Жанр: История
Луна доктора фауста
...ыми индейскими
племенами, которые никак нельзя счесть дикарями: они разводят разнообразную
скотину. Капитан Алонсо Хименес де Кесада оспаривал у Федермана власть над этим
краем: у них были равные права на его завоевание и освоение, а поскольку бог
троицу любит, объявился и еще один соперник - Себастьян де Белалькасар,
губернатор провинции Попайан в вице-королевстве Перу, и тоже заявил о своих
правах. Дело чуть было не дошло до кровопролития, но в конце концов тяжущиеся
согласились отправиться в Испанию и предоставить решение спора его величеству.
Для вящей славы божией и государевой они апреля 27-го дня в лето 1539-е основали
город, названный Санта-Фе-де-Богота.
"И Белалькасар,- продолжал Лимпиас свой рассказ,- и Кесада искали озеро, в
середине которого возвышался храм с золотыми идолами в половину человеческого
роста. Из золота были отлиты даже и кровли его. Храм этот был выстроен касиком
племени гуатавита в память жены и дочери, утопленных им в этом самом озере в
припадке безумной ревности. Опасаясь, что тени погибших будут преследовать его,
касик испросил совета у жрецов, и те повелели ему воздвигнуть на месте их гибели
храм и раз в год, раздевшись донага и обвалявшись в золотой пыли, бросать в воду
золотые вещицы и самоцветные камни. Белалькасар, выслушав эту историю, немедля
велел своим солдатам отыскать "позолоченного касика". Я полагаю, что храм
находится к югу от Боготы, по эту сторону хребта, то есть в крае, управляемом
нашим губернатором, и не я один был такого мнения: среди людей Кесады нашелся
некий турок, пройдоха и плут, каких свет не видывал, и вот он клялся бородой
Магомета и Пресвятой Девой Макаренской, что храм - в том месте, где я указал.
Турка этого фамилия была Герреро, но все звали его Янычаром, ибо он служил
когда-то в войске султана. Это человек чрезвычайно веселого нрава, но зловреден,
как чирей".
Спира, безуспешно стараясь казаться любезным и учтивым, сказал:
- Предлагаю вам, маэсе Лимпиас, присоединиться к нашей экспедиции. Я хочу,
чтобы вы стали моим заместителем.
Педро Лимпиас широко улыбнулся своим беззубым ртом, всхлипнул от избытка
чувств и стал перед губернатором на колени.
- Скоро настанет время,- продолжал Спира,- когда мы будем ходить по шею в
золоте.
Трясясь в лихорадочном ознобе, он забрался в гамак и угасающим голосом
попросил Филиппа:
- Пожалуйста, пришлите сюда Переса и Диего де Монтеса. Может быть, они
помогут мне своими снадобьями.
Гуттен с состраданием смотрел на его смертельно бледное лицо, на иссохшую
желтоватую кожу. Крупная дрожь сотрясала все его тело.
- Малярия,- определил Перес де ла Муэла.
- Он выздоровеет?
- Господь милостив,- ответил Диего де Монтес,- хотя у губернатора на лице
печать смерти.
Несколько дней Спира горел в лихорадке, но потом жар унялся, и губернатор,
хотя на него было страшно смотреть, поднялся с одра болезни и взялся за
снаряжение и подготовку экспедиции, в чем деятельное участие принял многоопытный
Лимпиас. Но однажды утром он предстал перед Спирой, явно чем-то очень
огорченный:
- Скверные новости, ваша милость. Епископ посылает меня в Маракайбо с
ответственным поручением, которое займет несколько месяцев. Если ко времени
моего возвращения вы еще будете в Коро, я немедля присоединюсь к вашей
экспедиции.
- Иными словами, вы...
- Иными словами, я никак не смогу сопровождать вас.
- Но это неслыханно! - вспылил Спира.- Вы же свободный человек, отчего бы
вам не отказаться от поручения епископа?
- В том-то и дело, что я не свободен,- уныло отвечал тот.- Епископ намекнул
мне, что по милости Федермана мною очень и очень интересуется правосудие.
Епископ пообещал забыть все мои прежние грехи, если я исполню его волю.
