашего
путешествия другое решение: плавание в южные края следует начинать отсюда, с
Тиверской земли, если будет на то воля тиверцев.
Волот более, чем кто другой, был заинтересован предложением полянина Гудимы,
поэтому смотрел на него очень внимательно.
- Воевода хочет сказать, что товары надо будет доставлять возами в Черн, а
отсюда лодьями - за море?
- Можно, княже, и так, а еще будет лучше, если выберем для морского пристанища
старую греческую Тиру.
И вновь зашумело, загудело застолье: да, Тира - самое удобное место для морского
пристанища. Там лиман, и оттуда можно ходить не только в Мезию и Фракию, но и в
сам Константинополь.
- Там должен быть город? - поинтересовался Волот.
- Пока что достаточно острога.
- Значит, и воины там нужны?
- И воины, княже. Такой численности, при такой броне, за такими стенами, чтобы
могли защитить наши лодьи и наши товары, а кроме того, чтобы были надежной
стражей во всем Подунавье.
- Муж Полянский правду говорит, - подхватил кто-то из тиверцев. - Соглашайся,
княже! Будет пристанище - будут и лодьи, а будем иметь лодьи - достанем
ромейских татей и в крепостях, и за крепостями. Вот тогда не только Хильбудий,
сам император с палатийскими воинами не страшен будет.
Князь Волот наполнил вином братницы гостей, затем - свою.
- Все так думают? - поднялся он за столом.
- Все! Давай, княже, согласие!
- Согласие будет, да есть еще вопрос к послам Полянским: чьим будет это
пристанище?
Гудима усмехнулся, но с ответом не замедлил:
- Чьи земли, тому будет принадлежать и пристанище. Поляне, как и уличи, дулебы,
надеюсь, останутся довольны тем, что будут иметь в Тире свой угол, свои склады
для товаров и свои лодьи. А еще - дозволение на перевоз, на право
беспрепятственно ходить с товарами по земле Тиверской.
Чем ближе подходила Миловида к Выпалу, к родным местам, тем больше неуверенности
было в ее шагах.
"Боги, будьте милостивы, - мысленно молила она. - Сберегите моих родных,
сделайте так, чтобы то, что говорил князь, оказалось неправдой. Пусть это будет
только его выдумка, просто ему хотелось сломать девку и оставить ее при себе.
Пусть уж лучше будет так, а не иначе. Слышите, боги! Пусть не будет ни старой,
ни новой хаты, в которой хотелось пожить, только бы не случилось чего-нибудь
пострашнее. Сделайте, боги ясные, чтобы застала в Выпале и маму, и отца, и
братика с сестричкой, и бабушку с дедушкой. Не делайте меня сиротой, боги
милостивые, не губите до конца".
Шла в Выпал той же дорогой, по которой прошлым летом ехала с матерью и отцом, а
сопровождал их тогда Божейко. Узнавала стоящие на обочинах дубы, поляны и видела
- не так уж и далеко до Выпала. За тем лесом поле, а выйдет в поле - увидит
выпальские хаты. Быстрее бы пройти, глянуть на Выпал, порадоваться встрече с
родными - это все, чего страстно желала Миловида.
Жила надеждой на встречу, преодолевая неблизкий путь, от надежды на свидание с
родными черпала силы. А вышла из лесу, глянула на долину и обомлела: на месте
выпальских хат лежало сплошное пепелище. Лишь там, у околицы Выпала, сиротливо
жались несколько халуп.
- Горюшко мое! - заплакала она. - Неужели и все остальное - правда?
Истаяла последняя надежда, поверила наконец-то Миловида тому, что говорил
князь, - шла и света белого от слез не видела. А дошла до места, где совсем
недавно стояла новая хата, - и заголосила. Звала мать, отца, брата своего и
сестричку, потом бабушку, самую добрую, самую любимую, - напрасно, никто не
откликнулся на ее зов.
