Жанр: История
Древнерусская игра 1-3.
Миронов А.
Древнерусская Игра 1-3
Много шума из никогда
Украшения строптивых
Двенадцатая дочь
Миронов А.
Древнерусская Игра: Много шума из никогда
© Миронов А., 1999
© OOO "Фирма "Издательство ACT"", 1999 СЕРЕБРЯНЫЙ КОЛОКОЛ. (Предисловие Степана Тешипова, предваряющее дневники
дебютантов) 3
ДНЕВНИК МСТИСЛАВА, залесского вора и скомороха, сына Лыковича, холопа
князя Всеволода Властовского 9
ДНЕВНИК АПЕКСИОСА, князя Вышградского 60
ДНЕВНИК ДАНИЛЫ, мастера-вогника из Морома 102
ДНЕВНИК МСТИСЛАВА, верного спуги двух божественных господ, обладателя
волшебного сапога (продолжение) 134
ДНЕВНИК АЛЕКСИОСА, князя Вышградского, Опорьевского и Жиробрегского,
калики перехожего и хранителя Цепи (продолжение) 178
ДНЕВНИК ДАНИЛЫ, богатыря Казарина, избранного из воинов, и повелителя
железного врана (продолжение) 209
ХРОНИКА ЖИРОБРЕГСКОГО СЪЕЗДА. (Послесловие Степана Тешилова, временно
и.о. языческого кумира Траяна Держателя, представляющее собой краткий отчет
о Жиробрегском (Великосиськовском) съезде) 268
БЛАГОДАРСТВЕННЫЙ СПИСОК лиц и вообще субъектов, по отношению к которым
авторы настоящего сборника игровых этюдов в разное время и по разнообразным
причинам испытывали признательность 279
СЕРЕБРЯНЫЙ КОЛОКОЛ.
(Предисловие Степана Тешилова,
предваряющее дневники дебютантов)
Неспокойным вечером пятнадцатого июня 199... года - в начале третьего
года Второй республики и в самом конце летней сессии Московского
университета - желтый трамвай бежал сквозь плотный теплый дождь, ничуть не
оглядываясь на перекрестках. Невысокое солнце чумной демократии было еще
молодо, и трамваи умели быть желтыми, дожди - теплыми... А я умел быть
одиноким и ленивым. Настолько ленивым, что пошел себе от остановки до жилого
корпуса через лужи, рельсы и ступени, не раскрыв зонта. Честное слово,
теплый дождь.
Я умел быть одиноким и потому ненавидел свою студенческую жизнь: эти
вечера, опущенные в разворот французской книги. Еще я болезненно не любил
приходить домой первым. "Домом" мы трое называли тогда большую комнату в
старом корпусе, где жили вместе вот уже три года. Теперь я приближался к
двери с номером "702" и знал, что внутри темно и пусто. Если от тебя сбежала
любимая девушка, если больше нет прибыльной работы по вечерам, нет даже
доступа в сеть "Инфернет" - ты никуда не денешься. Первым войдешь в
безлюдную комнату и поставишь на плитку холодный чайник.
Долго не начинал варить картофелины в надежде, что кто-нибудь появится и
поможет отделить кожуру. Но Мстиславка возник, разумеется, в тот самый
момент, когда я снял разваренную картошку с плиты и залил сметаной, чтобы
томилась в кастрюле. Гулкий удар ногой в дверь - и мой сосед М.Бисеров
вошел, задевая окружающее полами белого плаща, гордо вытянув вперед обе
руки, в каждой по бутылке.
- Привет тебе, любезное дитя! - поприветствовали меня, и я улыбнулся в
ответ. Я совсем не похож на любезное дитя, но Бисеру многое прощается,
потому что он хороший человек. Вот и сегодня он нежно опустил тяжелые
стеклянные предметы на стол и стряхнул с плеч забрызганный плащ. В этом
неизменно белом плаще три года назад он влетел в столичную жизнь как в самый
грязный и переполненный московский трамвай. Везде, в самой убийственной
толчее ему находилось место, и отовсюду он выходил чист и свеж, как поцелуй
ребенка. Отечественная грязь, казалось, не приставала к снежной ткани от
Джулио Берсотти.