Спира, едва дождавшись, пока Лимпиас выйдет за дверь, дал волю своему
гневу:
- Опять этот епископ! Я отлично понимаю, чего он хочет - самому снарядить
экспедицию и с помощью Лимпиаса достичь Эльдорадо. Он просчитался! Лимпиас был
слишком разговорчив, и я вполне обойдусь без него. Мы отыщем Дом Солнца сами. Но
следует торопиться и выступить как можно раньше. Должно выиграть время. Где
Монтальво?
В сопровождении Гуттена он направился к конюшням и неподалеку от манежа,
где выезживали кавалерийских лошадей, они обнаружили Лопе де Монтальво, который
поджидал их с самым надменным и неприветливым видом.
Спира против своего обыкновения заговорил весьма любезно:
- Можно считать, Эльдорадо у нас в кармане.
- Хорошо бы, чтобы там еще что-нибудь было,- ответил Лопе, щурясь от
солнца.
- Что вы хотите сказать?
- Коро никак не прокормить нас всех. Теперь, когда прибавилось воинство
епископа, мы живем впроголодь.
- Да, это так,- согласился Спира, словно не замечая дерзкого тона Лопе.- А
что же делать?
- Я думаю, что стоило бы мне взять сотню человек, дойти с нею до
Баркисимето, где такое изобилие дичи и съедобных плодов, разбить там лагерь и
поджидать главные силы. Экспедиция будет готова не раньше чем через несколько
месяцев.
- Прекрасная мысль! - к несказанному удивлению Филиппа, воскликнул
губернатор.- Так и поступим! Сделайте все необходимые распоряжения, с тем чтобы
выступить завтра же!
- Слушаю, ваша милость! - весело ответил Лопе, вскочил в седло и галопом
поскакал в город.
- И вправду блестящая мысль,- заметил Филипп,- отправить в Баркисимето
передовой отряд. А когда тронемся в путь мы?
Спира посмотрел на него. Глаза его смеялись.
- Я - в июне или в июле. Вы - вместе с Лопе.
- Но почему, ваша милость? - в недоумении спросил Филипп.
- Хоть я и не обязан отвечать вам, но все же скажу: потому, что я не могу
отдать авангард под начало сеньору Монтальво или любому другому испанцу. Я им не
доверяю, а на вас полагаюсь всецело. Довольно с меня истории с Федерманом!
Повторения не хочу. Эти люди несут в себе семя мятежа, зародыш смуты.
Выслушав его, Гуттен сказал:
- Не знаю, что мне делать с Перико и Магдаленой: с собой их взять нельзя,
здесь оставить страшновато.
- Я пока позабочусь о них,- немедленно отозвался губернатор.- А потом чтонибудь
придумаем.
- Благодарю, ваша милость. Я ведь считаю малышей своей семьей.
Филипп вошел в свою хижину сам не свой.
- Отчего такой кислый вид? - спросила Магдалена.
- Дурные вести,- ответил Гуттен и в немногих словах рассказал о
случившемся.
Магдалена зарыдала в голос. Перико молча глотал слезы. Только через час
удалось Гуттену несколько умерить их скорбь.
- Мне не нравится этот Спира! - заявила Магдалена.- Он вечно глядит на меня
как на редкую козявку, а стоит мне заговорить - начинает хохотать, точно я его
щекочу.
- Это от удовольствия,- нежно сказал Филипп.- Ты ведь у нас такая изящная и
хорошенькая, поневоле рассмеешься. Знайте, что я ни за что не оставил бы вас,
если бы не этот спешный отъезд.
Магдалена, немного поразмыслив, сказала:
- Капитан Монтальво берет с собой Амапари, чтобы не скучно было...
- Что за Амапари? Кто она такая?
- Такая длинная-длинная, тонкая-тонкая индеанка, помнишь, я как-то привел
ее сюда, а Магдалена едва не зарезала,- вмешался Перико.
- И зарезала бы! - подскочила та.- Такая женщина моему хозяину не подходит!
- Ее считают в Коро первой красавицей,- гордо отвечал Перико.
