Жанр: История
Луна доктора фауста
...вать
Бастидас,- чтобы самолично уволочь его в преисподнюю. Те, кто присутствовал при
последних его минутах, говорят, что в предсмертных судорогах он чуть не вывихнул
руку одному из державших его. Тело же, едва успев остыть, начало темнеть, пока
не стало напоминать хорошенько прокопченную и к тому же залежавшуюся ветчину,-
вот что сотворила с беднягой лихорадка. В бреду он все просил прощения у некой
Берты, которую отправил на костер.
- Матерь Божья Зодденхеймская! - вырвалось у Филиппа.
Епископ, заметив, как он побледнел, сказал:
- Оставим эту печальную тему. Займемся другими делами. У меня для вас два
письма - кажется, из Германии.
Одно было от Даниэля Штевара, другое - от Морица.
Штевар извещал его о том, что "в первых числах января испустил дух наш друг
доктор Иоганн Фауст. Меня известил об этом граф Циммер - помнишь ли ты его? - в
гостях у которого мы свели знакомство и подружились. Фауст умер в окрестностях
его замка, и граф принял на себя заботы и расходы по его погребению".
Филипп тяжело вздохнул и развернул письмо от брата.
Пробежав глазами первые строчки, он замер от страшной душевной боли. Мориц
сообщал ему о смерти их отца.
- Что случилось, Филипп? - обеспокоился Бастидас, заметив его состояние, но
Филипп, не в силах вымолвить ни звука, только взмахнул рукой и хрипло, надсадно
зарыдал.
Больше часа хлопотал над ним епископ, бормоча какие-то утешительные слова и
отпаивая с ложечки сладким вином.
Филипп, придя наконец в себя, смущенно улыбнулся и изложил епископу те
новые беды и злосчастья, которые последуют за смертью Спиры.
- Все очень туманно,- отвечал Бастидас,- но я рад тому, что негодяй
приказал долго жить.
Филипп силился понять его и не мог. Внезапно он стал беспокойно отыскивать
что-то глазами.
- А где мои карлики? Где Перико и Магдалена?
- В Испании.
- В Испании? - переспросил пораженный Филипп.- Но... что они там делают?
- Разве вы не знаете?
- Понятия не имею.
- Но ведь вы сами оставили их Спире, с тем чтобы он отослал пигмеев в
подарок государю?
- Я? - вскричал Филипп.- Как мог я поступить так с людьми, которых любил,
как родных детей?
- Ах,- сказал епископ, откидываясь на спинку кресла.- Мне бы следовало быть
поумней, я же повел себя как последний дурак. Я ведь подумал, что вы никогда бы
не пошли на такое, но подлец Спира напомнил, как вы при мне поручили ему
малышей, и я, к стыду своему, подумал о вас дурно, Филипп!
- Что же я сказал тогда?
- Вы сказали: "Вверяю вам их тела и души".
- Неужели?
- Да, Филипп,- сокрушенно вздохнул Бастидас.- И мне нечего было возразить
ему, когда он сообщил мне, что лишь исполняет вашу волю. Перико и Магдалену
отправили ко двору инфанта через два месяца после вашего ухода.
- Так что же, они в Толедо? Бастидас поник головой.
- Боюсь, что да.
"Господи,- мысленно воззвал Филипп.- Чем грешен я перед тобой, что ты разом
лишил меня и отца, и детей? Неужели гибель, которую напророчил мне Фауст,
настигла не меня, а близких мне? Перико и Магдалена здесь, в Новом Свете, сумели
свершить то же, что мои родители - в Кёнигсхофене: они даровали мне сладостное
сознание того, что я не одинок в этом мире. Что делать мне теперь? - "Бороться!
- вдруг услышал он голос старого Бернарда.- Бороться, победить и вернуться в
Баварию богатым и славным, как и подобает наследнику рода фон Гуттенов"".
Филипп размышлял над происходящим. Многие хотели бы видеть на посту
губернатора его, другие стали бы горячо ратовать за кого-нибудь из испанцев.