Повторяю, я рад был видеть его. Две кристалловские поллитровки - это
потому, что сегодня закончилась сессия. Плюс заветный сосуд с "Бифитером" у
меня в тумбочке - бережно хранимый подарок сбежавшей возлюбленной. Начало
каникул - прекрасный повод выпустить джинна из бутыли.
- Надеюсь, мы успеем разделить твою картошку на двоих, - сказал Мстислав,
приближаясь к кастрюле. В серых глазах его отчетливо прорезался голод.
Он зря надеялся. Мягко хрустнул замок, и на пороге появился человек в
черном. Некоторые не любят людей в черном и сразу пугаются. Мы, напротив,
обрадовались, потому что А. Старцев - чрезвычайно светлая личность, хотя и
ходит исключительно в черном. Когда Алексей говорит с преподавателем о
серьезных вещах, то часто путается, потому что одинаково хорошо мыслит на
русском, английском и греческом - и смешивает разноязыкие слова в одной
фразе. Когда он разговаривает с нами о вещах несерьезных, то, напротив,
никогда не путается, потому что всегда немного пьян. Как все
студенты-историки, он пьет недорогое, но качественное красное вино и во
хмелю бывает энергичен и ловок. Узкое лицо с глубокими жесткими глазами за
стеклами золотистых очков становится окончательно просветленным, а взгляд -
по контрасту - темнеет и утрачивает аскетическую холодность.
- На жэи хрониа полла! - высказал он какую-то греческую мысль и
приветственно взмахнул в воздухе тонкими пальцами. Оставив зонт в передней,
Алексис прошел к своему столу, таинственно усмехаясь. Раскрыв черный,
поблескивавший дождем дипломат, медленно извлек оттуда небольшой журнальчик.
Бросил его на стол в круг желтого света, падавшего от лампы, обернулся - и
загадочно блеснул на меня очковыми стеклами.
- Гуляем, господа студенты! - Алексис щелкнул пальцами, и в другой руке
появилась бутылка шампанского вина, выхваченная из-под пиджачной полы.
Насмешливо сощурившись на миг, он тут же придал физиономии торжественное
выражение. Мстислав поморщился, и я тоже понял, что Старцев скажет речь.
- Quousque tandem1, собратья мои, возможно прозябать в пошлой плоскости
параграфов и шпаргалок? Ни минуты больше не стерплю! Вперед, к свежему
воздуху московского лета!
(Он был велик на фоне огромного имперского триколора, закрепленного на
стене над кроватью. Алексис вообще выгодно смотрелся в торжественных
декорациях. Кажется, он сознавал это и краем глаза следил за очертаниями
своей тени на стене. Правая рука, описав в воздухе краткую дугу, спряталась
за отворот темного пиджака. Тонко зазвенело надтреснутое стекло книжного
шкафа, по занавескам заструилось легкое волнение, знамя на стене вздулось и
трепетно опало - за окном на улицы блудливой бессонной Москвы опускалась
благородная русская ночь.)
- Братья студенты! Пора гасить свечи ученичества и отряхать пыль
послушания с капюшонов. Забудем книги и латинские стихи! Дружно вольемся в
летнее наступление народных масс на республику! Наполним новым содержанием
интимную жизнь первокурсниц! Сейчас, в этот неизбывный момент, в эту гулкую
революционную полночь, когда длятся последние секунды уходящего учебного
года...
- ...Мы просто вымрем от голода, если ты немедленно не заткнешься! -
громогласно закончил Мстислав и тут же звездно улыбнулся, протягивая свою
тарелку к кастрюле.
Безумный грохот вылетевшей пробки заглушил посторонние звуки. Толстая
струя воздушного вина, шипя, взметнулась ввысь, но, так и не достигнув
потолка, рассыпалась и опала крупными каплями на сидевших за столом. Поверх
столкнувшихся стаканов Алексис обвел окружение теплым взглядом:
- Ну вот мы и дома, господа. Велите поднять знамена отдыха и невинных
игр.
