Жанр: История
Луна доктора фауста
...казал наш государь своему верному наушнику и соглядатаю? - с
полным ртом промычал Веласко.
После захода солнца каравеллы убрали паруса и легли в дрейф - голые их
мачты напоминали деревья, с которых дыхание зимы сдуло последние листья. Луна
была на ущербе и слабо серебрилась в черной воде. В душу Филиппа снизошел покой,
когда голоса матросов смолкли и от носа к корме, от одного судна к другому
полетели мелодичные звуки: трехструнные скрипки наигрывали то разудалые
фанданго, в такт которым хлопали матросы, то какую-то тоскливую мелодию,
постепенно замирающую в воздухе, точно призыв муэдзина.
Через два часа после наступления темноты раздался голос впередсмотрящего:
- Прямо по носу земля!
- Слава тебе господи! - дружным хором отозвались моряки, преклонив колени.
- Должно быть, Канары,- сказал штурман, вглядываясь в причудливые гирлянды
дрожащих огоньков на горизонте.
С головной каравеллы передали: "Стать в виду гавани; к берегу не
приставать".
Суда исполнили приказ и замерли на якорях на расстоянии в два аркебузных
выстрела от Тенерифе.
Экипажам выдали двойную порцию мяса и вина.
- А я-то не мог понять, с чего это он так расщедрился,- пригубив и сплюнув,
проворчал Веласко,- чистый уксус.
Незадолго до полуночи первоначальная веселость вдруг сменилась у всех вялой
истомой. На корме кто-то стал перебирать струны лютни, и с адмиральской
каравеллы ему ответила другая; начался их нежный, кроткий и степенный разговор.
Над водой полетел звучный и печальный голос певца. Филипп не мог понять, на
каком языке он пел - не то по-французски, не то по-испански.
- Это лангедокское наречие,- объяснил ему Рондон,- на нем говорят в
Провансе. Меня выучил ему коннетабль Бурбон, который хотел стать королем всей
Южной Франции.
Кем утрачена нить
Путеводная долга,
Тот не знает, как долго
И куда ему плыть.
Нить же эта
Вплетена в песнопенье. Кто ищет ответа.
Тот прислушайся к песне и пой,
И увидится путь, и у каждого свой.
Невыразимо печальный напев продолжал звучать. Мурсия вполголоса переводил:
- Речь идет о том, что праведники скоро воскреснут, а язычников настигнет
кара...
- Подождите! - прервал его Гуттен.- Ему отвечают! Другой голос, столь же
печальный, запел о жестоких владыках, о покинутых очагах, об огне...
- Это стариннейший рыцарский романс,- объяснил Мурсия,- его исполняли
когда-то трубадуры.
Невидимый певец, находившийся на адмиральской каравелле, начал другую песню
- в ней слышалось воинственное упоение.
- Да помолчите хоть минутку, Мурсия! Дайте послушать!
Погиб Монфор,
И с этих пор
В Тулузе гулянье,
И ликованье,
И процветанье.
Погиб Монфор.
И с этих пор
Искуплен былой позор.
Больше часа продолжалась эта перекличка, и к полуночи голоса и звон лютней
стихли, но через несколько минут снова послышался перебор струн, игравших ту же
мелодию, что и в самом начале, а с каравеллы Филиппа донесся ответ. Потом у
самого борта громко плеснула вода, и тотчас безмятежность ночи сменилась
тревожной суетой.
- Эй, Педро! Педро, где ты? - закричал кто-то.
- Человек за бортом! - грянул во тьме голос Спиры.- Шлюпки на воду!
Отыскать его!
Четыре шлюпки, освещая темную гладь моря зажженными факелами, закружились
на месте. Гуттен. напрягая зрение, глядел вниз.
- Вот уж подлинно: как в воду канул. Никаких следов! - крикнул
Гольденфинген.
- Да куда же он мог деваться? - в недоумении спросил Гуттен.
- Дон Филипп! - окликнули его с борта адмиральского корабля.- Поднимитесь
ко мне!
- Сейчас! - ответил Филипп и по шторм-трапу соскользнул за борт.
На каравелле Спиры царила сумятица: несчастный Педро упал в воду не по
несчастной случайности, но желая покончить с собой.