В ту ночь - последнюю ночь, которую суждено было Филиппу провести в Коро,-
он никак не мог уснуть. Предчувствие того, что он не увидится больше со своими
карликами, томило его. Всю свою жизнь, с тех самых пор, как он покинул отчий
кров, чувствовал он свое одиночество посреди многолюдья. Как ни любил король
Фердинанд товарища своих детских игр и забав, между ними всегда была незримая,
но непреодолимая стена, воздвигнутая разницей в их происхождении. Жизнь при
дворе или на войне всегда оборачивалась для Филиппа мучительным одиночеством.
"Те, с кем сводит нас судьба, такие же ее рабы, как и мы сами,- думал он.-
Не мы выбрали их себе в товарищи, и потому беседы наши касаются только пустяков,
мы стараемся не сболтнуть чего-нибудь лишнего, а уж когда поднимемся по лестнице
почестей и званий, и вовсе стараемся держать язык за зубами. Один за другим
меняем мы города, полки и место ночевки. А вот с маленькими индейцами все было
по-другому: впервые появились у меня веселые, шумливые, неугомонные друзья. Я
делю с ними и хлеб, и кров; могу разговаривать с ними, а могу без смущения
молчать. Хлеб, кров и молчание - это высшее выражение нежной близости, как
сказал мне мой исповедник падре Тудела. Слова епископа, назначившего его
капелланом экспедиции, подтвердились: он и впрямь оказался человеком с чистым
сердцем и сильным разумом, ненавидящим предрассудки и болезненные фантазии.
Когда я пересказал ему свое происшествие с таинственной женщиной, охранявшей
устои Коро, он сказал мне:
- Полноте, дон Филипп! Не прикидывайтесь, что поверили в эту несусветную
чушь, измышленную Вильегасом! Наш друг, во-первых, первостатейный враль, а вовторых
- бабник и волокита, каких свет не видывал! Он переспал со всеми
индеанками Коро и его окрестностей, да и испанок своим вниманием не обходит.
Вильегас - настоящий жеребец, петух, лучший бычок-производитель из всех, кого
посылала Кастилия в Новый Свет. Понятия не имею, кто та женщина, но, если в
самую неподходящую минуту появился Вильегас, знайте: вы могли испортить ему всю
обедню. Ах, дорогой вы мой дон Филипп! Не знаете вы Вильегаса! На какие только
уловки не пустится он, чтобы добиться своего".
Припоминая сейчас слова священника, Филипп снова и снова спрашивал себя,
кто же была женщина, манившая его за собой в ночь полнолуния. Индеанка,
перенявшая повадку и манеры испанок? Переодетый распутник - собрат Франца
Вейгера? Эти объяснения удовлетворения Филиппу не приносили.
Наконец сон сморил его: лицо разгладилось, дыхание стало ровным и глубоким.
На фоне полуотворенной двери вырисовался женский силуэт. Вошедшая - она
была совершенно нагая,- не колеблясь, двинулась прямо к гамаку Филиппа. Но в эту
минуту проснулась Магдалена.
- Кто это там? - вскричала она по-хозяйски властно.
Женщина стремглав выскочила на улицу, а за нею выбежал Перико. Сначала он
потерял ее из виду, но потом, завернув за угол, увидел, как она исчезла. Карлик
удовлетворенно улыбнулся и пошел домой.
Последний ужин в Коро был окончен, и карлики сидели в унылом молчании,
когда вошел падре Тудела.
- Все готово, дон Филипп. Отряд выстроен и может выступить.
- Лопе де Монтальво знает, что я отправляюсь с ними? - осторожно спросил
Филипп.
- Сеньор губернатор только что уведомил его об этом. Нельзя сказать, чтобы
эта новость доставила ему большую радость, но я думаю, по прошествии времени он
позабудет обиду. Кроме вас, с нами идет еще Диего де Монтес. На этот раз
губернатор согласился отпустить лекаря.
- Славно,- сказал Филипп.- Его опытность .сослужит нам добрую службу.
Твердыми шагами он вышел на площадь. Сто всадников по команде Монтальво
отсалютовали новому командиру авангарда.
Сам Лопе и не думал скрывать своей досады.
Гуттен, обняв на прощание Спиру, шепнул ему:
- Прошу вас, присмотрите за моими малышами. Пусть никто не посмеет обидеть
их. Вверяю вам их тела и души.
- Отправляйтесь с богом,- отвечал Спира.- Я позабочусь о карликах.
- О том же хочу просить и ваше преосвященство,- сказал Филипп, наклонившись
к епископу.