И мы почувствовали, как наступило лето. Оно пришло не сразу, а где-то
после третьей. В ночном окне появились пульсирующие южные звезды, и комната
наполнилась их многоцветным сиянием. В такие минуты русский студент способен
на многое: самые безжизненные задачи по курсу оптико-электронных систем
дистанционного зондирования начинают решаться, самые средневековые обиды
забываются, и самые опасные и дурацкие авантюры предпринимаются просто так,
от нечего делать.
Так оно и вышло. Так получилось. Именно в это опасное время Алексис вдруг
повернулся на стуле (он сделал это менее грациозно, чем обычно, но никто не
заметил неловкости) - и... протянул... руку... к журнальчику на столе.
- Так вот, любезные собутыльники мои! Да... это, как говорится,
прелюбопытная находка. - Журнальчик дрогнул в его узких жестких пальцах, но
голос не дрогнул ничуть. - Заглянул я давеча в один журналец под звучным
названием э-э... "Наследие". Да... И вот, вообразите себе, нахожу там
заметку, подписанную знакомым именем! Как по-вашему, чье это было имя?
- Александра Сергеича Пушкина? - искренне полюбопытствовал Мстислав.
- Отнюдь нет. Степана Тешилова!
Стул подо мной предательски покосился от неожиданности - а может быть, от
того, что милый Мстиславушка дружески вломил мне кулаком в плечо. "Ха!
Писатель! Прозаик! Качать его! Читать его!" - радостно закричали
собутыльники, и я понял, что нужно объясниться.
- Это очень старая история. Ничего особенно великого я не написал -
скорее всего, "наследисты" опубликовали мой полевой дневник. Год назад пять
человек от нашей кафедры ездили на Север, в Карелию и под Мурманск. Я тоже
там был... Это называется учебно-ознакомительная практика.
- Я... предлагаю... за твою лечебно-оздоровительную практику! - перебил
Мстислав. .
- Учебно-ознакомительную. Я, как студент филфака, обязан разыскивать
старушек и записывать с их слов народный фольклор. Отправили нас под самую
Кандалакшу. Две недели мы жили в сельской школе - ночью играли в стрип-покер
с рыженькими близняшками из медучилища, а днем мучили местных старожилов. По
результатам практики полагалось оформить полевой дневник - записать все эти
байки и частушки. Я слышал, нашими находками заинтересовался некий
журналисток из "Наследия"... Очевидно, мои бесценные записки ему
понравились.
Я вдруг почувствовал, что хочу прочитать опубликованное. Алексис, смакуя
ситуацию, медленно разогнул тоненькую книжечку, поправляя на длинном носу
астигматические линзы в английской оправе.
- "Легенда о Серебряном Колоколе", - драматично зачитал он и покосился на
слушателей. Мстислав подавил зевок и с усилием сосредоточил взгляд на лице
Алексиса.
"...Давным-давно тут монастырь стоял. Там, где теперь некоей - напротив острова, на том берегу Супони. И в том монастыре хранился серебряный колокол. Именно что хранился, потому как монахи в тот колокол никогда не били. В прочие часто званивали, а в серебряный - нельзя. Непростой, гляди-ка, предмет был.
Ну вот, а потом пришла сюда англичанка. Много кораблей - и под
Архангельским встали, и к нам сюда дивизию свою послали. А монахи, как
узнали про это, за колокол испугались, оно и ясно - серебряный. Сняли его с
колокольни, да унесли в лес, к реке - с пением, со свечами, с почтением, как
полагается. Пронесли по-за рекой, да где-то на валунах в воду и опустили,
чтоб англичанка не нашла.
Корабли-то ихние скоро ушли - пожгли у нас, конечно, много-и деревни, и в
монастыре пожар был. Когда все потушили, пошли колокол доставать - а уж где
там! И сам он на глубину ушел, в самую пучину, и берег над ним обвалился...