- Это он играл на лютне,- шепнул кто-то на ухо Филиппу.
- Вот ведь странность: он никогда особенно не томился и не грустил...
- Скорей наоборот: сегодня он был особенно весел и впервые за все это время
взялся за свою лютню. Никто и помыслить не мог о том, что у него на уме такое.
Зачем понадобилось сводить счеты с жизнью нашему Педро?
Хорхе Спира был вне себя.
- Кто пел на вашем корабле? - спросил он Гуттена.
- Понятия не имею. По правде говоря, я не интересовался этим.
- Прикажите разыскать и немедля доставить ко мне! Хуан де Себальос,
посланный Спирой, вернулся и доложил:
- Никто не знает! Кого я ни спрашивал, никто не может дать ответ!
В пляшущем свете факелов изуродованная щека Спиры выглядела особенно
зловеще. Гневно он повернулся к Филиппу:
- Сколько человек из команды умеют играть на лютне?
- По крайней мере половина...- растерянно отвечал тот.
- Ну хорошо...- прошипел капитан-генерал,- завтра утром, до выхода в море,
вы доложите мне, у кого из ваших людей ухо без мочки!
- Что? - переспросил вовсе сбитый с толку Филипп.
- Я желаю, чтобы вы лично удостоверились, есть ли среди ваших людей такой,
у кого ухо со сросшейся мочкой и кто из-за этой особенности не может носить
серьгу!
Гуттен в полнейшем недоумении вернулся на свой корабль.
На рассвете его люди сошли на берег: Гуттен поручил им разузнать, не
заходила ли в порт Тенерифе каравелла Федермана.
Ее исчезновение вселило в его душу самые мрачные предчувствия. На пирсе к
нему подошел Спира:
- Ну, дон Филипп, есть ли у вас на судне люди без мочек?
- Есть! - ответил Гуттен в полнейшей растерянности.- Таких нашлось сорок
семь человек.
- Проклятье! - зарычал Спира и решительным шагом направился в город.
- Нет, ваша милость, такое судно, как вы описываете, к нам не заходило,-
сказал ему алькальд.- А миновать нас никак невозможно. Если бы он пристал к
любому из составляющих наш архипелаг островов, мне тотчас бы донесли. Вот
сводка, полученная три дня назад: о корабле вашего товарища там нет ни слова.
Совершенно ясно, что он затонул.
Теперь, когда гибель Федермана была представлена ему со всей
непреложностью, глубокая скорбь овладела Филиппом.
- Бедный Клаус! Я и представить не мог, какая судьба ему выпадет!
- Пути господни неисповедимы,- заметил Спира.- Завтра отслужим еще одну
мессу за упокой его души.
- Господа! - обратился к ним, вынырнув откуда-то, Мурсия де Рондон.- Мы
можем легко пополнить нашу экспедицию и набрать две сотни человек взамен тех,
кто оказался так суеверен и сбежал в Санлукаре. На Канарах обретается множество
солдат, которым надоело гоняться за неуловимыми туземцами. Все они горят
желанием плыть в Венесуэлу.
Двести человек были набраны из числа испанцев, размещенных в Тенерифе.
Гуттен сделал им смотр.
- Вид у них, прямо скажем, разбойничий,- шепнул Перес де ла Муэла.
- Чем они хуже тех, кто удрал от нас?! -• ответил Лопе де Монтальво.- А по
мне, так даже и лучше: не бегут от драки, а только ищут повода, чтобы ввязаться
в нее.
- Завоевание Канарских островов,- наставительно сказал Перес,- обошлось
Испании весьма дорого: орешек этот было нелегко разгрызть. Открыли их задолго до
Америки, а война продолжается и по сию пору. Потому здесь такое множество
молодцов, готовых продать свою шпагу хоть самому дьяволу.
- Да какая разница между ними и теми, кого мы встречали, к примеру, в
Севилье? - небрежно заметил Лопе.- Или между ними и нами? Мы тоже бежим от
мирной жизни, от порядка и от будущего, в котором все будет ясно, понятно,
предсказуемо... Не понимаю, отчего вы так раскудахтались, доктор...