Возможность властвовать тешила самолюбие Филиппа, кружила ему голову,
становилась близкой, возможной и осязаемой. "Да, я хочу быть губернатором и хочу
отыскать Эльдорадо. За пять лет я исходил эту страну из конца в конец. Кто лучше
меня знает ее? Я вернусь домой, обретя богатство и могущество. Я возьму в жены
дочку герцога Медина-Сидонии, если она, конечно, не вышла замуж. Ну, а если
вышла, ей тотчас придется овдоветь. Черт возьми! А почему бы не жениться на
Каталине, которая ждет меня в Санто-Доминго? Она пообещала подарить свою любовь
тому, кто станет губернатором. Вот и прекрасно, значит, мне. Я отыщу ее. Я
овладею ее прелестью, ее телом, ее сердцем".
Но радость его угасла, проворные шаги замедлились, а лицо омрачилось:
"Привезти Каталину в город, полный распаленных испанцев, готовых наброситься
даже на дойную козу,- затея смертельно опасная. Нет уж, лучше я отыщу Эльдорадо,
набью сундуки золотом и драгоценными каменьями и вернусь в Баварию вместе с
Каталиной, как бы ни шипел мой преосвященный братец. Каталина - единственная
женщина, способная разжечь мою плоть и умиротворить мою душу".
И тотчас припомнилась ему незнакомка из Коро. "Лицом и повадкой она чем-то
похожа на Каталину... Кому она принадлежит? Где скрывается при свете дня? Где
прячет ее хозяин? Епископ, наверно, сможет ответить мне".
- Высокая красивая женщина в нарядном белом платье? - озабоченно
переспросил Бастидас.- И вы встретили ее на рассвете у истока реки? И она
обернулась к вам и поманила за собой? А потом пошла в чащу леса?.. Нет, Вильегас
не солгал вам. Все, что он сказал,- чистая правда. Это не женщина, а дьяволица,
принявшая женское обличье. А платье ее - не платье, а погребальный саван.
Многие, подобно вам, видели ее, а потом жестоко поплатились за это. Негоже вам
гоняться по ночам за незнакомками. Если вас одолевают дурные страсти, прибегните
к таинству исповеди.
- Сударь,- сказал внезапно вошедший Диего де / Монтес.- В порту
ошвартовался корабль. Вам прислали вот эту записку.
"Милый друг Филипп,- прочел Гуттен,- только что прибыли. Тороплюсь к тебе.
Любящий тебя Варфоломей Вельзер".
- Он в Венесуэле? Каким ветром могло занести мальчугана в Коро? Ему едва ли
исполнилось девятнадцать. Как решился отправить его отец в этот дикий край? А-а,
наверно, он выхлопотал для сына должность губернатора. Не везет тебе, Филипп.
Вечно будешь вторым. Ах, да что за чушь я мелю! - воскликнул он, словно внезапно
очнулся.- Как мог я хоть минуту претендовать на должность, занять которую
младший Вельзер имеет все права?! Не его ли отец - полновластный владыка
Венесуэлы? Разве не коронуют государей в тринадцать лет? В этом возрасте стал
править принц Филипп. Но Вельзеру-младшему не позавидуешь: совладать со здешним
народом весьма непросто. Править от его имени буду я. Меня знают и уважают, и я
добьюсь, чтобы Варфоломею повиновались. Так поступал кардинал Сиснерос для блага
нашего императора Карла, а ведь ему было всего девятнадцать лет, когда он
приехал в Испанию. Я стану тенью губернатора Варфоломея Вельзера!
Не прошло и часа, как отпрыск могущественного банкира - румяный,
безбородый, с голубыми глазами, светившимися приветливо и благодушно,- уже
обнимал Гуттена.
Вид у него и вправду был совсем еще детский, и Филипп по-братски
расцеловался с ним. Потом юноша вручил ему письмо от отца - старшего Вельзера, в
котором тот просил оберегать Варфоломея. Одно из писем было от Даниэля Штевара:
"Со времени приезда Гольденфингена, поведавшего нам, какие испытания выпали на
долю экспедиции, слава доктора Фауста, которого уже год как нет с нами,
прогремела на всю империю".
- Да-да, это чистая правда! - подтвердил Варфоломей.- Фауст ныне знаменит и
в Германии, и за ее пределами, благодаря тому что безошибочно предсказал твою
судьбу. Однако мы с отцом не поверили и оказались правы: ведь ты стоишь передо
мной живой и здоровый. Ну, я готов двинуться на поиски Дома Солнца.