Монахи его веревкой заденут, потянут - а он все доньше идет. Словом,
погоревали, да оставили.
А колокол и верно непростой был. Ежели его наверх-то здынутъ, да ударить
в него - тогда по всей Руси жизнь перевернется и по-старому пойдет. Вот, к
примеру сказать, школа и сельсовет - все это тихонько под землю скроется, и
холм сверху сойдется, весь строевым лесом порастет. Снова пойдут по лесу
девки в снарядных сарафанах собирать малину и княжевику-ягоду. Дороги
зарастут, как их и не было - будем в гости реками ходить. А где кипиратив
теперь - там церква снова построится, как встарь была - беленькая, тоненькая
вся... Старуха-то бабка покойная мне про нее сказывала. Вот так все будет -
надо, однако, колокол достать, да ударить с толком. Впрочем... нам,
старикам, теперь не в силу его вытянуть. А молодые что? - только смеются.
Скоро все старые-то повымрут, тогда и место забудется - то самое, где
колокол упрятан. Посмеетесь тогда, ага..."
Мстислав незамедлительно рассмеялся, чудом не подавившись куском сосиски.
А я вспомнил, как старый Евсеич, рассказывая, медленно ковырял ножом
маленькое зеленое яблочко, которое собирался съесть, порезав на дольки. Так
и не съел - уронил под лавку в траву.
- Самое интересное, что это не моя выдумка, - сказал я, подливая
закашлявшемуся Мстиславке джина sans tonique. - Кое-какие частушки, и
правда, мы сами придумывали и выдавали за народную мудрость. Но эту
романтическую байку мне поведал совершенно конкретный Николай Евсеич
Тихомиров, старый сторож поселкового пищеблока. Этот Евсеич действительно
существует.
- А... колокол? - вдруг спросил Мстислав и, странно прищурившись,
медленно поднес к губам граненый стакан с "Бифитером".
- Что - колокол?
- Колокол тоже существует в природе?
Я только рассмеялся и полез вилкой в кастрюлю. И вдруг понял, что смеюсь
в одиночестве. Эти двое сидели напротив и были совершенно серьезны. Наконец,
Алексис встал и, уронив стул, отошел к окну. Там он постоял некоторое время,
массируя пальцами переносицу, и внезапно обернулся:
- Я уже думал об этом. Серебряный колокол надо найти.
Так были произнесены эти страшные слова. Как видите, изначально виноват
не я, а Старцев. Лично мне не пришла бы в голову такая пьяная ерунда.
- Гей, славяне! - Мстислав откинулся на спинку стула, и в глазах его
заискрились шампанские блестки. - А ведь это будет недурной бизнес...
Два-три пуда серебра - это, конечно, не миллион долларов, но...
- Нет, это не миллион долларов! - горячо подхватил Старцев, прыгая
обратно к столу. - Это наш последний шанс! Вернуть старую Русь, раз и
навсегда очистить ее от сельсоветов и "кипиративов"! Это вызов, и я принимаю
его! Evadere ad auras... hie labour est!2 Я сегодня же еду в Кандалакшу.
Какое счастье, что я слегка нетрезв! Только по пьянке русский интеллигент
способен на действие... Aleajacta!3
- Ага, я бы тоже смотался в Кандалакшу, - сказал Мстислав, отставляя
опустевший стакан. - Жаль только, что за билет принято платить деньги, а их
не было с прошлой стипендии.
- У нас есть десять долларов, - радостно сказал Алексис, ощупывая
внутренний карман. - Этого недостаточно, и поэтому мы возьмем с собой
Стеньку. У Стеньки всегда есть денежка.
Тут я честно вывернул наизнанку кошелек и бережно положил на стол четыре
банкноты, на которых гордо значилось: "Республиканский банк. Десять рублей".
- Ура, - подавленно сказал Мстислав. - Как раз хватит на утреннюю банку
пива.