- Храни вас бог, капитан Монтальво,- ступив на сходни корабля,
приветствовал его человек, заметно отличавшийся от всех прочих.
- А вон тот плывет в Индию не затем, чтобы набить мошну, и не для того,
чтобы переустроить мир по своему вкусу и разумению. Ему надо получить должок с
одного мерзавца, который обесчестил его сестру. Я как-то видел этого изменника в
Севилье...
- Как его звали? - спросил Гуттен, наперед зная ответ.
- Прозвище у него было Янычар,- ответил Монтальво.- А мой знакомец -
дворянин из Тенерифе и плывет в Картахену воздать негодяю по заслугам. Он
человек отважный, добросердечный и высокопорядочный, как и всякий, кто решился
смыть бесчестье кровью.
Отпраздновав Рождество, экспедиция вышла из Тенерифе. Накануне отплытия
Хорхе Спире пришлось немало похлопотать, чтобы власти острова выпустили из
местной тюрьмы Франсиско Веласко и Хуана де Себальоса, которые учинили в таверне
дебош, не поделив с кем-то двух потаскушек, изувечили альгвасила, явившегося их
унимать, а трактирщику проломили голову.
- Какого дьявола несло вас в эту дыру,- укорял их Перес де ла Муэла,- когда
впереди у вас Дом Солнца? Теперь всему белому свету доказано, что вы безмозглые
остолопы.
- Ах, да полно вздор молоть, коновал проклятый,- стонал в ответ Себальос,-
дай нам лучше какое-нибудь снадобье, чтобы забыть это убийственное зелье,
которым хозяин, видно, хотел извести нас! Нет, он нам подал не вина, а жабьего
отвара, настоянного на тараканьем дерьме!
- Вот, возьми,- негр Доминго Итальяно протянул ему бутылку.- Это тунисское
вино.
- Что? Вино? - Себальоса передернуло от омерзения.- Отныне и впредь я не
возьму в рот ничего крепче воды!
Негр засмеялся:
- Разве ты не знаешь старинную мудрость: "Подобное лечится подобным"? Выпей
- полегчает.
Гуттен слушал эту беседу с нескрываемым удовольствием. Все участники
экспедиции, начиная со Спиры и кончая желчным Веласко относились к негру с
живейшей приязнью. Он был уже не молод, среднего роста, молчаливый, с выражением
давней и непреходящей печали в глазах. Он никогда не рассказывал о себе и только
однажды изменил своему обыкновению, когда в ответ на приставания Себальоса
должен был объяснить, почему он не раб, а свободный человек.
- Ну вот, сейчас выяснится, что наш Доминго - африканский царь,
путешествующий инкогнито,- засмеялся Себальос.
- Я бы на твоем месте,- заметил ему Перес де ла Муэла,- отнесся к этому
посерьезней: так уже бывало, и не раз.
- Да, Нетопырь рожден повелевать,- согласился Веласко,- впервые вижу, чтобы
чернокожий держался с таким достоинством.
- Будьте с ним поосторожнее,- продолжал лекарь,- что-то мне подсказывает,
что Доминго Итальяно - человек очень непростой. Учтите, друзья мои, не все едут
в Венесуэлу за славой - кое-кто желает и спрятаться от нее.
На траверзе Островов Зеленого Мыса капитаны взяли "лево на борт" так круто,
что затрещали мачты.
- Знаете, почему это делается? - спросил Гуттена Перес де ла Муэла и, не
дожидаясь ответа, продолжал: - Еще до того, как адмирал Колумб выполнил этот
маневр, который должен был привести его в Америку, как в наказание ему стали
называть Вест-Индию...
- Почему в наказание?
- Сейчас объясню, дайте договорить. Так вот, тут проходит теплое течение,
которое несет наши корабли, словно разлившаяся река, а если на этом самом месте
повернуть налево, как сделали наши капитаны, то нас подхватит другое течение -
глазом не успеете моргнуть, как оно домчит нас в Новый Свет.
Корабль несся вперед, зарываясь носом в волну, движимый неведомой, но
неодолимой силой. Наполненные ветром паруса, казалось, вот-вот сорвутся с мачт.
