Жанр: История
Древнерусская игра 1-3.
...работы, он тебе оторвет выступающие
части тела... Смирись с тяжкой участью, меринок ты мой непарнокопытный! Это
- конец твоей карьеры! (Рядом рухнул еще один обугленный ствол, словно
подчеркивая значимость моих слов.) А нам с ребятами пора бежать. У нас
срочные дела - ты уж извини.
Святилище разгоралось не на шутку, и я торопился.
- Бери мое злато, Мстислав! Девок бери! Забирай воев моих! - внезапно
прохрипел княжич, пытаясь молебно вцепиться в мою рубаху. - Изведи меня
отсель! Ты - стожарич! Ты пути знаешь! Я все прощу!
Вот нахал, а? Он мне все простит! Это я, стало быть, перед ним виноват!
Это я отбивал купеческие караваны и резал девушкам косы, это я его бил,
живого человека, сапогами в живот? Я так расчувствовался, что влепил княжичу
отеческий подзатыльник. Что-то жгуче укусило меня за ногу, и я убрал босую
подошву с горящей головешки. Рядом с треском развалился выгоревший пень, и я
вдруг вздрогнул: а ведь княжич-то дело говорит! Зачем губить его, когда
можно...
- Ладно, так и быть: я тебя прощаю, - поспешно сказал я, кашляя от дыма и
поминутно теряя княжича из виду за волнами едкой гари. - Я выведу тебя при
одном условии... Ты теперь будешь мой раб, а я - волен!
К счастью, я успел отпрыгнуть - детское личико княжича вдруг
перекосилось: тонкие усики задрожали, черные глаза глянули озверело - и
стальные пальцы, умоляюще стискивавшие подол моей рваной рубахи, жестко
метнулись от подола к моему горлу.
- А, ну тогда прощай! - весело сказал я, отбегая в сторону и стряхивая с
волос пепел. - Я пошел: меня девушка ждет.
Из-за огненной завесы раздалось подземное рычание - это плакал малолетний
княжич. Наконец, рычание превратилось в стон, и я услышал сквозь гул пожара:
- Добро же, Мстиславе! Твоя теперь удаль... Бери меня в рабы!..
С зубовным скрежетом переломился в основании выгоревший изнутри
пламенеющий тотем с одноруким идолом на верхушке - и, разделяя небо багровой
чертой, рухнул в стонущую траву между нами. Тут же, словно по команде,
выступили, прихрамывая, из-за огненных сосен две мощные фигуры свидетелей -
Лито и Гнедан. Я улыбнулся, но княжич не видел моего триумфа: искры от
низвергнутого кумира потонули в красно-коричневом дыме, и улыбки уже не было
на моем закопченном лице. Я был серьезен:
- Клянись Стожаровым именем, что будешь мне рабом до гроба! Клянись
своими профессиональными божками, что исполнишь всякую мою волю! И еще -
клянись своими гениталиями, что никому не расскажешь про то, что я - твой
повелитель, никогда не раскроешь тайны нашего уговора!
И трижды поклялся рыдающий княжич.
И я приступил к исполнению служебных обязанностей в новой должности.
Стащив через голову бомжовую рубаху, которая уже тихо горела в двух или трех
местах, я бросил дымящийся комок ткани в огонь. Желтые искорки зажглись на
кольцах рваной кольчуги, и я властно скрестил руки на груди - не столько из
самомнения, сколько из желания прикрыть прореху.
- Лито и Гнедан! Берите Рогволода под белы ручки и тащите вон из чтища.
Парню нужно прийти в себя на свежем воздухе. Вы проводите его до самого
Уступья и останетесь временно там, при дворе. Господина Лито я назначаю
госсекретарем. - Увернувшись от очередной головни, выстрелившей из
полыхавшего пня, я продолжил свою мысль: - Ты, Рогволод, в мое отсутствие
будешь подчиняться его приказам. Понял?
Мой начальственный взгляд наткнулся вдруг на важную деталь - всеми
забытый, на выгоревшей дотла полянке лежал... алыберский меч. Пламя уже
отползло к вершине холма - а он лежал теперь как ни в чем не бывало...