- Надо занять у Данилы. Он вчера получил гонорар за немецкие переводы, -
вдруг произнес я, сам удивляясь своей инициативности. Кажется, я и впрямь
готовился ехать с ними в Кандалакшу. Вот ведь интересно! Чего только не
узнаешь о себе самом в зыбкий момент времени меж волком и собакой.
Этот Данила формально считался моим приятелем, хотя я знал о нем крайне
мало. Известно, что у Данилы были странные глаза - не светло-карие, а
желтые, как у дикого животного. Известно также, что полгода назад Данила
единственным и неожиданным ударом сломал челюсть тележурналисту Леве
Галевичу за то, что тележурналист Лева Галевич в одной из своих передач
обозвал плоскостопым фашистом старого физтеховского профессора Бородавкина.
Какой-то бес дернул Леву Галевича зайти на физтеховскую дискотеку -
очевидно, он не знал, что Данила случайно увидел его телерепортаж по своему
девятнадцатидюймовому "Айва". В тот вечер мы с Данилой вместе располовинили
бутылку мерзейшей лимонной водки, и с тех пор считалось, что мы как бы
знакомы.
Поэтому именно я (а не кто-то другой) встал из-за стола, подчеркнуто
твердо вышел в коридор и поднялся на одиннадцатый этаж, где обитали в
одиночных комнатах сумасшедшие люди с физико-технического факультета.
Известно, что девять из десяти первокурсников физтеха в первые полгода
теряют рассудок под влиянием технического спирта и тяжелых формул, но зато
оставшийся процент за десятерых двигает вперед отечественную науку. Данила с
ума не сошел, а потому отечественная наука надеялась на него - и, кажется,
совершенно напрасно. Размышляя об этом, я постучал в дверь (звонок куда-то
подевался, хотя я честно искал его минуты две).
Данила возник на пороге, и я увидел на нем огромные белые шорты до колен.
В рыжих волосах на груди тускло поблескивал нательный крестик, а в ушах
торчали крошечные наушники аудиоплейера. Лицо Данилы было тяжелым и скучным,
но я все равно шагнул через порог.
Я знал, что завтра у него пересдача экзамена по теорфизу и потому
удивился, заметив на столе не развал запредельных учебников, а одинокую и
толстую черную книжку - на обложке читалось короткое слово: "БЕСЫ". Данила
вынул наушники и бросил плейер на кровать.
Я мужественно выдержал взгляд волчьих глаз и с ходу попросил денег.
- Зачем тебе деньги, Стеня? - Он тяжко опустился в кресло, и я рассказал
ему про колокол. По простоте душевной.
Он слушал, листая "БЕСОВ", и определенно скучал. Наконец, я замолчал, и в
комнате мерно затикал электрический будильник.
- Когда вы едете? - спросил он, откладывая книгу.
- А прямо сейчас, если деньги дашь.
- Я еду с вами.
Счастлив тот, кто встречает утро похмелья своего в домашней постели. Я же
оторвал больную голову от жесткой повлажневшей подушки с клеймом МПС и,
увидев над собой пластиковый потолок купе, в медлительном ужасе сомкнул
веки. Я помнил страшный Петербургский вокзал, затянутый волнами едкой гари,
поднимавшейся от горевшего мусора. Помнил вокзальный буфет - мы ждали
посадки на мурманский поезд, пели неприличные песни про муниципальных
милиционеров и в упор обсуждали ночную девушку, развлекавшую огромного
тощего негра за соседним столиком. У девушки были губы в шоколадной помаде и
серебристая ювелирная змейка на шее... Проснись я раньше, все сталось бы
иначе, но я открыл глаза где-то между Сухиничами и Костерином - наш поезд
был уже критически близок к Кандалакше, и пришлось ехать до конца.
Какой там колокол! Все, что мне нужно, это три таблетки "Алка-Зельтцер".
Провинциальный вокзалец был пустым и светлым - летнее утро светилось сквозь
непромытые окна. Старинный паровозик дремал на постаменте, и его спящее лицо
было болезненно-чинным, как у крейсера "Аврора". Мы сидели в жестких стульях
с фанерными спинками и думали, где найти денег на обратный билет до Москвы.