В тот же день глашатай ходил по улицам Коро, выкрикивая:
- По приказу его преосвященства дона Родриго де Бастидаса, епископа города
Коро и губернатора нашей провинции, всем мужчинам испанского происхождения, а
также вождям племени какетио надлежит прибыть в пять часов пополудни к церкви,
где жителям славного города Коро будет сообщено имя нового губернатора!
В назначенный час епископ в торжественном облачении, сопровождаемый
четырьмя алебардщиками, пройдя через раздавшуюся толпу, взошел на амвон.
- По праву, дарованному мне аудиенсией Санто-Доминго, я назначаю капитангенералом
и губернатором Венесуэлы дона Филиппа фон Гуттена. Господь да
благословит его!
Негодующие крики потонули в восторженном реве. Варфоломей крепко обнял
Филиппа.
- Отец до смерти обрадуется твоему назначению, брат мой,- сказал он.
- Надо известить Лопе де Монтальво,- сказал Гуттен Геваре.- Возьмите троих
солдат и отправляйтесь в Баркисимето. Передайте, что скоро я тронусь в путь с
сотней кавалеристов и отрядом пехоты.
22. ГОСУДАРСТВЕННАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ
В январе 1541 года отряд выступил в Баркисимето.
- Коро совсем обезлюдел,- горделиво сказал Филипп.- У нас теперь настоящее
войско: двести кавалеристов (если считать и тех, что остались с Монтальво) и
двадцать аркебузиров - грозная сила в здешних краях. Мы завоюем Эльдорадо и
привезем столько золота, что рядом с нами твой отец покажется нищим. Заботит
меня лишь, что Коро остался без защиты.
Через пять недель они прибыли на место, и здесь, к несказанному своему
удивлению, убедились, что отряд Лопе исчез, а в лагере осталось только десять
человек, в числе которых были Хуан Кинкосес, Диего де Монтес, падре Тудела и
Хуан Гевара.
- Что происходит? Где солдаты? Ушли на разведку?
- О, если бы! - печально ответил капеллан.- Лопе де Монтальво, прослышав о
вашем назначении и о прибытии юного Вельзера, впал в такое неистовство, что
сорвал с себя шляпу, швырнул ее оземь и закричал: "Я не потерплю этого! Филипп
фон Гуттен приносит нам только несчастья: величайший астролог мира предрек ему
крушение всех надежд и гибель! Недаром же наш лекарь Перес де ла Муэла отказался
принять участие в новом походе! Пойдемте в Санта-Марту, тамошний наместник -
родня мне, он примет нас так, как мы того заслуживаем!" Ну а потом он вылил
целый ушат помоев на всех немцев, и на вашу милость в особенности. Одни стали
кричать "Смерть германцам!", другие - "Долой Вельзера! Не пристало природным
кастильцам сносить чужеземный гнет!". И вот по приказу Монтальво девяносто
конных и десяток пеших покинули лагерь и двинулись в Санта-Марту. Должно
отметить доблесть Кинкосеса, который, рискуя погибнуть от руки Монтальво,
защищал вас. Так же вели себя и Диего де Монтес и все, кто остался вам верен.
Все они не поддались стихии мятежа, а это дорогого стоит в стране коварства и
измен.
Филипп кусал губы, слушая эти путаные речи. Одна мысль сверлила его:
"Возможно ли с сотней кавалеристов завоевать Эльдорадо? Кто ответит на этот
вопрос? Господь бог. Да еще доктор Фауст, но, наверно, уж и косточки его
сгнили".
- Мне надобно кое-что сказать вашей милости,- сказал ему Диего де Монтес.
- С радостью выслушаю вас. Говорите,- любезно отвечал Филипп, но уже первые
слова заставили его насторожиться.
- Говорят, дон Филипп, вы - неустрашимый воин и доблестный боец, хотя
осмотрительны и благоразумны... Но никто никогда не видел, чтобы вы путались с
женщинами...
- Верно. Никто и никогда. Ну и что ж с того?
- Да дело-то в том, что у нас в Испании - не знаю, как в других странах,-
вошедший в возраст мужчина без женщины обходиться не может.
- К чему вы клоните, дон Диего?
