Жанр: История
Луна доктора фауста
...- императорское; красно-белое
- Вельзеров; бело-синее - Хорхе Спиры.
В первом ряду шагали шестеро музыкантов с флейтами и дудками; во втором
шесть священников несли зажженные свечи; в третьем - еще шестеро трубачей и
горнистов, за ними - шестеро монахов. Следом двигались барабанщики и литаврщики,
и, наконец, замыкали шествие шестеро босоногих капуцинов, громко твердивших
молитву. Перед фронтом вели целую свору собак; среди псарей был и чернокожий
Доминго Итальяно, которого Гуттен любил за скромный нрав и чувство собственного
достоинства.
За ними в одиннадцать рядов по шесть всадников в каждом шла кавалерия,
которую, горделиво выпрямясь в седле, вел Лопе де Монтальво. Здесь были
Франсиско Веласко, Хуан де Себальос, Франсиско Инфанте и доктор Перес де ла
Муэла. За конницей шли шестьдесят пехотинцев, вооруженных топорами, и еще
тридцать копейщиков с круглыми щитами. За ними - стрелки-арбалетчики в стеганых
камзолах и в касках из оленьей кожи, сделанных наподобие римских шлемов.
Копейщики тоже были в стеганых кафтанах, подбитых ватой, длинных полотняных
штанах и в беретах с перьями. На ногах у всех были альпаргаты. Шествие замыкали
три знаменщика в сопровождении пятерых алебардщиков и еще пять рядов копейщиков
- по шести солдат в каждом ряду.
Последним шел обоз, при котором состояли лекари, цирюльники, сапожники,
портные, каменщики и корабельные юнги.
Войско погрузилось, и караван судов вышел в Гвадалквивир.
Когда и Хиральда скрылась из виду, Филипп достал из-за пазухи платок,
брошенный ему Бланкой на турнире, вдохнул аромат надушенного батиста и
воскликнул, к вящему восторгу Федермана:
- Я вернусь к тебе, моя владычица!
- Что ж, я доволен, и весьма. Войско прошло образцово,- сказал Хорхе
Спира.- Если путь наш, боже избави, не пересечет какая-нибудь ведьма, мы обретем
славу, богатство и удачу.
- Ведьма? - переспросил Федерман, презрительно скривив губы.
- Да, ведьма,- отвечал тот, как бы не заметив этой гримасы.- Нет ничего
опасней 1ведьм. Они приносят поражение в битвах, насылают бури и шторма, топят
целые армады судов. Всякую ведьму следует извести без жалости! - И при этих
словах ярче засверкал тот его глаз, под которым тянулся шрам.
- Вот и Лютер так считает,- со скрытым ехидством заметил Федерман.
- Мои слова вовсе не значат, что я хоть в чем-то согласен с этим
Антихристом во плоти. Я верный сын святой римской апостольской церкви,- поспешил
заявить Спира.
- Кто же в этом сомневается? - прикидываясь дурачком, спросил Федерман.
Гуттен беспокойно заерзал на стуле, благодаря судьбу, что Гольденфинген
плывет на другом корабле.
- Да,- продолжал Спира,- я считаю, что всякая ведьма должна быть сожжена. В
Швабии, в южногерманских землях, мы послали на костер больше двадцати тысяч этих
тварей. Я самолично присутствовал при многих сотнях казней.
- Вам нравится, должно быть, глядеть на огонь? - с издевательским
простодушием спросил Федерман.
- Нет! Это зрелище никому нравиться не может, но оно охраняет душевное
здоровье народа. Я учился теологии в Гейдельбергском университете и...
- Кто знает, получи вы докторскую шапку, быть может, стали бы генералом
Святейшей Инквизиции, а не плыли бы за тридевять земель во главе отряда
проходимцев и бродяг.
- Ваша прозорливость, сударь, повергает меня в изумление,- с не меньшей
язвительностью ответил Спира.- Как вы правы! Конечно, истинное мое призвание -
вопросы веры и борьба с дьяволом. Я и впрямь мог бы сделаться Великим
Инквизитором, если бы тем, кому я служу, не было угодно назначить меня
начальником этой экспедиции - вашим, сударь, начальником.