- Да перестаньте же, Филипп, что вы расхныкались?! Ступайте! В добрый час!
Не распускайте нюни, а то уподобитесь судье Наварро.
Филипп обнял Магдалену, поцеловал ее в обе щеки, крепко обнял Перико. Ни
трубы, ни барабаны не смогли заглушить их безутешный плач. "Чета карликов
оплакивает вашу смерть",- припомнились ему слова Фауста.
III
ГЛАВА ШЕСТАЯ
На пути к Эльдорадо
20. ПРОИСШЕСТВИЕ В БОРБУРАТЕ
Снова шла экспедиция вдоль берега Гольфо-Тристе, намереваясь выбраться к
прилегающему плоскогорью.
- Если бы кто-нибудь удосужился вычертить на карте наш путь,- сказал
Филипп,- он бы решил, что мы спятили. Виданное ли дело - идти на запад, чтобы
прийти на восток? Но в Новом Свете прямая - не всегда кратчайшее расстояние
между двумя точками.
- Чем Новый Свет отличается от Старого? - мрачно возразил Лопе.- Если бы
авангардом командовал я, то двигался бы по горному плато: эта дорога несравненно
труднее, но зато короче. Зачем тратить два месяца, когда можно дойти за
восемнадцать дней?
- Я выполняю приказ наместника,- смиренно ответил ему Филипп.- Я обязан
подчиняться.
- Гроша ломаного не стоит ваш наместник со своими приказами! Здравый смысл
должен возобладать над его властолюбием и вздорным нравом!
Глаза Гуттена потемнели.
- Попросил бы вас так не отзываться о доне Хорхе Спире.
Монтальво выдержал его взгляд, подхлестнул коня и, бормоча проклятья,
поскакал вперед.
- Что это с нашим Лопе? - озадаченно спросил падре Тудела.- Он, правда,
никогда не отличался изысканностью манер, но в последнее время просто взбесился.
- Гонор до добра не доводит,- хитро прищурился Диего де Монтес.- Легко ли
быть подчиненным, если метил в начальники? С дворянами всегда так. Вот нам,
простолюдинам, которые, подобно своим отцам и дедам, обречены до гроба пребывать
в ничтожестве, совершенно все равно, этот ли нами командует, тот ли
распоряжается, лишь бы только не погубил и не разорил... Поглядите-ка, падре, мы
дошли уже до устья реки Яракуй. Полдороги пройдено.
- Господа! - сказал в тот же вечер Гуттен, собрав своих офицеров.- До нашей
встречи с наместником остается еще несколько недель, и потому я принял решение
идти вдоль побережья к востоку, а потом перейти через горы, тянущиеся вдоль
моря.
Чем дальше они шли, тем ближе подступала горная цепь к берегу Карибского
моря и тем сильнее веяло в сгущавшейся тьме неведомыми ароматами. Когда отряд
остановился на привал вблизи уютной и удобной бухты, Лопе сказал:
- Видите, дон Филипп: здесь бы надо основать город - лучше места не бывает.
Есть все, что нужно: плодородные земли, способные прокормить тысячи людей,
естественная гавань и гора, которая прикроет его с тылу.
- Вы правы,- согласился Филипп, без большой охоты приказав разбить лагерь в
этом месте, на местном наречии называвшемся Борбуратой.
Индейцы поначалу были настороженны и враждебны, но через несколько дней
привыкли к чужеземцам. Они говорили, что боялись не людей на лошадях, над
которыми неизменно одерживали верх, а лишь тех, что приплывали в огромных
пирогах с громоносными огнедышащими трубками.
Солдатам очень хотелось бы подольше задержаться в этом благословенном
месте, продуваемом пассатами, тем более что местные туземцы щедро снабжали
экспедицию рыбой, дичью и лепешками.
- Думается мне,- разглагольствовал Хуан Кинкосес,- что мы так поспешно
бросились искать Эльдорадо для того лишь, чтобы поскорее выбраться из поганого
Коро, где печет как в преисподней, а земля тверда как камень и где скорей
надорвешься, чем соберешь урожай. Вот мы и ринулись за сокровищами, чтобы потом
вернуться в Испанию и, промерзнув на улице, согреться у очага, слушая в сладкой
дремоте, как кипят в котелке бобы со свининой. Но теперь, когда мы узнали, что
Новый Свет - вовсе не эта выжженная пустыня, что есть здесь такие вот волшебные
уголки, где женщины покладисты и хороши собой, где горы жратвы, только руку
протяни, теперь спросим себя, друзья мои: на кой сдалось нам золото, если мы и
так получили все, что можно купить на него?