Только лезвие тихо лучилось белым и золотым. Кажется, оно уже остыло -
стараясь не оценивать собственные действия, я нагнулся и с третьей попытки
вонзил его обратно в ножны. Минута - и я уже протягивал тяжелый инструмент
Гнедану.
- Надо убрать эту жуткую феньку отсюда подальше! - сказал я. - Ты хотел
зарыть его в болоте - сделай такое одолжение. Только... место запомни. На
всякий случай. Все - трогайтесь к выходу.
- А ты не ступаешь ли с нами? - удивился Лито, вцепляясь в плечо
шатающегося княжича. - Почто тебе здесь? Часом вращается Стожар - а в
чтище-то разгонь, полымя пучинное! Гневу прибудет! Под жаркую руку
подвернешься!
- Я задержусь буквально на минутку. У меня важная встреча, - доверительно
сообщил я госсекретарю, поворачиваясь в ту сторону, куда убежали от огня и
шума толстые белые лошади. До полуночи еще минут десять... Узнать бы только,
где тут прячется милая амазоночка с сиреневыми глазами - и сразу домой.
- Поспешай же, Славко! - прикрикнул мне вслед Гнедан. - Не попадись
Стожару! Добро, ждем тебя в Опорье!
- Чао! - улыбнулся я и, перепрыгнув через очередной частокол, поспешил
меж гудящих от пламени сосен в глубь святилища, к вершине холма.
Стожар устроил тут себе что-то вроде детской игровой площадки. Повсюду
имелись забавные заборчики и арки, срубленные из толстых бревен, смолисто
тронутых гарью - а между арок пугливо толпились белые лошади с дымящимися
хвостами и гривами. Десятки грязных перетрусивших животных: их вытаращенные
глаза уже не фиксировали ничего, кроме зарева ползущего снизу пожара,
опоясавшего холм. Копытные хрипели, кусали соседей за раздувшиеся шеи и
потные крупы, абсолютно не замечая самого главного - то есть меня,
разумеется.
К сожалению, звери были без седоков. Напрягая хрусталики, я выискивал, не
мелькнет ли поверх вздрагивающих спин легкий контур амазонки. Тщетно.
Обнаженная кавалеристка пряталась, очевидно, где-то среди арок. Хищно
улыбнувшись, я нырнул в темные проулки лабиринта - и тут же встретил ее.
То есть, конечно, не девушку. Ее - это собачонку. Мерзкая плешивая шавка
мотнулась ко мне и, погано тявкнув раза три, вцепилась игольчатой челюстью в
икру... Весила она килограмма два и существенно затрудняла передвижение ног.
А потом, согласитесь, неприятно, когда вас кусает незнакомая собака, да
притом еще висит на ноге, как печеночный сосальщик. Я не поручусь, что она
чистит зубы по утрам. Омерзительно сморщившись, я стряхнул ее и легким
движением ноги отослал в дальний конец коридора - туда, где уже приветливо
гудело пламя, пожиравшее перекрытия арок.
Этот эпизод ничуть не укрепил во мне супермена. Бегло размазав по ноге
кровь, выступившую из крошечных ранок на икре, я тряхнул мозгами, разгоняя
всякие мысли. К счастью, впереди проявился сквозь дым ломкий фасад какого-то
сарайчика - и я ожил. Моя обнаженная любовь ждала меня в уютном шалаше, и я
спешил.
Ну вот я и дома. Сорвав тряпки, прикрывавшие вход в шатер, я перешагнул
знакомый порог - и огромные белые крылья любви., донесшие меня к тебе,
звезда моя, сквозь пожар и мордобой, трепетно сложились на могучей спине.
Подниму ли тяжкий свой взгляд, чтобы увидеть утро твоего очарования, моя
прелестная валькирия? Просияют ли радостью глаза воина, пришедшего за данью
ласки и сладости?