- Вы уж простите меня, ваша милость, но я все же скажу: вы ведь не первый
год живете среди испанцев, а у нас мужская сила считается первейшей
добродетелью. Тот, кто сторонится женщин, невольно навлекает на себя подозрения.
Гуттен вскочил как ужаленный.
- Из-за того, что я не желаю блудить со вшивыми индеанками, вы сомневаетесь
в моей мужественности?
- Нет, ваша милость. И я, и те десятеро, что остались вам верны, вполне в
ней уверены.
- Ну так в чем же дело?
- Кое-кто вовсе не считает вас мужчиной.
- Кто? Назовите имя этого негодяя!
- Лопе де Монтальво.
"Франц-Франсина,- подумал Филипп.- Так я и знал! Если Франц, прикинувшись
женщиной, обманул Лопе, могут ли быть сомнения в том, что хозяин под стать
слуге? Вот отчего Лопе питал ко мне беспричинную ненависть, которую я старался
не замечать".
- Как только вы уехали в Коро, капитан Лопе стал твердить, что давнишние,
еще севильские его подозрения подтвердились,- стараясь выражаться поприличней,
продолжал Диего,- однако поначалу никто ему не верил. Но если вы и впредь будете
хранить свое целомудрие столь же ревностно, при первом же столкновении ваши
недоброжелатели вновь пустят в ход сплетню.
- Выслушайте меня, дон Диего, и я надеюсь, мои слова покончат с этим
недоразумением.- И Филипп поведал о том, как баварский крестьянин Франц Вейгер,
переодевшись женщиной, склонил ко греху неустрашимого кастильца.
- Сознаете ли вы, ваша милость, как обманчива внешность? Иной раз
приходится больше заботиться о видимости, чем о сути. Желаете добрый совет?
Позабудьте свою сдержанность - блудодействуйте напропалую! Человеку молодому и
здоровому это сам бог велел. Попробуйте, каковы на вкус эти индеанки, что в
таком изобилии вьются возле нашего лагеря. По красоте они не уступят
андалусийкам, а пылу их позавидуют даже мавританки. Не чурайтесь их, ваша
милость! Блудите вволю, а падре Тудела отпустит вам ваши грехи, приняв во
внимание, что блуд ваш - не прихоть, но государственная необходимость.
От беседы с Монтесом в душе Филиппа остался горький осадок.
"Нет,- думал он,- разумеется, эти хорошенькие дикарки вовсе не внушают мне
отвращения - у них такие длинные стройные шеи и груди как маленькие дыни. Какое
там отвращение - напротив, меня влечет к ним. Но я хотел служить примером
добродетели моим солдатам, уподобившись нашему государю, который в отличие от
распутного Франциска так благоразумен и сдержан. Как разговорился-то Диего!..
Однако жара сегодня несносная,- размышлял он, обливаясь потом.- Костер не
отгоняет москитов, зато я если не изжарюсь заживо, то уж, наверно,
прокопчусь..."
Желание гнетет его, не дает ему покоя. Все равно - герцогиня ли, Каталина,
или Амапари, или еще кто-нибудь. Ему нужна женщина, ее упругая, живая, влажная
плоть. Желание, мгновенно покончив со всеми его колебаниями, заставляет Филиппа
выпрыгнуть из гамака, желание гонит его к журчащему во тьме ручью. Филипп
бросается в воду, но ни холодная вода, ни смех солдат не в силах ни погасить его
пыл, ни хотя бы утишить его. Он выходит на берег и неожиданно слышит женский
голос:
- На какого зверя изготовили вы свое копье, сеньор губернатор?
Филипп всматривается в темноту.
- Амапари! - восклицает он, узнав наложницу Лопе де Монтальво, как всегда
обнаженную и как всегда улыбающуюся.
Раз, и другой, и третий ярко разгорается тлеющая головня, раз, и другой, и
третий раздувает индеанка пламя.
- Откуда ты взялась? - спросил он, тяжело дыша.
- Я поджидала тебя. Мне не хотелось идти с Лопе в ту страну, где на
вершинах гор лежат облака.
- Ах, боже мой! - вскричал вдруг Гуттен, объятый неведомым, отцовским
чувством.
- Что с вами, сеньор? - снисходительно спросила индеанка, не переставая
ласкать его.
- Ты, наверно, понесла от меня!