Пять кораблей, отправляющиеся в Новый Свет, покачивались на рейде в бухте
Санлукар-де-Баррамеда. Море было неспокойно; небо затянули грозовые тучи, и
отплытие пришлось перенести еще на день.
Но вот наконец этот день настал, и флотилия под барабанный бой и гром
артиллерийского салюта вышла в открытое море, взяв курс на Америку.
На каждом корабле было размещено по двадцать лошадей - десять с каждой
стороны. Хорхе Спира устроился на полуюте флагманского судна, а остальные
офицеры предпочли носовые каюты. Франсиско Веласко ворчал не переставая:
- Лошадям куда просторней, чем людям.
В эту минуту, словно отзываясь на слова хозяина, заржал его жеребец.
- А-а! Ты еще насмехаешься надо мной, негодная кляча?! Посмотрим, как ты
запоешь, когда мы выберемся на сушу и я влезу к тебе на спину!
Слева и справа от лошадиных стойл для пятидесяти рядовых членов экипажа
были в два яруса подвешены койки, причем так низко, что Себальос не удержался от
язвительного замечания: "Бедный, бедный Инфанте! Ему даже на спину не лечь - нос
пробьет доски палубы".
Провизия хранилась в кормовой части трюма под замком, а запасы вина и
пресной воды - на носу. Все остальное пространство заняли подвесные койки - их
хватило на двадцать пять человек, а прочим пришлось довольствоваться охапками
соломы.
- Что ж, по крайней мере тут теплее, чем в подвалах кадисской каталажки,-
мрачно пошутил кто-то.
- А где же хранится оружие? - осведомился Франсиско Инфанте.
- Наверху, в каютах под замком,- отвечал тот, кто сравнивал трюм с тюрьмой
в Кадисе.- Часто случается, что матросы захватывали его и поднимали пиратский
флаг. Не так ли, Галеото? Ты, видать, знавал толк в таких делах, иначе не
прилипла бы к тебе такая кличка, а?1
- Замолчи, язва! Что было, то сплыло, и нечего ворошить былое.
- О черт! - воскликнул вдруг доктор Муэла, поспешно поднимаясь с кучи
соломы.- Да тут блохи!
- Вовсе это не блохи,- отозвался со своей койки Себальос,- а самые
обыкновенные клещи.
Наступила ночь, и с кормы, покрывая все остальные звуки, запел, возвещая
отбой, горн.
- Заткнитесь! - закричал Веласко.- Я спать хочу!
- Хочешь спать, так отправляйся в офицерскую каюту,- огрызнулся бывший
галерник.- Счастливцы, дрыхнут в настоящих постелях, на полотняных простынях. А
еще лучше - попросись к собачкам: у них и места вдосталь, и мясом их кормят
дважды в день.
На каждом корабле стояло по четыре клетки со звероподобными псами. Ходивший
за ними Доминго Итальяно ночевал там же, на корме, рядом со своими питомцами.
-----------------------------------------------------------
1 Галеото (galeoto, ucn.) - каторжник, галерник.
Ночью волнение на море не стихло, а ветер усилился. Крутые валы раскачивали
каравеллы. Гуттен, заложив руки за спину, стоял на палубе под мостиком, который
ходуном ходил от ударов волн. "Отыщу Дом Солнца,- думал Филипп,- стану богаче
самого Писарро, надену серебряные доспехи с золотой насечкой, повешу на шею цепь
из самоцветных каменьев, перетяну стан поясом, отделанным брильянтами, и приду к
старому герцогу просить у него руки Бланки. Быть при дворе - и счастье, и беда.
Как трудно приходится родовитому рыцарю, если он живет только на свое жалованье,
а оно чуть больше того, что платят простому латнику. Когда юные фрейлины
спрашивают, кто мой отец, я отвечаю: "Амтман Кёнигсхофена", ибо это непонятное
слово звучит лучше, чем "бургомистр", а значит то же самое. Можно подумать, что
амтман - не меньше, чем герцог или ландграф, что он сидит в своем неприступном
замке и на сотни миль вокруг нет никого могущественнее. Эти благородные девицы и
представить себе не могут, что наш дом, хоть он о двух этажах и под высокой
крышей и заметно выделяется среди других домов,- всего лишь древняя развалюха с
бесчисленными пустыми комнатами и неотесанными слугами, которые родились в ней и
в ней же умрут, подобно своим отцам и дедам. Да, конечно, когда отец идет к
мессе или в ратушу, двое оруженосцев несут перед ним знаки его достоинства, а
все встречные низко кланяются, но если бы знали эти отпрыски высшей кастильской
знати, что мой отец при всей своей родовитости - всего лишь чиновник на службе у
императора, старый орел с полинялыми перьями, который принимает у себя и
капитана ландскнехтов, и даже тех, кому сдает в аренду свою скудную землю!