Уже готовые просиять, глаза воина вперились в морщинистое и волосатое,
как теннисный мяч, лицо одноглазой старухи, по-новогоднему подсвеченное
снизу пламенем лучины. Бабулька мило ощерилась и, продолжая неподвижно
улыбаться, на четвереньках поползла ко мне из темного угла. Она просто
хотела поприветствовать молодого гостя - а коричневатые зубы оскалились как
бы сами собой, от радости, то есть неумышленно.
- Пардон! Э-э... Не туда попал! - выдохнул я, отшатнувшись, - и, поспешно
загородив вход каким-то бревном, разжал зубы и расслабил мышцы на лице. -
Пожалуй, я пойду. Да-да: мне пора.
Как назло, в десяти метрах возник второй шалашик - чуть поболе
старушкиного. И обогнуть его было попросту невозможно.
- Тук-тук, - вежливо постучал я, морально готовясь к наихудшему. -
Откройте, бабушка, я вам пенсию принес.
Внутри сидела, сложив ноги по-турецки, совершенно голенькая девочка лет
десяти и прижимала к груди пухлый тряпичный сверток. Мне понравилось, что
девчонка была чернокожей - и это понятно: копоть от лучины, защепленной в
свисавшую из-под купола цепь, лезла в глаза и мешала рассудочно мыслить.
- Могу я видеть скульптора Петрушевского? - спросил я первое, что
попалось на язык. Честно говоря, мысли в голове слегка замерли от радости:
не каждый день увидишь голую негритяночку - в сосновом лесу, да в ясный
подмосковный вечер. Не дожидаясь ответа, я нетактично выскочил из хижины.
Пульс заметно участился: ночное небо совсем рассвело из-за пламени, и
полночь явно была уже где-то поблизости - а любимой девушки все не
виднелось. Я решился на последнее усилие ради торжества нашей любви.
- Скажите, а тут не пробегала моя двоюродная кузина: на лошади,
полненькая такая и с косой? - бодро поинтересовался я, с лету засовывая
голову обратно в шалаш. Лучинка уже погасла, и вместо девочки посреди шатра
белесо светлел во мраке маленький молочный жеребенок. Он весело блеснул на
меня человечьими глазами и общительно фыркнул что-то в ответ.
Я не понял, но переспрашивать не стал. Единственно из врожденной
вежливости. Да ну ее, эту кузину! Удовлетворенно кивнув и, кажется, заверив
жеребенка, что вернусь через минутку, я целеустремленно сдвинул брови и
решительно двинулся прочь из святилища, пока крышка на черепе не обвалилась
окончательно. Я в своем роде бизнесмен и не могу ждать, если девушка
опаздывает на деловое свидание.
Любопытный феномен: повернувшись к шатрам спиной, я деловито спускался по
узкой ступенчатой тропке меж двух прогнивших заборов, перепрыгивал через
кучу холодных валунов, сложенных на манер каменной скамейки, поворачивал
направо-и... опять выходил к шалашику с негритянками и жеребцами. Абзац.
Ничуть не поссорившись с самим собой по этому поводу, я вторично
поворачивался спиной, терпеливо спускался вдоль забора к камням, сворачивал
налево - и через минуту проклятый сарай вновь появлялся прямо по курсу.
Тихо порицая себя за то, что дал жеребенку клятву вернуться через
минутку, я стал размышлять. Одно из двух: либо все шатры в святилище
строились по типовому проекту, либо... либо я заблудился, как Алиса в Стране
Дураков. Куда бы я ни двигался, непременно возникал в итоге у палаточного
городка - наконец, опустившись возле шалашика на траву и устало прикрыв
глаза, я все понял.
Я не мог выйти из чтища. Я не был стожаричем. Я был москвич, жаба меня
уешь.
Тут как раз наступила полночь. И началось настоящее шоу. Представьте себе
такую предельно голливудскую тучу - сине-багровую, с прожилками молний -
она, разумеется, движется на зрителя. Представили? Гут. А теперь вообразите
не одну такую тучку, а целый грозовой фронт, трепетно-лиловый на черном
небесном фоне, оранжево распухающий изнутри - совсем как в мультфильмах
Диснея. Получилось? Нет-нет, погуще краски! Вот так. Давайте подсветим всю
эту громаду божественного гнева алыми сполохами - чуть-чуть снизу, о'кей?