- Нет, сеньор. Об этом уже без вас озаботились месяца три назад.
- Неужели правда? - радостно воскликнул Филипп. До самого рассвета, покуда
колчан его не опустел, посылал он стрелы в цель.
- Ответьте мне, дон Диего, почему в этом полуденном краю все чувства
обострены так, что кусаются, точно бешеные псы?
- Ах, ваша милость,- отвечал хирург, поглаживая бороду.- Господь знает, что
делает. В здешних широтах жизнь человеческая висит на волоске, и волосок этот
может оборвать лихорадка, или голод, или наводнение, или засуха, или отравленная
стрела, или клык ягуара, или землетрясение, или ядовитое жало какой-нибудь
твари. Десять тысяч смертей приходится здесь на одну в Европе. Вот потому-то
господь и рассудил по справедливости, что для мирового равновесия нужно, чтобы и
людей здесь рождалось соответственно больше. Верно?
- Верно,- растерянно кивнул Филипп.
- Как же иначе достичь ему своей цели, как не заставляя нас тут
совокупляться с большим пылом и рвением, чем за морем? В Новом Свете
любострастие из смертного греха превращается в главную добродетель. Так я
недавно и сказал дону Бастидасу: "Будь я епископом, всякую проповедь оканчивал
бы словами: "Братие, совокупляйтесь! Жизнь прекрасна и быстротечна, а место
ушедших в лучший мир не должно пустовать!"
Без особых происшествий миновал сезон дождей. Филипп не смог выполнить
обещания, данного самому себе, и продолжал время от времени сходиться в укромных
уголках с Амапари. Лишь через три месяца прекратились их встречи, хоть Филиппу
нелегко далось это.
Накануне Рождества 1541 года Филипп и Диего де Монтес видели, как мимо,
неся огромный живот, прошла индеанка. Лицо ее было искажено.
- Рожать отправилась,- мрачно сказал хирург.- Выберет местечко на берегу
реки и родит без всяких повитух.
- Скоро полночь,- значительно сказал Филипп.
- Ну и что? - еще больше помрачнев, ответствовал Диего.- У жизни много
общего с рекой, а смерть похожа на тьму.
На следующее утро на берегу обнаружили бездыханную Амапари.
- Случается,- не выказывая особенной скорби, сказал Диего.- Головка
испанского младенца застрянет в индейском чреве - пиши пропало. Бессовестное это
занятие - брюхатить индеанок, а? Какого вы мнения, ваша милость? То ли будет,
когда индейцы возьмутся за испанок...
Варфоломей Вельзер немного скрашивал одиночество Гуттена. Несмотря на юные
годы и свойственную молодости резвость, он был рассудителен, послушен и
деятелен. Однажды он сказал:
- Мы с отцом совершенно уверены, что уж на этот раз отыщем Эльдорадо. Вот
потому-то он и прислал меня сюда.
Гуттен улыбнулся ему.
- Уверенность нашу подкрепляют рассказы Гольденфингена. Е~ли принять в
расчет то, как он суеверен.
- Ты встречался с Андреасом? - привскочил на месте Гуттен.
- Да. Отец пригласил его в Аугсбург, чтобы тот поведал обо всем, что видел.
Я присутствовал при этой беседе. Он превозносил тебя до небес и проклинал
Шпайера.
- Шпайера, то есть Хорхе Спиру? Мне казалось, они ладили.
- Ладили до тех пор, пока Гольденфинген не узнал, кто сжег его жену. Ведь
это Спира донес на Берту в инквизицию, это он ее пытал, и первым поднес факел к
костру тоже он.
В этой беседе Филипп получил ответы на многие вопросы, занимавшие его.
- Хорошо, что Спира умер,- сказал юноша.- Андреас, чуть только узнал о его
смерти, отправился в наши края.
К дереву, у подножия которого разговаривали Гуттен и Вельзер, нерешительно
приблизились Хуан Кинкосес, Дамиан де Барриос и Алонсо Пачеко.
- С вашего позволения, сеньор губернатор,- обстоятельно начал Кинкосес,- мы
бы желали кое-что вам сказать...
- Говорите, друзья мои,- благодушно отвечал Гуттен.- Чем я могу вам помочь?