- А помимо этого течения, здесь дуют пассаты. Эта точка в океане прославила
Колумба, это была его тайна. Тайна, да только не ему принадлежит честь ее
разгадки. Колумб просто-напросто украл ее у некоего Санчеса де Уэльвы, который в
смертный свой час открыл ее. Запомните, сударь,- Алонсо Санчес де Уэльва,
заброшенный сюда ураганом, открыл путь в Новый Свет, сам того не зная.
- Может ли такое быть? - поразился Филипп.
- Уэльва оказался здесь в 1485 году, а на следующий год умер. Мой дядя
приятельствовал с ним. Уэльва был первым европейцем, ступившим на землю
американского континента,- на землю острова Санто-Доминго, как он теперь
называется.
- Невероятно! - воскликнули слушатели.
- Колумб всегда умалчивал о том, кто же на самом деле открыл Новый Свет. И
господь покарал его за это: некий проходимец по имени Америке Веспуччи добился
через посредство своей шлюхи-сестрицы - любовницы Лоренцо Великолепного, чтобы
на картах, составленных флорентийскими космографами и присланных герцогу Медичи,
Новый Свет именовался "земли Америке" или просто "Америка". Так что сами видите:
всесветная слава - это дело случая и везения.
11. ЖИТЕЛИ КОРО
Шестого февраля 1535 года лекарь Перес де ла Муэла разбудил Гуттена:
- Вставайте, сударь. Впереди по курсу - суша. Мы подплываем к Венесуэле.
Полусонный Филипп вышел следом за ним на палубу. Пронзительно кричали
чайки, слышался какой-то отдаленный шум. Только что взошедшее солнце озаряло
белый песок побережья и сверкающую голубизну моря. На рейде стояли два баркаса,
а почти у самой воды виднелось несколько хижин. Не меньше пятисот голых туземцев
радостно размахивали руками, приветствуя каравеллы. Среди этой медно-красной
толпы особенно выделялись черные камзолы испанцев - их было человек двадцать. До
полудня было еще далеко, но солнце нещадно жгло море, корабли и людей.
- Матерь божья, что за пекло! - вздохнул Перес.- Пышет жаром, точно
кузнечный горн. В августовский полдень в Севилье и то легче.
Хорхе Спира сошел на берег лишь после того, как выгрузилась вся экспедиция,
что заняло полных четыре часа, и за это время нарочные успели добраться до Коро,
отстоявшего от берега на две с половиной лиги, и вернуться, привезя с собой
представителей местной власти: Спира требовал, чтобы ему воздали все почести,
полагающиеся губернатору и капитан-генералу.
- С этими венесуэльцами ухо надо держать востро,- сказал он Гуттену,- я с
самой первой минуты покажу им, кто тут главный.
Бот, украшенный знаменами императора, банкиров Вельзеров и Хорхе Спиры,
подошел к берегу. Когда губернатор ступил на сушу, запели фанфары и ударили
двадцать барабанов. Поодаль, завернувшись в черные плащи, неподвижно и угрюмо
ожидали испанцы.
- Поглядите-ка, дон Филипп, эти дурни не трогаются с места, ожидая, что
первый шаг сделаю я! Они считают себя господами положения, очевидно позабыв, что
у меня под началом четыре сотни человек. Что ж, пойдем к ним навстречу.
Местные, увидев, что губернатор двинулся к ним, тоже снялись с места.
Впереди шел рослый, крепкого сложения молодой человек приятной и располагающей
наружности.
- Добро пожаловать в Венесуэлу! Меня зовут Хуан де Вильегас. Епископ
Родриго де Бастидас, в настоящее время находящийся в Санто-Доминго, поручил мне
отправлять должность губернатора.
Спира окинул его пытливым взглядом. На смышленом лице Вильегаса застыло
выражение почтительности. Он был дороден и рыж; движения скупы и изящны, голос -
звучен.
- Позвольте представить вам, ваша милость: Педро де Лимпиас. Он прибыл в
Коро в числе первых еще в 1527 году вместе с Хуаном де Ампиесом. Родом из
Бургоса. Знаток индейских наречий,- проговорил Вильегас, указывая на беззубого,
однако все еще статного и прямого старика.
Лимпиас растянул губы в улыбку. Спира неодобрительно покосился на его
ветхий плащ, но постарался придать своему лицу приветливое выражение.