Итак - разбухшие тучные груды задавливают небо - и... обрываются вниз
ливнем! Чувствуете, как это нравится зрителю! Зритель просто тащится лицом
по мокрой травке, загребая руками мусор и задыхаясь от восторга. Не
останавливайте камеру! Ничего, что герою плохо и даже как будто дурно - зато
какая сцена удалась!
Тучки врезали по пожару тугим и плотным дождем, пахнувшим электричеством.
Дистиллированная вода гремуче упала с небес, ударила по ломким спичкам
горящих сосен, расшвыряла по скользкой глине лошадей и расплющила в песок
шатры и сарайчики. Вот. А потом кино закончилось. Стало по-ночному черно и
сыро; притихло жалобное ржание, и герой, оторвав гудящий затылок от
бетонного основания каменной лавочки, философски улыбнулся.
Это вернулся Стожар. Он задавил пожар, разрушив собственное пламеневшее
святилище: на вершине холма остались только такие несгораемые явления, как
грязь, глина и мокрая трава. Теперь лысая верхушка была ровно и скупо
осыпана легкими медными бликами - и на самом верху, среди собственной ауры и
раскисшего пепла сидел кто-то маленький и горбатый - черная рахитичная
фигура на фоне блесток магии.
Несмело потянулись снизу, из остатков леса белые кони, смытые волнами
грязи, исхлестанные дождем. Тихо пошли, родимые, огибая обломки кумиров и
выгоревшие арки, на поклон к хозяину. Огромный, пожелтевший от мокрого песка
жеребец проплюхал копытами мимо моего тела - и призывно покосился: что,
дескать, разлегся, волчья сыть?
Я вздохнул и последовал за ним, вытряхивая из-под кольчуги песок и влагу.
Вокруг горбатого шефа образовалась целая тусовка: лошади; собаки и - кто бы
мог подумать! - мокрые дрожащие фигуры людей. Подданные окружили начальника
многослойным кольцом. Ритмично работая локтями, я углубился в массы, и вдруг
из толпы плеснуло знакомым неоновым фиолетом - яркие кошачьи глазки!
- Привет нудисткам! - зычно обрадовался я, и вокруг испуганно
зашарахались лошади и старухи. - Стозваночка моя, я вернулся! Давай чай
пить!
- Спей за мною! - возбужденно и поспешно шепнула амазонка - и,
увернувшись от моего девственного поцелуя, выскользнула из толпы в темноту.
Мне сразу стало скучно среди четвероногих - толкаются, звери такие, все
копыта оттоптали.
Как известно, гоняться за неодетыми девушками по лесу - это очень
банально. Это на двойку с минусом. Пусть так: я не претендую на
оригинальность в вопросах здорового секса. Замечу лишь (в фигурных таких
скобках), что во мраке узкая подвижная спинка блестела на бегу очень даже
эротично. По мне, например, - так в самый раз. Я уже настигал свое
голубоглазое счастье, как вдруг - счастье замерло у огромного пня, высоко
черневшего во мраке - И грациозно обернулось к читателю лицом.
- Ну! Полезай на колоду! - тихо приказала нудисточка, немного задыхаясь и
забрасывая за спину распустившуюся косу. Звездная пыль мгновенно легла на
приподнявшуюся грудь, высветив невозможную кривизну юного бюста, - я
вздрогнул и всем сердцем потянулся навстречу.
- Тпр-р-ру!!! - властно прикрикнула молодая наездница, хлестко отбиваясь
и выжигая мне глаза жестким фиолетовым излучением - быстро ухватившись
пальчиками за обожженный сук, торчавший из гигантской колоды, она легко и
сладко запрыгнула наверх - и закачалась на самом краю, едва удерживая кончик
спасительной ветки.