Обессилев от слез, присела на единственную уцелевшую от огня колоду. Склонила
отяжелевшую от неутешного горя голову на руки и продолжала плакать. Никуда не
рвалась больше, ни о чем, казалось, не думала, сидела и вытирала обильные слезы.
Вдруг слышит - приблизился кто-то. Оглянулась - хозяйка с соседнего подворья.
- Не Миловидка ли это?
- Не признали, бабушка?
- Боженьки! - обрадовалась старая. - Жива, выходит, возвратилась к отчему
порогу!
- Да вот пришла... Живы ли мои родители, близкие? Почему никого нет?
- Горе постигло нас, девонька пригожая. Глянь-ка, что сотворили тати ромейские с
Выпалом. Мало кого обошла беда, а те, кого обошла, в лесу сейчас, рубят лес для
хат.
- Ну, а мои мама, отец? - Миловида подошла, схватила старую за руки. - Не
слышали, живы ли?
Соседка не сводила с нее погрустневших глаз.
- Тебе бы не спрашивать, мне бы не отвечать.
- Ой, бабушка, что такое вы говорите?
- Что слышишь, дитя. Защищали твои свою новую хату и полегли все тут.
- А бабушка, дети?
- А бабушка с детками спрятались в подклети старой хаты... Да и остались там на
веки вечные.
На отчаянный крик Миловиды сбежались, оставив свои землянки, немногие выпальские
поселяне, первым делом те, чьи дети, как и Миловидка, были взяты по весне в плен
и угнаны в чужие края. Обступили Ярославову дочку и, не обращая внимания на ее
горе и слезы, жадно расспрашивали, откуда взялась, как вырвалась на волю, видела
ли их детей, внуков, не знает ли, где они и что с ними...
Что оставалось делать Миловиде? Вынуждена была рассказывать людям, где их
родственники, какая доля выпала молодцам, какая - девушкам. Пока рассказывала, и
ее горе как бы сроднилось с чужим и стало общим горем...
- Князь ездил к императору, просил его и чуть было не освободил их всех, -
говорила Миловидка и начала ловить себя на мысли, что стала вроде бы сторонницей
князя и его делу. - Император присылал в Маркианополь и Одес своих людей, они
должны были освободить вывезенный из Тиверской земли народ. Но, на беду,
ромейские воеводы успели посадить людей в лодьи и вывезти морем на далекие
торги.
- Боженьки! - запричитали женщины. - Это ж вечная каторга! Не будет оттуда ни
ответа, ни привета! И рученьки закуют нашим деткам в вериги, и устоньки замкнут
чужим словом и палкой. Заставят отречься от своего имени.
И голосили, и причитали на бывшем Ярославовом подворье, словно справляли тризну
- по хозяину, который так много труда вложил, чтобы построить новую хату, по
хозяйке, растившей деток и заботившейся о них, по деткам-мученикам, по бабушке с
дедушкой, которые хранили, да не сберегли очаг предков. А когда выплакали все
слезы и выплеснули с ними часть горя, забрали с собой Миловиду, сказав ей:
- Живи с нами, дитя. Придут из леса старейшины, придет тетка твоя, подумаем
тогда вместе, с кем тебе жить в Выпале и как.
Выслушала соседей Миловида, дождалась старейшин, тетку и не стала противиться их
решению: осталась со своими и делала то, что и они. Тут свои люди, а среди своих
и в радость веселее, и в горе легче. Вон как мало осталось выпальцев, и у
каждого не меньшее горе, чем у нее. Одна сына или мужа потеряла, другая - дочку,
третья - и сына, и мужа, и малых деток. Так с кем же жить Миловиде, как не со
своими людьми? Даже не вспомнила о том, что князь говорил: не обходи стороной
Черн и мой терем. Сказали: должна идти туда, где все, - пошла; сказали, нужно
делать, что делают, спасаясь от беды, выпальцы, - делала. И по весне, и летом, и
осенью, пока не остановили:
- Баста. Зиму перезимуем в хатах, которые успели поставить, остальные - построим
ле
...Закладка в соц.сетях