Каравелла круто накренилась, едва не опрокинувшись.
- Ваша милость! - крикнул рулевой.- Не стойте там, смоет за борт!
Гуттен, спотыкаясь и падая, хватаясь за леера, с трудом добрался до
лесенки, ведущей на капитанский мостик. Рулевой, крепко вцепившись в штурвал,
боролся с разбушевавшимся морем. Гуттен хотел было подняться к нему, но тот
крикнул:
- Оставайтесь внизу! А лучше - укройтесь в каюте: мы попали в шторм!
В ста милях от Санлукара на флотилию налетел ураганный ветер. Волны
перекатывались через палубу. Завыли в своих клетках псы, беспокойно заржали
лошади. Обшивка трещала под неистовыми ударами воды, а люди молились или
богохульствовали.
- Это все оттого, что кто-то свистал на борту. Я ведь предупреждал: избави
бог свистать в открытом море - от свиста морские бесы приходят в ярость,- сипло
сказал какой-то андалусиец.
Шторм не стихал двое суток.
- Боюсь, что нас несет в противоположную сторону,- сказал штурман.- Ветер
гонит нас обратно к берегам Испании. А где же остальные суда? Пропали бесследно!
Эй, сеньор Гуттен! Земля! Быть того не может! Благословен будь господь наш и
Пречистая Дева! Мы опять оказались в Санлукаре, там, откуда начинали путь!..
Причалить удалось с большим трудом. Три каравеллы уже были в безопасности в
широком устье Гвадалквивира. Не хватало только корабля, которым командовал
Федерман. Сойдя на берег, суеверный андалусиец сказал Гуттену:
- Море нас отвергло. Я больше рисковать не стану и вам не советую.
Прощайте!
В одной из портовых таверн Гуттен и шестеро его офицеров пили подогретое
вино и обсуждали свое незавидное положение. Ветер так и не стихал.
- Никогда не видел такого шторма,- с еще не остывшим возбуждением говорил
Гольденфинген.
- А где же Федерман? - спросил Гуттен.
- На дне морском,- ответил моряк.- В этом нет никакого сомнения. Нужно
поставить толстую свечку Пречистой за наше чудесное избавление.
В эту минуту дверь распахнулась, и вместе с порывом ветра в таверну
ворвался Хуан де Себальос:
- Каравелла Федермана вошла в гавань!
Эскадра, пройдя двести миль, воротилась туда, откуда вышла, и неудачное
начало путешествия дало обильную пищу для разговоров.
- А я утверждаю, что это волшба! - горячился Гольденфинген.
- Клянусь кровью Христовой, похоже на то! - поддержал его Спира.- Какой-то
злой рок тяготеет над нами. Чем еще можно объяснить все наши злосчастья?
Между тем шторм усиливался день ото дня, и день ото дня острее становились
разногласия между Спирой и Федерманом.
Однажды утром, возвращаясь после мессы, губернатор сказал:
- Мне думается, что несчастья преследуют кого-то из тех, кто уже побывал в
Индиях и запятнал себя преступлениями или недостойными деяниями. Как по-вашему,
Филипп?
- Право, не знаю...- раздумчиво отвечал тот.
- Поверьте мне и отриньте сомнения. Иначе как божьей карой за очень
серьезные прегрешения я наши неудачи объяснить не могу.
- Видите ли, сударь,- тотчас возразил Федерман,- в мореплавании такое
случается сплошь и рядом. Дождемся, когда буря уляжется, и снимемся с якоря. А
пока что должно повеселиться на славу и впрок: восемь дней мы даже не увидим
женщин. Следующая стоянка у нас только на Канарах.