Пень был размерный - метра два в диаметре и около полутора в высоту.
Гибкие девичьи коленки мелькнули прямо перед глазами - и я тоже прыгнул
наверх, чтобы спасти ее, такую маленькую и нестабильную, чтобы обогнуть ее
мужественной рукой, ограждая от неминуемого падения!
Глупый, глупый Мстислав. Пень был совершенно выжжен изнутри - девочка
балансировала на узких прогнивших стенках. Я влетел в ловушку головой вперед
- руки скользнули в гнилую пропасть дупла, ногти впились в трухлявое дерево,
- но девочка услужливо подтолкнула меня очаровательной ножкой - вниз, в
провал, в чью-то мрачную берлогу.
- Передай поклон батьке! - услышал я, падая, звонкий смех коварной
амазонки где-то невозвратимо наверху - отбивая конечности о стенки колодца,
обманутый герой низвергся навстречу новым приключениям.
ДНЕВНИК АПЕКСИОСА,
князя Вышградского
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
ПОНЕДЕЛЬНИК
Языческий лес. - О нечисти. - Экспозиция. - О нехристях. -
Я становлюсь князем. - История Геурона. - О правителях. -
Купечество как социальный союзник. - Смута. - Темный почтальон. -
Устье Сольцы. - Планета-ангел
Я проснулся в лесу, но лес был как храм. Я лежал в острой утренней траве,
рядом с проваленным деревом, ствол которого сплошь облеплен скользкими
грибами. Вверх от меня, от травы и грибов обрушивались в небо тесные черные
столбы тонко заточенных сосен - зыбкая лесная готика. Где-то в меркнущем
небе двигались их вершины, гулко касаясь друг друга - но здесь, внизу -
ночная тишина.
Это был храм незнакомого бога - его влажная магия повсюду. Она стекала по
сосновым стволам в траву, она поддерживала в стоячем воздухе грибные споры,
дымчато-пахучие пылинки. Я лежал на полу храма. Здесь все дышало невидимым
травяным кипением - и эта жизнь перетекала поверх меня, оставляя на коже
следы от нервных лапок муравья, обволакивая яростно-многоголосым комариным
писком. И только выше - где-то среди тонких фракций тумана - уже теплились
слабые обрывки рассвета, наудачу провалившиеся с востока в темноту леса, в
узкие щели промеж плотно пригнанных стволов.
А еще выше - уже совсем мертво, одинаковые колонны сосен... Только вдруг
- перечеркивая стонущие вертикали деревьев, стремительно и немыслимо, словно
прорезая себе путь во мраке, ударила слева направо серая бесшумная птица,
которой нельзя бывать в этом храме. И сосны, будто расщепленные на уровне
птичьего перелета, разом вздрогнули и сдвинулись, скрипя, обламываясь к
земле ломкими кусочками игольчатых веток, пыльной крошкой коры... Тут же,
просияв, ярче прожелтели по зеркальному воздуху солнечные блики - и уже
совсем издалека донесся запоздалый птичий крик - какое-то страшное
богохульство в адрес потревоженного лесного божества.
Белесое пятно в темной траве, - я тоже был здесь незваным гостем. Как эта
птица - помнишь, у Северянина: а жизнь - полет случайной птицы сквозь
светлый зал из ночи в ночь!
Но я не привык бояться ночных и лесных духов. Пусть они боятся меня и
маленького серебряного крестика у меня на груди. Весь ночной космос,
завороченный круто, как геркулесовая каша, на звездах, астральных
траекториях и звериных знаках, не значит ничего по сравнению с легким
серебряным перекрестьем, которое привычно касается твоей теплой кожи. В
кусочке серебра сливаются огнистые эклиптики жизни, и ты чувствуешь, что за
твоей спиной встает, раздвигая лениво полураскрытыми крыльями звездную пыль,
огромный и разбуженный во гневе ангел-хранитель. Складки его отсыревших
одежд тяжело расправляются во мраке, отбрасывая тихий и уверенный отсвет
округ, и тебе становится теплее и уютнее в этом незнакомом лесу. В правой
руке твоего ангела - пламенеющий меч, безумно тяжелый и длинный, острием
своим уходящий в смерть. И если ты лежишь спиной поверх мокрой травы и
грибной сырости, то не бойся ничего и лежи в свое удовольствие - в любой
момент ты можешь прижать к груди серебряный крестик, и ангел-хранитель
прохладной жесткой рукой вырвет тебя из уст пагубного змея, алчущего сожрати
тя и свести во ад жива.