- С тех пор как удрал капитан Лопе де Монтальво, должность вашего
заместителя не занята... Надо бы вам назначить кого-нибудь из тех, кому вы
доверяете...
- Он дело говорит,- поддержал его Дамиан де Барриос.
- Да, господа, вы правы,- сказал Гуттен.- Назначаю моим заместителем дона
Варфоломея Вельзера.
- Воля ваша,- после долгого молчания разочарованно протянул Алонсо Пачеко.
23. СУДЬБА ЛЕБЕДЯ
- Ну, вот и лету конец,- сказал Филипп,- а подкреплений мне так и не
прислали. До сезона ливней остается меньше трех месяцев. Если промедлим, нам
придется сидеть тут до октября. Что ты мне посоветуешь?
- Надо немедля пуститься в путь,- ответил на это Вельзер-младший.
Известие о том, что сын банкира сделался правой рукой губернатора, не
слишком обрадовало испанцев. Испытанные и закаленные воины - Санчо Брисеньо,
Хуан Гевара и Дамиан де Барриос - считали, что у них на этот пост имеется больше
прав.
- Я бы понял,- злобно шипел некий Мартин де Артьяга,- если бы Гуттен, чтобы
потрафить Вельзеру-папаше, назначил этого сосунка епископом, королевским
казначеем или, на худой конец, знаменщиком в каком-нибудь богом забытом
захолустье вроде нашего Коро! Но ставить нас под его начало в таком деле, как
завоевание Эльдорадо,- значит бросить всем нам вызов!
- Мартин прав,- пробурчал Пачеко,- я бы тысячу раз предпочел подчиняться
портному Луису Леону, чем этому сопляку.
В тот же вечер и падре Тудела сказал Филиппу:
- С назначением Вельзера вы дали маху.
- Варфоломей - на редкость смышленый мальчуган и заткнет за пояс любого из
этих вояк.
- Пусть так, но этого далеко не достаточно.
- Что ж поделаешь,- примирительным тоном молвил Филипп,- отец его -
полновластный хозяин страны, где мы живем.
От этих слов священник схватился за голову:
- Ни слова больше, ради бога! Для нас, испанцев, кроме господа бога, есть
только один хозяин - его величество император. Придерживаться иного мнения -
значит навлечь на себя серьезнейшие неприятности.
Вспомните, что вы не в Европе, а в загадочном краю, называемом Новый Свет.
Чуть только вы ступили на этот берег, как должны распроститься с прежними
взглядами. Здесь никому нет дела до наследственных привилегий и выгод. Люди
желают подчиняться только тем, кто с оружием в руках доказал свою опытность,
сметливость и отвагу,- иная иерархия здесь немыслима...
- Верховые! - крикнул солдат.
Гуттен и священник поднялись на ноги. Вздымая тучу пыли, бодрой рысью к ним
подскакали три всадника. В передовом они узнали Педро Лимпиаса.
- Добро пожаловать в Баркисимето! - приветствовал его Филипп.
- В последнюю минуту решил и я сопровождать вас на пути к Эльдорадо,-
соскочив с лошади, молвил Лимпиас.
- Ваша опытность, маэсе, обеспечит нам успех! - радостно отвечал Филипп.
- К сожалению,- прошамкал беззубым ртом Лимпиас,- кроме нас троих, никто
больше идти не пожелал.
- Известно ли вам, что его преосвященство, наш общий, давний и добрый друг
дон Родриго де Бастидас, назначен возглавить епархию Пуэрто-Рико и готовится
покинуть Коро? Просил кланяться вашей милости,- сказал один из спутников
Лимпиаса, снимая сапог, чтобы вылить из него воду.
Лицо Гуттена омрачилось:
- Я рад за него, хотя для Венесуэлы это немалая потеря.
- Епископ прислал вам письмо,- сказал Лимпиас, протягивая Филиппу свернутый
трубкой лист пергамента, запечатанный красным сургучом.- Посланный им слуга
догнал нас на полдороге сюда и вручил его. Должно быть, что-то очень важное и
спешное - видите, сколько печатей.
"В ноябре сего 1541 года остров Кубагуа из-за землетрясения на треть ушел
под воду,- бледнея, читал Филипп.- Большая часть жителей его погибла. Педро
Лимпиасу и его спутникам ничего об этом не ведомо, и я прошу вас не сообщать им
о прискорбном происшествии, ибо в противном случае вполне вероятно, что ваши
люди потребуют возвращения в Коро: почти у каждого в числе погибших были родные
и друзья".