А Мстислав не сидел и не думал. Он поморщился и, прижимая ладонь к животу,
пошел в противоположный конец вокзала - ну, всякое бывает с людьми, тут
понимание нужно. По пути он стянул с газетного прилавка тоненькую
четвертушку районной "Зари Заполярья" (три рубля за экземпляр) и, свернув ее
в трубочку, удалился с выражением боли на лице.
Его не было минут пять. Наконец Данила, оторвав плоские ладони от лица,
вгляделся в дальний угол здания и удивленно двинул бровью: Мстислав
приближался стремительно, расталкивая старушек, юрко путавшихся под ногами,
- русые волосы необычно растрепаны, влажные татарские глаза (подарок
покойной бабушки) глядят ненормально. Еще мгновенье - и он рядом: молча, не
моргая, протягивает обрывок заполярной газетки.
Кратковременная схватка с Алексисом (четыре кадра из регби) - и я
побеждаю: в руках расправляется неприлично помятый кусок газетной
передовицы. Сразу - жирный заголовок с обкусанными буквами на конце: "КОМУ
МЕШАЕТ МУЗЕЙ-ЗАПОВЕДН..." Еще прыжок в сторону - подальше от жестких пальцев
Данилы, тянущихся к моей бумажке, и читаем - скорей, прыгая по абзацам:
"...Возрождение религиозного самосознания не должно привести к
средневековому наступлению на отечественную науку. Музейное дело утратило
покровительство властей... Подобно тому, как семьдесят лет назад
уничтожались храмы и монастыри, сегодня разрушаются музейные комплексы"...
Дальше, быстрее: "...активную деятельность развернул приехавший в наш район
из Архангельска отец Андроник (Гуляев), отличающийся удивительной деловой
хваткой и умением решать хозяйственные проблемы за чужой счет.,.",
"...Вопрос о передаче Русской Православной Церкви комплекса зданий
историко-архитектурного заповедника Спасо-Челобитьевского монастыря не может
быть решен положительно до тех пор, пока..." Все это неинтересно - дальше,
дальше! - "возможность возгорания от огня свечи...", "...о невозможности
сохранения здания в условиях ежедневной эксплуатации во время церковных
служб"... Мимо! - ага, вот: "бесценный музейный экспонат, шитое золотом
покрывало с мощами местного святого было передано храму еще в прошлом году,
а теперь...", "."теперь решается вопрос о судьбе уникальной находки,
обнаруженной два месяца назад в старом русле реки Супонь -речь идет о
серебряном колоколе работы неизвестного мастера XVI века"...
Здесь начинается Русская Игра. Прежде чем читатель перевернет эту
страницу, ему придется сделать свой выбор. Если тебе плохо с нами, добрый
читатель, - не уходи. Если тебе неуютно с нами, всегда помни: это не более
чем сказка. Просто игра: в любой момент можно закрыть книгу, и строки
исчезнут, и Русь оставит тебя в покое. Если мы тебе чужие, не верь ни
единому слову. Помни, что в природе не бывает серебряных колоколов. Повторяй
себе, что история не движется вспять. Убеждай себя, что прежнюю, колокольную
родину уже не вернуть. Если ты поморщился в середине предыдущей фразы, прошу
тебя: не доверяй глупым северным легендам. Потому что, поверив старому
Евсеичу хоть на миг, ты попадаешь в ловушку, в русскую западню: ты уже не
просто читатель, а... действующее лицо будущих томов этой книги.
Согласившись с нами, ты принимаешь правила этой Игры - а ведь это не "просто
игра" и уж, конечно, никакая не сказка. Открою тебе секрет: удар колокола НЕ
возвращает древнюю, былинную Русь ДЛЯ ВСЕХ. Он дарит ее только тому, кто
поверил... Берегись, игрок: не вышло бы так, что в тот самый момент, когда
ты вдруг почувствуешь реальность возвращенной истории, какой-нибудь идиот
под Кандалакшей ударит в серебряный колокол, и...