- А вот это несравненный Эстебан Мартин, состоявший при вашем
предшественнике Амвросии Альфингере,- продолжал Вильегас, подводя к губернатору
белокурого толстяка со смеющимися глазами.- Лучшего переводчика вы нигде не
сыщите.
- Рад служить вам,- любезно произнес тот, ничуть не смутившись под
пронизывающим и недоверчивым взглядом Спиры.
- А вот это - ваш соотечественник, нам не выговорить его имя, и потому мы
окрестили его просто Хуан Немец.
Иоганн Сайссен-Ноффер обратился к Спире на родном языке:
- Вам ли не знать, ваша милость, каковы эти испанцы: Ритца они упорно
называют Руисом, а Хогенбергена - Сьерральтой. Когда же они узнали, что Гульден
означает то же, что флорин...
Спира, не дослушав, уже повернулся к следующему.
- Вот еще один ваш земляк,- не выказывая по этому поводу особенной радости,
сообщил Вильегас.
Человек средних лет, сопровождаемый юношей, низко поклонился губернатору:
- Я - Мельхиор Грубель, алькальд Коро, а это - мой сын, Мельхиор-младший,
из него вырастет славный воин.
Спира не промолвил ни слова, бровью не повел при виде своих земляков. Он
вперил взор в высокого, сухопарого седобородого старика.
- И наконец, рад представить вам нашего выдающегося хирурга Диего Монтеса
де Оку. Вот именитые горожане, которых город Коро выслал засвидетельствовать
вашей милости свое почтение.- Вильегас помолчал.- Мы можем тронуться в путь
немедля, но, если вам благоугодно послушаться доброго совета, лучше бы
подождать, пока не спадет жара: до пяти часов вечера здесь как на раскаленной
жаровне.
- Я - солдат, сеньор Вильегас, и привык сносить любые тяготы,- неприязненно
отвечал Спира.- Мы отправимся в Коро тотчас же.
- Воля ваша, однако позвольте мне с Санчо Брисеньо поехать вперед и
приготовить вам достойную встречу. Здесь я оставлю Педро де Лимпиаса - в свое
время он был помощником Николауса Федермана.
- Федермана? - воскликнул Спира.- Известна ли вам его горестная судьба?
Выслушав печальное известие, Лимпиас прослезился.
- Какой был человек,- повторял он,- какой человек!.. Верный друг, любящий
брат, отважный рыцарь... Какая потеря для Испании и для всего мира!
Спира отчужденно глядел на него, не проронив ни звука.
И вот под палящим и слепящим солнцем они двинулись в путь: впереди Эстебан
Мартин, за ним губернатор рядом с Филиппом. По обе стороны колонны солдат бежали
туземцы.
Навстречу им провели человек пятьсот индейцев с колодками на шее.
- Они будут проданы на невольничьем рынке в Санто-Доминго,- объяснил
Эстебан Мартин.- Они из племени хирахаров, которое не признает ни истинной веры,
ни коронной власти.
При виде индейцев Спира впервые выказал некое подобие интереса:
- Что ж, не хотели добром покориться, пусть подчинятся силе!
Эстебан, обрадованный тем, что в этом сплошном монолите появилась щелка,
добавил:
- Они стоят недешево - по шести золотых за голову.
- Да неужели? - спросил Спира, кривя губы в подобии улыбки.- В таком случае
отберите мне сотню этих дикарей - я должен расплатиться с адмиралом.
- Это непростое дело, ваша милость,- заметил переводчик.- В окрестностях
индейцев уже не осталось: те, кого не убили или не обратили в рабство, бежали в
горы.
- А это разве не индейцы? - Спира показал на тех, кто сопровождал колонну.-
Чем они плохи?
- Это индейцы племени какетио, ваша милость...
- Ну и что с того? Не все ли равно?
- Индейцы индейцам рознь. Они верноподданные императора и добрые католики.
Живут с нами в мире и помогают отбивать набеги хирахаров. Его величество особым
указом запретил их трогать.
Шли уже целый час, и зной становился все удушливей. По лбу Спиры из-под
кожаного шлема, который он, казалось, не снимал никогда, ручьями стекал пот.