Спира поглядел на него осуждающе, а Гуттен покраснел.
Тридцатого октября шторм наконец стих, и корабли экспедиции снова подняли
паруса, но не успели они выйти в открытое море, как новая буря, еще страшнее
первой, принудила их вернуться в гавань. Каравеллы, которыми командовали Спира и
Гуттен, причалили к берегу благополучно, а корабль Федермана исчез.
- Затонул,- уверенно сказал Спира.
Но на следующий день они получили известие о том, что Федерман, целый и
невредимый, укрылся в бухте Кадиса.
Снова корабли флотилии собрались вместе и, дождавшись погоды, в первых
числах ноября предприняли третью попытку. Но Нептун, как сказал Гольденфинген,
видимо, задался целью погубить их: тотчас разразился шторм, ярость которого не
шла ни в какое сравнение с первыми двумя, и четыре каравеллы без малейшего
участия судоводителей оказались в Санлукаре. Снова не досчитались Федермана.
Назавтра все оставалось по-прежнему. На третий день опасения сменились
непреложной уверенностью. Через две недели экипаж Николауса Федермана внесли в
список погибших.
Спира, облачившись в глубокий траур, присутствовал на заупокойной мессе.
- Это за его душой охотился сатана,- обратился он к Гуттену по окончании
литургии,- отныне и впредь нам не встретится больше никаких препятствий.
Гуттен, решив не перечить ему, бодрым шагом направился домой.
- Капитан-генерал не прав,- мрачно произнес чей-то голос за спиной. Гуттен
обернулся и увидел негра Доминго Итальяно, которого за непомерно большие уши
прозвали Нетопырем.- Нехорошо все валить на Федермана. В нашем невезении никто
не виноват.
Гуттен заметил, что паж Спиры, идущий в нескольких шагах от них,
прислушивается, и решил переменить предмет разговора.
- Ну как поживают ваши собачки, дружище Итальяно?
- Рыжий пес, которого так любил сеньор капитан-генерал, помните? -
ухитрился сломать клетку и прыгнуть за борт. Не знаю, как и доложить об этом.
Боюсь, сеньор Спира рассердится.
При этих словах на губах пажа снова появилась злорадная ухмылка.
Обеспокоенный Гуттен поспешил взять негра под руку и прибавил шагу.
Все попытки сняться с якоря оканчивались неудачей: шквальный ветер не давал
судам выйти из бухты. Кое-кто из экипажей уже сбежал, наскучив бесконечным
ожиданием.
- Ходят слухи, что экспедицию нашу сглазили,- пробормотал Перес де ла
Муэла.- Келлер, капитан пятой каравеллы, услышавши про это, сбежал в Севилью от
греха подальше.
К концу ноября, после еще двух неудачных выходов больше двухсот человек
отказалось от участия в экспедиции, приводя один и тот же довод: "Тут дело
нечисто".
- Если мы будем бездействовать,- сказал Лопе де Монтальво, сменивший
Келлера,- вся наша американская затея лопнет: двести разбежалось, сто двадцать
утонуло с Федерманом. Осталось всего-навсего двести восемьдесят человек.
- Это колдовство! Это козни сатаны! - твердил Спира.- Но я найду того, кто
навел порчу на экспедицию, я сумею отыскать его! Нет сомнения, он таится среди
нас! До сих пор я грешил на Федермана - человек с таким темным прошлым невольно
внушает подозрение.
Но нет, это оказался не он, ибо Федерман лежит на дне морском, а мы так и
не можем выйти в море. Но кто же тогда? Должно быть, этот человек повинен в
тягчайших грехах против господа. Должно быть, он запятнан с головы до ног... И
он - среди нас! Есть ли у вас какие-нибудь предположения, сеньор Гуттен? Что вы
думаете об этом, Гольденфинген? Непременно уведомьте меня, как только заметите
что-нибудь подозрительное.
Филипп и Гольденфинген быстро переглянулись и тотчас поспешили потупить
глаза.
Лопе де Монтальво понуро тащился на коне по улицам города. Попадавшиеся
навстречу солдаты и моряки приветствовали его, а он отвечал им неразборчивым
ворчанием или не отвечал вовсе. По общему мнению, скорое продвижение по службе
не пошло ему на пользу: он сделался нестерпимо надменен, чересчур властен и
недоступен.