- Бедный Франсиско Веласко! - пробормотал Филипп, вспоминая своего
беспутного товарища.- Как странно, что этот отчаянный рубака нашел свой конец не
в бою и не в пьяной драке. Упокой, господи, его душу! Следуя совету епископа, он
сжег письмо. Лимпиас, заинтересованный этой таинственностью, доверительно
спросил его:
- Дурные вести?
- И да, и нет,- поглядев ему прямо в глаза, отвечал Филипп.- Не хотите ли,
маэсе, стать моим квартирмейстером?
- Предполагаю, ваша милость, что об этом и шла речь в письме епископа, раз
он развел вокруг него такую таинственность?
- Епископа мои дела не касаются,- гордо и сурово прервал его Филипп.- Это
я, рыцарь фон Гуттен, губернатор и капитан-генерал Венесуэлы, предлагаю вам
должность в моем войске.
- С благодарностью принимаю ее, ваша милость. Для меня честь служить у вас
под началом,- не стал отнекиваться и чиниться тот.
- Ура! - закричали обступившие их солдаты.
- Ну, это-то назначение вы, надеюсь, одобрите? - с просветленным лицом
обратился Филипп к священнику.- Лимпиас испытан всеми родами смерти и, кажется,
любим и почитаем солдатами.
- Пожалуй, чересчур любим и слишком почитаем,- чуть замявшись, ответил
падре Тудела.
- Не говорите загадками, прошу вас! Объяснитесь!
- Вы совершили ошибку, взяв к себе в заместители Вельзера, а теперь
допустили новую, ибо назначили на ответственнейшую должность человека
завистливого и вздорного, проведшего в здешних краях полтора десятка лет и
имеющего на солдат такое влияние, какого не имеет никто.
- Не могу взять в толк ваши речи, падре! Вельзер юн и неопытен - это плохо;
Лимпиас стар и умудрен - опять нехорошо!
- Крайности одинаково пагубны, а стремиться надобно к золотой середине.
Люди, которых вы сделали своими ближайшими помощниками,- это порох и вода. По
самой их природе неминуемо возникнет соперничество, и стоит лишь одному сказать
"да", как второй тотчас скажет "нет"!
- Так ведь не в том ли заключается искусство политика, как вы сами мне
внушали, чтобы подчиненные недолюбливали друг друга?
- Во всем нужна мера. А разница между несмышленышем немцем и седобородым
кастильцем так велика, что вам не поставить ее себе на службу, как не вычерпать
моря.
- Почему вы загодя так уверены, что Вельзер не уживется с Лимпиасом? Они
ведь даже не знакомы?..
- Насколько я понимаю, лебедь тоже не водит знакомства с ягуаром. Но
сведите их нос к носу и посмотрите, что получится.
Педро Лимпиас проворно сновал по лагерю, отдавая последние распоряжения.
Войско было уже готово выступить. Падре Тудела сказал Филиппу сущую правду:
помощники не ладили между собой. Испанцу и в голову не приходило спрашивать у
Вельзера совета, прежде чем отдать распоряжение, и напрасно пытался юноша дать
почувствовать свою власть: солдаты прекословили ему, а то и вовсе не желали
повиноваться.
- Сначала узнаю у маэсе Лимпиаса, надо ли,- дерзко ответил Алонсо Пачеко,
когда Вельзер приказал ему идти в дозор.
- То есть как это "узнаю"? - взорвался юноша.- Лимпиас - мой подчиненный!
Алонсо с вызовом поглядел на него и, отойдя на несколько шагов, замысловато
выбранился.
Лимпиас на рожон не лез, открытого столкновения избегал, но, когда Вельзер,
с каждым разом горячась все сильней, отдавал ему какое-либо распоряжение, глядел
на него непонимающе. И вот однажды Варфоломей, видя, что старик и не думает
выполнять приказ, потерял голову от ярости:
- Вы оглохли, маэсе Лимпиас?! Что, черт вас побери, происходит?!
Лимпиас с живостью поворотился к нему, глаз
...Закладка в соц.сетях