Мартин снял плащ, прочие испанцы последовали его примеру, и капитан-генерал
недовольно поморщился, увидев убожество и ветхость их платья.
- Что же это за оборванцы? - спросил он Филиппа по-немецки.
- Они принадлежат к благородному сословию, хотя по одежде этого не скажешь.
Мельхиор Грубель успел рассказать мне, как сильно они тут нуждаются.
- Да откуда же такая нищета? Разве не в этом краю находится Дом Солнца?
Разве не в Коро самый крупный невольничий рынок?
Коро вконец разочаровал губернатора. Он ожидал увидеть город - пусть даже
небогатый, а увидел скопление глинобитных домиков под соломенными крышами.
Двести пятьдесят проживавших там испанцев больше напоминали свинопасов,
переживших мор и глад, чем гордых завоевателей: у всех были изможденные,
искаженные отчаянием лица, потухшие взоры, вялые движения, рваная одежда. Когда
оркестр грянул марш, ему отозвался лай бесчисленных собак и на единственную
пыльную улочку Коро высыпала толпа людей в лохмотьях. Это были христиане,
туземцы же и вовсе ходили нагишом: ничем не прикрытые груди индейских женщин
немедленно вызвали плотоядные восторги Веласко.
- Здешние женщины - самые изящные, веселые и покладистые на всем побережье
Карибского моря,- объяснил ему хирург.- Оттого мы и торчим в этом богом забытом
захолустье, которое, кажется, и вам пришлось по вкусу.
Спира и Гуттен разместились в двух просторных хижинах, крытых пальмовыми
листьями.
Вечером Филипп решил прогуляться по Коро. Участники экспедиции шумно
праздновали прибытие, сопровождая пиршество обильными возлияниями: слышался
пронзительный голос Переса де ла Муэлы и хохот Себальоса; хмур и молчалив был
один только Лопе де Монтальво.
- Ну, как вам понравился город, капитан? - решился спросить его Филипп.
- Дыра! Знать бы раньше, я бы последовал примеру того дворянина из
Тенерифе...
- А он как поступил?
- Вместе с охотниками за рабами уплыл в Санто-Доминго. Здесь толку не
будет.
Осмотревшись в Коро повнимательней, Филипп увидел, что городок со всех
сторон окружен песками пустыни; что у церкви растут четыре раскидистые сейбы, а
кроме этого, растительности нет вовсе; что церковь представляет собой грубо
сколоченный помост на восьми сваях без крыши и стен. Индейцы, молча сидевшие на
корточках и вдыхавшие ароматный дым каких-то листьев, называвшихся "табак", не
обращали на него никакого внимания.
Он вернулся в свою хижину около полуночи. Удушающая жара не спадала, и
Филипп вспомнил, что со времени своего путешествия по Альпам ни разу не мерз и
позабыл, что такое холод. В Севилье он постоянно обливался потом. На Канарских
островах думал, что задохнется, хотя с моря задувал легонький бриз. Здесь, в
Венесуэле, ему казалось, что от зноя расплавится земля. На улице еще
чувствовалось какое-то дуновение, но в эту лачугу оно не проникало. "Господи
боже, я не выдержу! - изнывая, думал Филипп и вспоминал Кёнигсхофен.-
Кёнигсхофен в феврале! Заснеженные поля! Снежные бабы! Толстые шерстяные
рукавицы! Потрескивание поленьев в очаге! Матушка вяжет, отец играет в карты. За
окном мороз, а в комнатах - приятное тепло. Милый, далекий Кёнигсхофен!"
Его разбудил горн, игравший утреннюю зорю. Филипп поспешно оделся и
отправился было к губернатору, но его тотчас окружили Перес де ла Муэла,
Себальос и Веласко.
- Знаете, дон Филипп, ваших земляков здесь все ненавидят,- сказал Себальос.
- Да, по всему видать, этот Амвросий Альфингер был зверь зверем, он
опустошил весь край, перебил тысячи индейцев, да и христианам от него досталось.
- А мне сказали,- вмешался Веласко,- что никакого Дома Солнца нет в
природе, все это - чистейшая брехня.
- Но до чего же дружно все ненавидят немцев! - твердил свое Себальос.