- Пойми ты, что не вечно будет продолжаться такая благодать,- мрачно
отвечал ему Лопе.- Индейцы ждут только удобного случая, чтобы напасть на нас.
Это же карибы, и они ничуть не менее кровожадны, чем их собратья из Маспарро. Я
им не доверяю и вам не советую. Надо держать ухо востро, а с восходом солнца
убраться подальше.
Как ни хороши были индеанки из Борбураты, длинноногая полногрудая Амапари
оставалась для испанцев самой вожделенной женщиной на свете.
- Эх, кабы не капитан Монтальво,- с затаенной злобой сказал какой-то
солдат,- потешился бы я с ней разочков эдак семь!
- Мне бы и одного хватило,- блудливо засмеялся Кинкосес.
- А как поглядывает эта потаскушка,- вмешался третий,- так и кажется, что
вот-вот скажет: "Поди ко мне, мой маленький, поделись со мной тем, что тебя
тяготит!"
- Как же! Поделишься с нею! - отвечал Кинкосес.- А Монтальво на что? Ему
вроде бы и наплевать на нее, а подмигни-ка ей, он тебе мигом выпустит кишки. Все
они, дворяне, таковы: все думают, что, раз покусились на их достояние, значит,
затронули их честь.
- Тогда он мог бы приказать ей прикрыться чем-нибудь, а не разгуливать по
лагерю в чем мать родила: мы ведь живые люди, а не каменные статуи.
- Неужели вам, кобелям, мало всех этих индеаночек, которые всегда под рукой
и всегда готовы к услугам?
- Кто удовольствуется сухариком, если глаза разгорелись на окорок?
- Мой тебе совет: позабудь про Амапари, если не хочешь, чтобы капитан тебя
самого съел с потрохами.
Первым, кто почуял недоброе, был падре Тудела.
- Дон Филипп,- сказал он Гуттену,- будьте осторожны с этой девицей.
- С Амапари? А почему я должен ее остерегаться? Она кротка и благодушна,
как все индейцы племени какетио.
Падре покачал головой.
- Остерегаться вам следует не Амапари, а ее повелителя.
- Не понимаю, какое мне дело до капитана Монтальво?
- Ей-богу, дон Филипп, вы наивны, как причетник. Неужто вы не видите, что
она глаз с вас не сводит? - воскликнул священник и, заметив удивление Гуттена,
продолжал: - Неужто вы не видите, что она повсюду подкарауливает вас, а уж если
ей случится пройти мимо, так вертит задом, что даже я, невзирая на почтенные
лета и сан, готов отречься от обета целомудрия.
Гуттен поглядел на него не без тревоги.
- Не замечал за ней ничего подобного,- молвил он,- однако приму ваши слова
во внимание. Но вы, падре, понапрасну беспокоитесь: я никогда не пожелаю жены
ближнего, а тем более - друга.
- Ив дружбу эту не очень-то мне верится,- отвечал священник.- Я,
разумеется, могу ошибаться, но мне кажется, что Лопе раздирают противоречивые
чувства: с одной стороны, благодарность, а с другой - самая лютая ненависть. У
вас с ним были когда-нибудь нелады?
- Никогда. Напротив, я всегда отличал его перед прочими.
- Вот это-то и сбивает меня с толку. Монтальво, при всей своей
взбалмошности, человек неплохой. Он груб и злоречив, но отдаст товарищу
последний кусок хлеба. Он справедлив, чурается дрязг и распрей. Вот потому
солдаты всегда предпочитают, чтобы он разбирал все ссоры. Если же он узнает, что
кто-то из его людей совершил бесчестный поступок, он карает его своей властью,
не поднимая шума и не докладывая об этом по начальству. Вот и скажите мне
теперь: за что такой человек, как Лопе де Монтальво, может ненавидеть Филиппа
фон Гуттена?