Я вздрогнул - под пальцами, привычно двинувшимися к груди, что-то тяжко
похолодело. Крестик был на месте, но рядом с ним, широко охватывая шею и
расслабленно распластавшись грубо спаянными звеньями по груди, грузно лежала
металлическая цепь. Она была нестрашная и... знакомая. Оторвав затылок от
смятой травы и коснувшись груди подбородком, я глянул на гроздья кованых
колец, разбросанных поверх одежды.
Цепь тихо лучилась мягким золотом. Острый луч, протянувшийся сквозь туман
прохладной стеклянной нитью, случайно ударился в золотое звено - и,
испуганно разбрызгивая оранжевые горячие отблески по рубашке, ожил и замигал
по тугоплавкому металлу.
Скользнув пальцами по нагретому золоту на груди, я улыбнулся. Кажется,
колокол сработал.
День первый, условно понедельник. Около десяти утра.
Передо мной огромный дубовый стол. Темное дерево столешницы сплошь в
скрученных обрывках бересты. Грамотки собираются в трубочки, с легким
шорохом опадают по краям на выскобленный пол горницы. Прямо посреди стола -
грубый приземистый сосуд из древнего стекла, отливает землистой зеленью. В
сосуде жидкий и теплый мед - на всю комнату сладко пахнет смородиной. Я сижу
на неширокой лавке, спрятанной в мягких складках дорожного плаща и
вглядываюсь в плетение строчек на бересте. Я бессилен разобраться в этих
рукописных крючках и ломких линиях, отдаленно напоминающих неаккуратный
мазок осциллографа.
Три с половиной часа назад я проснулся где-то на самом дне глухого леса и
понял, что колокол сработал. Прежняя одежда осталась в будущем: вместо почти
новых "Дарк Валентино" - тесные штаны из плотной темной ткани с тонкой
медной цепочкой вместо пояса... Светлая холщовая рубашка навыпуск до самых
колен - совсем не похожа на ту, что изображают в учебниках древнеславянской
истории. Первое, что я увидел, - толстая золотая цепь на груди, настолько
тяжелая, что я с трудом оторвал спину от холодной земли. Остался сидеть в
траве, обхватив руками колени и слегка поводя глазами из стороны в сторону.
Темно вокруг. Отовсюду свешиваются ко мне острые травяные лезвия в мутных
камешках молочной росы, и только голова торчит наружу.
Золотая цепь - это значит, что вокруг уже совсем другая Россия. Даже
страшно: неужели пьяная затея четверых студентов передернула огромную
страну, на полном ходу развернула гигантского медного коня истории? Тысячи
имен, города и книги - все перевесил небольшой серебряный колокол... Не
может быть.
Но... цепь? И рядом со мной - нет, не знакомый рюкзак цвета хаки, не
алюминиевая банка походного примуса или планшет с топографической картой
области. Свернутый дорожный плащ и торчащий из него продолговатый и плоский
наконечник кинжальных ножен - когда я увидел его, мне стало смешно. Именно
такой показывали в Севастополе на выставке музея военной истории: две
деревянные пластинки обтянуты кожей, а между ними вставлен железный уголок
наконечника с маленьким распаявшимся кольцом сбоку. Не торопись разглядывать
растительный орнамент из переплетенных пальметок - теперь это твой кинжал,
Алексис.