"Правильно ли я поступил, что пошел в военную службу? - размышлял Лопе.-
Конечно, битвы и сражения так же сладостны, как ночь любви или веселый пир. Да
это и есть самый настоящий пир, пир в честь Марса. Что сравнится с тем чувством,
когда ты, уставив копье, вытянувшись в седле, летишь на врага, врезаешься в его
ряды, разишь направо и налево; когда ты предаешь огню его города, грабишь его
сокровища, насилуешь его женщин! Как сладостно вонзить клинок в трепещущую плоть
врага и сказать себе: "Он умер, а я жив!" Как сладостно жить, разминувшись со
смертью! Война похожа на красивую женщину, а битва - на обладание ею. Какое
зрелище являют взору выстроенные перед боем всадники в сверкающих доспехах и
пернатых шлемах и развевающиеся в воздухе значки и знамена! Кони переступают с
ноги на ногу, постукивают копытами, точно цыгане каблуками".
- Да-да! - воскликнул он, припомнив, как танцуют на дощатом помосте
цыгане.- Сначала они пристукивают каблуками еле слышно - и впрямь точно лошади у
коновязи, терпеливо ожидающие седоков. Но вот они одушевляются, и каблуки их
грохочут часто, как будто целый эскадрон тронулся с места; вот он идет шагом -
это короткая, размеренная дробь, потом перешел на рысь и вот, наконец, мчится
галопом, наводя ужас на врага. Я люблю сражения! Люблю запах пороха, грохот и
рев пушек, ослепительное зарево пожаров, стоны женщин - сладкой добычи
победителей! Но ведь сражения происходят не каждый день: большую часть времени
солдат живет в тишине и покое и томится, как на проповеди. Ах, это ожидание
бесит меня, изводит, губит! Да и будут ли в этой Америке сражения? Говорят,
тамошние мужчины хрупки и слабы, а ростом с десятилетнего ребенка. Один верховой
кастилец справится с целой сотней таких. Если это так, то незачем и отправляться
в Новый Свет - что за удовольствие убивать, не рискуя быть убитым?! Наслаждение
- пронзать врагов копьем, ожидая, что и тебя вот-вот продырявят насквозь;
наслаждение - рубить головы, молясь богу, чтобы не слетела с плеч и твоя
собственная. Да и тамошние чудеса в решете мало меня занимают. В Индиях нет
врагов, но зато золота в избытке. Нет, отец был прав, когда повторял: "Война -
это занятие для мужчин, а не для старцев". Через пять лет мне будет уже тридцать
четыре года... Погоди-ка,- перебил он себя,- что это за парень прошел мимо,
поглядел на меня, но не поклонился? Вроде бы я его знаю... Но откуда?.. У меня
скверная память на лица. Едва запоминаю тех, кто у меня под началом... Но на
этом наш мундир. А лицо девичье... Может, он брат одной из тех, кто грел мне
постель?
"Франсина! - осенило его.- Но что эта потаскушка здесь делает и для чего
переоделась мужчиной? Зачем она остригла волосы?"
Он резко натянул поводья, развернул коня и поскакал назад, шепча: "Я разыщу
этого оборотня, где бы он ни прятался!"
Но искать не пришлось: на первом же углу в окружении четырех других парней
Лопе нашел того, за кем гнался.
- Скажи-ка мне, толстяк,- спросил он повстречавшегося ему Гольденфингена,-
что это за белобрысый юнец, который потешает своих приятелей?
- Вон тот? Это мой земляк. Зовут его Франц Вейгер.
- Ты уверен, что земляк, а не землячка? Уж больно он смахивает на женщину.
Гольденфинген расхохотался:
- Да, он не вас первого сбивает с толку. И обличье у него, и повадка - все
как у бабы. Однако же он мужчина. Я самолично, дабы пресечь сплетни, велел ему
прилюдно разоблачиться.
- Значит, мужчина? Ну хорошо!..- в ярости вскричал Лопе.
- Да что стряслось?
- А то, что этот твой земляк - низкий распутник! Педераст!