Слова капеллана озадачили Филиппа: Лопе, без сомнения, относился к нему с
явной неприязнью; она немного унялась после того, как Филипп в бою спас ему
жизнь, и вспыхнула с новой силой, когда Гуттен стал командовать авангардом.
Он размышлял обо всем этом, вперив неподвижный взгляд в прибрежные скалы,
как вдруг ощутил на затылке, точно щекочущее прикосновение, чей-то взгляд и
обернулся. На скале лежала Амапари - как всегда, совершенно голая - и пристально
глядела на него. Ветер играл длинными прядями ее распущенных волос. Филипп
невольно ощутил волнение. Да, она была прельстительна, и особенное действие
оказало на него не столько ее прекрасное" тело, сколько скуластое лицо с чуть
раскосыми, точно нарисованными глазами. Амапари зовуще улыбнулась, и Филипп,
мучимый противоречивыми чувствами, поднялся на ноги. Индеанка повернулась и
бросилась бежать к лагерю.
"Падре Тудела сказал мне сущую правду,- со сладостным беспокойством подумал
Филипп.- Амапари меня искушает и завлекает, грозя покончить с моей излишней
щепетильностью. Ах, Парсифаль, снова попалась тебе волшебница Кундри, но хватит
ли у тебя сил взметнуть над нею золотой луч твоего целомудрия?"
- Завтра отправляемся в Баркисимето,- сухо и властно сказал он Лопе.
В ту же минуту перед глазами Филиппа блеснула сталь выхваченного из ножен
клинка.
- Господи помилуй! - воскликнул он, увидев у своих ног разрубленную пополам
змею.- Ведь это же гремучая! Благодарю вас, капитан. Вы спасли меня сейчас, я
ваш должник по гроб жизни.
- Вовсе нет,- по обыкновению неприязненно отвечал тот.- Просто я
расплатился с вами. Теперь мы квиты.
Палатку свою Филипп поставил в полусотне шагов от лагеря. В этот вечер
пассат не дул, и стояла липкая, солоноватая, жужжащая полчищами москитов жара.
Над бухтой поднялась луна - яркая, круглая, красная, мгновенно исполнившая душу
Филиппа предчувствием беды. Филипп разглядел угрюмый ее лик, опущенные уголки
губ, красноватые усики. Лагерь уже затих, костры стали гаснуть. Через сетку
гамака Филипп вдруг увидел Амапари, медленно идущую вдоль берега.
Волна желания захлестнула Филиппа, он уже вскочил было, как вдруг на
индеанку налетела мужская фигура. Гуттен узнал Лопе де Монтальво. Он со
страшными проклятьями сбил Амапари с ног, схватил за волосы и поволок в лес.
Вскоре оттуда донеслись рыдания и стоны.
"Матерь божья,- подумал Филипп,- хорошо, что не успел выйти к ней. Лопе
снес бы мне голову".
И, снова взглянув на зловещее лицо луны, он прошептал с ужасом и
восхищением:
- О доктор Фауст, сколь велика твоя мудрость! Второй раз грозит мне смерть
от руки испанца, по вине красавицы, в ночь полнолуния!.....
На следующий день отряд выступил и, углубившись в горы, двинулся к югу.
В конце августа пришли в Баркисимето. После ночного происшествия Амапари
избегала Филиппа. Люди отдыхали, отъедались. Обильная еда и сок агавы немного
укротили Монтальво.
- Я совершенно убежден в том,- говорил он Филиппу у костра, над которым
жарился вздетый на вертел бычок,- что необходимо покинуть Коро и перебраться в
места поприятней - вроде Баркисимето, или Борбураты, или Долины Красоток. Там, в
этом райском месте, где в изобилии и земли, и воды, может разместиться десять
тысяч человек.
- Согласен с вами, Лопе, хотя не могу сказать, что подобные мысли не дают
мне спать.
- А что помогает вам уснуть, сударь? - с кривой усмешкой спросил Монтальво.
- Я хочу одного: вернуться на родину. Буду жить в Вене или в Аугсбурге.
- За чем же дело стало? - почти выкрикнул Лопе.
- Надо отыскать Эльдорадо. Получить причитающуюся мне долю золота, которое
приведет мои доходы в соответствие с моим положением.