Итак, судя по кинжалу и мягкому плащу коричнево-красного цвета, в новой
жизни я буду человеком обеспеченным. А эта цепь и вовсе заставляет о многом
задуматься. Странно: в XX веке я был всего лишь сыном дипломатического
работника, немного заученным "православным студентом", как ругательно сказал
бы господин Херцен. Если следовать логике всеобщего перевоплощения Руси в
формах древности, теперь я должен стать кем-то вроде молодого дьячка, а отец
мой будет, соответственно, работником посольского приказа или же вестовым
дружинником - в зависимости от того, какой сейчас век на дворе.
Кстати, это неплохо бы выяснить немедля. Я протянул руку и вытащил кинжал
из-под плаща. Рукоятка уже не плоская, а полушаровидная, усыпанная
множеством продавленных в металле ячеек... Маленькая ровная перекладина,
железные пластинки переплетены серебряной проволокой, а сбоку, в торце
крестовины - красные вкрапления меди - то есть X-XII столетие. Легко и
привычно полезло из ножен светлое полотно клинка - и я вздрогнул. Кинжал был
довольно длинный, почти меч. Поэтому с каждой стороны лезвия я ожидал
увидеть тонкие неглубокие бороздки, но... не было никаких бороздок, и лезвие
не славянское и не франкское - ровное и стройное, с туповато-округлым
концом... Византийский меч!
И рубашка на мне - я вскочил на ноги - не рубашка, а хитон! Ну конечно.
Плащ - вот он, расправились мягкие складки, отороченный золотом подол
опустился поверх травы, наклоняя ее к земле - Господи, застежка над правым
плечом! Прямоугольная блестящая бляха с едва различимым орнаментом - два
льва пожирают огромного тельца. Я устало опустил руки и медленно перевел
взгляд выше, к сосновым верхушкам. Скажи мне, кто твой враг, и я скажу, кто
ты. Азиатский телец и раздробленная империя. Византия эпохи заката. Кажется,
я - грек.
Верхушки сосен угрюмо маячили в вышине. Лес был густой и холодный, а в
воздухе отнюдь не веяло близостью Мраморного моря. Пожалуй, в Греции никогда
не бывало таких сосен: я, может быть, и грек, но Константинополь отсюда не
близко. Значит, я пришел в эти края войной. Или... очень может быть - с
дипломатической миссией. Наконец, меня могли попросту изгнать в чужие края,
сюда, под северное небо - подальше от милой родины, стонущей под копытами
азиатского тельца...
Сбоку сухо треснуло, встрепенулась из травы испуганная птица, и в ту же
секунду я заметил, что в десяти шагах от меня - тропа! Торопливо подобрав
подол плаща в тесный тяжелый сверток, сунул кинжал в ромбический разрез
ножен и - под мышку. Тропа была едва заметная, но все-таки не звериная.
Быстро двинулся в сторону - туда, где стеклянно плескался небольшой ручей,
спрятанный в мокрых корнях. Здесь на влажной земле... нормальные
человеческие следы - три или четыре аборигена прошли, аккуратно ступая след
в след. Непростые, видать, пешеходы: не хотят, чтобы я знал, сколько их
было.
...Под соснами, мимо гулких стволов, по мягкой земле. Совсем нездешний,
нетеперешний человек, а иду себе и дышу этим воздухом. Чувствую, что я не
один. Что мыслят обо мне эти... глаза, эти невидимые существа, что смотрят
тихо из-под земли, сверху сквозь переплет ветвей? Притихли и насупились,
молча глядят, как чуждый им, незнаемый, непугаемый человек в сапогах и узкой
неловкой рубахе движется на длинных ногах, вглядываясь с высоты своего роста
в пыльные следы на тропе... Я разогнул плечи и оглянулся - взгляд получился
какой-то властный - лес редеет, и пахнет большой водой. Сейчас выйдем к
реке.
Внизу, в размыве светлого берега - черная гнилая скорлупа лодки. Вот
отсюда они вылезли наверх и пошли по тропке к лесу. Скорее трое, чем
четверо: лодочка маловата. Придерживая под мышкой кинжал, я спустился к
воде. Челнок не привязан - вытащил
...Закладка в соц.сетях