- Такая слава ходила о нем и в наших краях, но я-то думал, на него
наговаривают по злобе.
- Клянусь тебе, он педераст!
- Да откуда ж вы знаете? - наморщил лоб Гольденфинген.
- Прикинувшись женщиной, он обманул одного моего знакомого...
Улыбка вмиг сбежала с лица моряка.
- Вот это дело другое. Раньше до меня доходили какие-то слухи, но теперь
вижу, они не с ветру взяты. Надо выгнать его вон... Ай-ай-ай,- захихикал он в
кулак,- представляю, какую рожу скорчит дон Хорхе Спира, когда проведает об этом
деле. Он-то взял его в пажи и так привязался к нему, что позволяет ночевать в
своей каюте...
- Поклянись мне, что не упомянешь даже моего имени.
- Будьте покойны. Я умею держать язык за зубами. Но услуга за услугу: и вы
не проговоритесь...
- Неужто капитан-генерал?..
- Да нет же, клянусь богом! - засмеялся моряк.- Я лишь имел в виду, что
никто не знает наверное, как обернется это некрасивое дело. Надо держать ухо
востро. Господь сурово карает за такой грех, насылает несчастья и беды, а потому
опасно выходить в море с извращенным распутником на борту. Я уверен, в нем -
корень всех зол.
В ночь на восьмое декабря был назначен выход в море. Хорхе Спира велел
глашатаям объявить, что с проклятием, тяготеющим над экспедицией, покончено и
что в тот миг, когда корабли снимутся с якоря, злые чары будут развеяны.
Филипп, всецело полагаясь на мудрость столь осведомленного в вопросах
демонологии человека, каковым, по его мнению, был Хорхе Спира, задолго до заката
поднялся на борт своего корабля, чтобы приготовить его к отплытию. Когда солнце
зашло, он увидел, что с бушприта адмиральской каравеллы в море спускают железную
клетку, в каких держат до суда взбунтовавшихся матросов. В клетке и на этот раз
кто-то был.
- Это негр! - воскликнул Филипп.- Что же натворил Доминго Итальяно, такой
усердный и услужливый человек, чем заслужил он такую кару? Неужели это из-за
того пса, смытого в море во время бури? Наказание несоразмерно вине. Это паж
Спиры донес ему! Проклятый соглядатай! Но ведь Доминго - мой подчиненный, как
можно было даже не уведомить капитана?.. Клетку обкладывают новыми и новыми
вязанками соломы: значит, бедняге предстоит долго просидеть там... Осенние ночи
студены...
Клетка уже касалась поверхности воды. Когда корабль двинется, волны будут
захлестывать ее. Жестокая кара за такую малость!
В десять часов на небосклон выплыла красноватая луна.
- Луна доктора Фауста! - с тревожным предчувствием пробормотал Филипп.
На море был штиль. Ярко горели бесчисленные огни в порту. На пирсе
собралась толпа, и люди прибывали с каждой минутой. Запели трубы, ударили
барабаны. Палубы вмиг заполнились матросами. С адмиральской каравеллы спустили
шлюпку, в которую спрыгнули четверо с зажженными факелами. Кто-то подошел к
Гуттену. Он обернулся и увидел Доминго Итальяно.
- Как, ты здесь? - растерянно спросил Филипп.- А я думал, это тебя посадили
в клетку. Вижу - чернокожий...
Доминго расхохотался:
- Тот, кто сидит там, такой же белый, как вы. Просто его вымазали смолой.
Сейчас его сожгут живьем. За мужеложство...
В этот миг над клеткой взметнулось пламя. Из огня долетел отчаянный вопль
Франца Вейгера.
Распустив паруса, каравеллы торжественно и величаво двинулись в открытое
море. Заживо сгорая в железной клетке, паренек из Швабии освещал им путь в Новый
Свет.
II
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Новый Свет
10. ПЛАВАНИЕ
Восьмой день скользили каравеллы по безбрежному океанскому простору, держа
курс на юг.