- Вам, немцам, только одного и надо! - взорвался наконец Лопе, дав волю
долго сдерживаемой ярости.- Вот потому нам с вами никогда не понять друг друга.
Я всем сердцем полюбил этот край, который есть не что иное, как продолжение
Испании, полюбил так, словно родился и возрос тут. Я и не думаю о возвращении,
хотя живу в Саламанке и по происхождению ничуть не ниже вас. Не только время, но
и пространство все изменило вот здесь,- и он яростно ткнул себя в грудь.
- Не понимаю вас, капитан Монтальво.
- Не понимаете и вовеки не поймете. Это и ваша беда, и наше несчастье.
С этими словами Лопе встал и исчез во мраке ночи, а сбитый с толку Филипп
отправился к капеллану. Луна - в точности так было и в Борбурате - казалась ему
похожей на потайной фонарь, из узких щелей которого лился кровавый свет. Падре
Тудела поспешил к нему навстречу.
- Как вам эта луна, падре? - таинственно понизив голос, спросил у него
Филипп.
- А что такое? Полная луна...
- Нет, это не просто полная луна: это небесное знамение.
Священник пожал плечами, а Филипп, дрожа всем телом, продолжал:
- Разве вы не видите, как она отливает кроваво-красным, угрожая и предвещая
беду? Поглядите-ка на ее кудрявую бороду... Все это - знак опасности, нависшей
над нами... Это - луна доктора Фауста.
- Сказать по совести,- сонно отвечал священник,- не вижу ни бороды, ни
крови.
- Да взгляните же на этот багряный ореол!
- Полноте, дон Филипп,- снисходительно молвил священник,- что за мысли
приходят вам в голову! Луна как луна. Может, не такая бледная, как всегда,
может, чуть розовая. Но насчет багрянца вы преувеличиваете. Чего вы так
встревожились? Самая обычная луна.
Филипп, изнемогший от всего этого, растянулся в своем гамаке. Мысли
мешались в его отуманенной голове. Бежать! Перелететь через океан на помеле
доктора Торреальбы! Вернуться домой! Найти защиту под отчим кровом. Навсегда
отказаться от мечты о Доме Солнца! Кваканье лягушек, журчанье ближнего ручейка
убаюкали Филиппа. Кровавый свет луны бил ему прямо в лицо.
С вершины холма, перепрыгивая через лужи, спустилась индеанка Амапари,
склонилась над спящим Филиппом и поцеловала его. В десяти шагах от нее невидимый
во тьме Лопе де Монтальво схватился за кинжал.
21. БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ
Около полудня в лагерь вихрем примчался всадник, • крича во все горло:
- Дон Хорхе Спира умер!
Гуттен, переменившись в лице, бросился к нему.
- Умер при выходе из Коро,- задыхаясь, стал рассказывать гонец.- Дело было
шестого июня. Доконала его перемежающаяся лихорадка.
Филипп был ошеломлен и скорбным известием, и предчувствием важных перемен.
Надменному и жестокосердному рыцарю с разрубленной скулой нашлось место в сердце
Филиппа, а Спира неизменно относился к нему с уважением и считался как с равным
себе. Теперь экспедиция обезглавлена. Даже те, кто ненавидел покойного
губернатора, пребывали в растерянности и страхе.
- Отчего ж ты принес мне весть о кончине губернатора с опозданием в
семьдесят дней? - упрекнул Филипп гонца.
- Все прямо ошалели,- начал оправдываться тот,- никто не знал, что делать.
Сейчас обязанности наместника взял на себя епископ дон Родриго Бастидас.
Гуттен, чуть поколебавшись, направился к своему коню.
- Я немедля еду в Коро,- объявил он.- Вы, Санчо Брисеньо, и вы, Дамиан де
Барриос, будете сопровождать меня.
Потом, сурово поглядев на Лопе, сказал:
- Вас, капитан Монтальво, оставляю своим заместителем. До моего возвращения
отвечать за все будете вы.
- Но, сударь...- начал было тот, однако Филипп прервал его:
- Я буду постоянно сноситься с вами,- и бросил коня в галоп.
В Коро он прежде всего посетил епископа.
- По моему разумению, сам сатана явился за Спирой,- принялся рассказы
...Закладка в соц.сетях