Филиппу стало невмоготу слушать их. По счастью, в эту минуту губернатор
вышел из своей хижины и зашагал по направлению к церкви, выстроенной попечением
епископа Родриго де Бастидаса, который, по словам Вильегаса, терпеть не мог Коро
и большую часть времени проводил в Санто-Доминго.
Прежде чем начать мессу, пришлось согнать развалившуюся перед алтарем
свинью и пяток кур. Полуобнаженные индеанки - головы их были повязаны красными
платками,- опустившись на колени, молились со всем жаром новообращенных.
- Не церковь, а самое настоящее языческое капище! - воскликнул, поглядев на
это, Спира.
- Не забывайте, ваша милость, вы в Венесуэле,- заметил Вильегас.
- Почему вы не можете их заставить прикрыть свою наготу?
- Потому что тогда они перестанут ходить к мессе. Епископ считает, что
отправление литургии важнее, чем одеяние прихожан.
- Он еретик, этот ваш епископ. Я немедля уведомлю об этом Святейшую
Инквизицию.
- Конечно, у дона Родриго есть свои причуды и странности,- сказал
алькальд,- но зато он единственный человек, с которым считаются жители Коро.
- Давно он уехал?
- За месяц до вашего прибытия.
Спира обвел дощатые своды церкви злобным взором:
- Это не божий храм, а загон для скотины. Один только алтарь хорош.
- Спасибо, ваша милость,- произнес у него за спиной Эстебан Мартин.
- Наш Мартин не только толмач и воин, но и искусный резчик-краснодеревец.
Все статуи святых в Коро - его произведения. Не желаете ли взглянуть, ваша
милость?
Спира все с тем же злобно-брюзгливым видом приблизился к алтарю и стал
пристально разглядывать резьбу.
- Издали мне показалось, что это вполне пристойно, но теперь вижу - это
поношение. Образ Пречистой Девы - жалкая поделка, агнец - просто ублюдок какойто.
Он наклонился, всматриваясь в одну из фигур.
- А это что? - В голосе его слышалось смятение.
- Это устрица, ваша милость. Раковина ее должна означать непроницаемость
нашей веры...
- Какая же это устрица? Скорее утиная лапа!
- Прошу прощения, ваша милость,- дрогнувшим голосом сказал Мартин,- как
видно, дарование мое не позволило воплотить достойное намерение.
Затрясшись от ярости, Спира приказал:
- Немедля убрать это!
- Слушаю, ваша милость,- печально и покорно промолвил художник.
Спира в бешенстве повернулся к нему спиной.
- Уйдем отсюда!
Гуттен следовал за губернатором в двух шагах и думал, что с того дня, как
Спира велел заживо сжечь Франца, нрав его сделался еще круче, поступки - еще
более странными, действия - безрассудными. "Уж не порча ли на нем?"
Вильегас поставил на стол кувшин неведомого напитка.
- Попробуйте, ваша милость, его гонят из мякоти здешней агавы. Прислан мне
как диковина неделю назад.
- Тьфу! - сплюнул губернатор, едва пригубив.- Что за черт! Словно жидкий
огонь. Как его можно пить?!
- Вы не правы, ваша милость,- со снисходительной улыбкой ответил Вильегас.-
Пьют, и в изрядных количествах. С тех пор как Амвросий Альфингер преподнес
несколько кувшинов в дар императору, мы должны посылать по бутылке на каждый
корабль, заходящий в порт.
В эту минуту появился еще один испанец. Не в пример прочим он носил
безукоризненный колет черного бархата и, судя по всему, нимало не страдал от
жары. У него была черная, тщательно подстриженная бородка, глубоко запавшие
глаза и скорбная складка губ, которые тотчас раздвинулись в любезную и
приветливую улыбку, едва вошедший узнал среди присутствующих Спиру.
- Представляю вам, ваша милость, Хуана де Карвахаля,- сказал Вильегас,- он
писец в нашей ратуше, а при покойном вашем предшественнике отправлял обязанности
секретаря.
Спира сдвинул брови, глаза его вспыхнули.
- Я был секретарем Альфингера,- поспешил объясниться Карвахаль,- н
...Закладка в соц.сетях