Филипп стоял на корме и вглядывался в это синее пространство, уходящее за
четко очерченную линию горизонта. Неподалеку сидели, собравшись в кружок,
Веласко, Себальос, Перес де ла Муэла и Франсиско Мурсия де Рондон. Было полное
безветрие, но корабль вдруг сильно продвинулся вперед. Франсиско Веласко
прищурил глаз:
- Что бы там ни говорили опытные мореплаватели, а посмотришь на это, так и
кажется, что тебя несет в какую-то пропасть, а на дне ее тебя поджидает,
разинувши пасть, морской змей.
- Молчи, осел! - ответил Себальос, не отрываясь от своего занятия: он
завязывал на шкерте морские узлы.
- Осел-то не я, а та тварь, что обрюхатила твою мамашу! - неожиданно
вспылил Веласко, проворно вскочив.
- Веласко! - обернувшись к ним, строго прикрикнул Филипп.- Придержи-ка
язык. Нечего устраивать бабьи свары!
- А что я? Вы вот ему скажите...
- Довольно! - рассердившись, оборвал его Филипп.
- Поглядите-ка, как он тоскует - точь-в-точь прекрасная дама, покинутая
своим кавалером! - насмешливо воскликнул Перес де ла Муэла, указывая на вторую
каравеллу, шедшую совсем близко от "Швабии": у борта, печально уставившись в
море, стоял Лопе де Монтальво. Ему было от чего грустить: вскоре после того, как
Спира назначил его капитаном, он отменил собственный приказ, и место Лопе занял
какой-то немец.
- Эй, капитан! Капитан Лопе! - загорланил Себальос. Монтальво гневно
вскинул голову.
- Как поживаете, о бесстрашный мореход? Отдают ли вам почести, полагающиеся
капитану? - продолжал издеваться Веласко под дружный смех своих товарищей.
Лопе, сложив ладони рупором, ответил замысловатым проклятьем и поспешил
покинуть палубу. Насмешники почувствовали какую-то неловкость.
- Жалко его,- сказал Перес.- Ему не позавидуешь.
- Да уж! - поддержал его Веласко.- Поставь-ка себя на его место: приятно ли
получить пинок в зад и слететь с должности, чтобы очистить место для какого-то
сукина сына, вся заслуга которого только в том, что он немец?!
Гуттен, слышавший его слова, не обернулся, но закусил губу. Мурсия де
Рондон вспомнил о его присутствии и стал мигать товарищам, чтобы те замолчали.
- Чего ради мне молчать? - не унимался, однако, Веласко.- Пусть дон Филипп
слышит! Он знает, что я говорю истинную правду, а на правду нельзя обижаться.
Гуттен по-прежнему не оборачивался и не ввязывался в разговор. Мурсия де
Рондон, покосившись на него, сказал медовым голосом:
- Ты не прав, друг мой. Наше предприятие затеяли германские банкиры
Вельзеры: значит, у них есть все основания отдать предпочтение своим
соотечественникам. Разве ты на их месте поступил бы не так? Представь, что
экспедицию снаряжала бы Испания...
- А то не Испания! - пуще разъярился Веласко.- Индии принадлежат нам, и
море - наше, и даже император - тоже наш!
Гуттен резко повернулся и взглянул ему прямо в глаза. Огромный кастилец
побледнел, а товарищи его боязливо поежились под этим суровым взглядом.
- Веласко! - пересилив себя, промолвил Филипп.- Уже полдень. Ударьте в
колокол.
И, не прибавив больше ни слова, стал следить за тем, как на нижней палубе
солдаты упражняются в стрельбе из арбалета.
Когда зазвонил судовой колокол, участники экспедиции и команда каравеллы
устремились с глиняными мисками к большим котлам, в которых дымилось густое
варево без цвета и запаха.
Гуттен получил свою порцию и снова отошел на корму, присев на палубу рядом
с Веласко, Инфанте и прочими кавалеристами. Некоторое время царило полнейшее
безмолвие, нарушаемое только хлюпаньем и стуком ложек, а потом послышался голос
Мурсии:
- Вот припоминается мне один случай, когда его величество Франциск
Первый...
- Дерьмо твой Франциск! - громовым голосом перебил его Веласко.
- ...задумал сбежать из плена,- невозмутимо и самодовольно продолжал тот,-
а я распознал его намерения и имел честь лично уведомить об этом нашего
государя...
- Что же с
...Закладка в соц.сетях