...твои родные недосчитаются тебя в конце двадцатого века.
ДНЕВНИК МСТИСЛАВА,
залесского вора и скомороха,
сына Лыковича,
холопа князя Всеволода Властовского
Бред какой-то. Я никогда ничего подобного не писал.
Мстислав Бисеров,
студент юрфака МГУ
ХОЛОП - ЭТО ЗВУЧИТ ГОРДО
...Влага истине се у море Сувражье.
Волга впадает в Каспийское море. Подъезжая к сией станции и глядя на
природу в окно, у меня слетела крыша4.
Мне говорят: ты - холоп. Как нормальный человек должен ответить?
Правильно: в глаз. Но в моем случае башню уже снесло, и поэтому спокойно
узнаю, что я - Мстислав Лыкович. А еще у меня есть, оказывается, некий
хозяин. Босса зовут Всеволод Властовский, а по профессии он князь. Из
местных, залесских.
Он, видишь ли, князь. А я - просто псих (это уже диагноз). Но не только:
я еще и холоп. Это звучит гордо. Однако в глаз все равно неплохо бы.
Волга впадает в синее море. Помутилось синее море, и ничего-то в волнах
не видно, только мысль одна маячит: а что это я тут делаю? А что делать, как
говаривал Чернышевский? Переваривать обед, благо нам хорошо вдвоем. Клуха
принесла мне "братину" второсортного риса и настаивает, что это есть
драгоценное сорочинское пшено. Параллельно я царапаю на бересте разные
символы, и получается та смысловая пурга5, которую вы читаете. Эй, да
читаете ли вы? Физиономия бескайфовая, и в глазах мало радости! Это наезд. Я
попрошу поболе к себе внимания. Можно даже выбросить нижнюю челюсть вперед и
вниз. Как бы она сама отвалилась, как бы от удивления. Еще бы: вы ж не
какого-нибудь Джонни Толкина читаете или Эдика Гамильтона - вы имеете своими
глазами "берестяные грамоты последней четверти Х века с ненормативной
лексикой московских панков6 эпохи Третьей республики". Вы думали, я
бессознательно иголкой бересту царапаю? А вот вам кегли!7 Я архиважным делом
занимаюсь: создаю уникальный памятник древнерусской литературы, как напишут
потом гнилые интеллигенты из Историко-архивной академии, факультет книжных
червей. Слышите, как лектор вещает с кафедры:
"Неизвестный автор так называемых "Стожаровых таблиц" не только чудесным
образом знаком с творчеством Чернышевского, но и позволяет себе иронически
отзываться о далеких своих потомках, то есть о нас с вами"...
Хэлло, потомки! (Надеюсь, вы уловили презрительную интонацию.) Хорошо
вам, потомкам, баночное пивко потягивать и по ящику MTV наблюдать. А у меня
тут новая жизнь. Farewell8 теперь "блэк лэйбелам", и траве-муравке, и курсу
бакса9, и цветным кондомам. Hasta la vista, baby! I'll never be back.
Мой новый друг Лито (это парень из местных, тут снисхождение нужно)
говорит, что я волшебник. Он хоть и слепой, а берестяные резы10 понимает -
пальцем по строке проводит, и получается быстрее, чем глазами. "Знаки у тебя
на бересте неземные, говорит. От них, мол, даже пальцу жарко читать". Я ему
популярно вставил коленом и объясняю: "Ты, гоблин, не пытайся умные слова
произносить. Я тебе, тормозу, не волшебник и не шаман, а старший товарищ,
накачанный эрудицией. Учись, пока я добрый: это не знаки, а кириллица.
Великая и могучая, как русский язык. Кириллица - это... ну, как бы такая
важная опция11... ее используют белые люди - красивые и богатые - вместо
алфавита. Вы тут, варвары, еще не доросли до такой крутизны". "Научи, -
гово
...Закладка в соц.сетях
