Жанр: История
Луна доктора фауста
... не названным
причинам тебе, Филипп, должно пренебречь пророчествами Фауста. Он ничего не
понимает ни в расположении небесных тел, ни в тайнах оккультизма; дьявол дал ему
лишь способность увлекать на стезю порока незрелых юнцов. Твое предприятие
удастся как нельзя лучше - вот что я написал императору, когда он соблаговолил
узнать мое мнение. Ступай, Филипп, да хранит тебя господь. Помни: одни только
лавры ждут тебя на жизненном пути.
Вернек. 19 марта 1534 года
Благородному рыцарю Филиппу фон Гуттену в Вюрцбург от Даниэля Штевара.
Любезный Филипп,
Спешу уведомить тебя о некоем происшествии, нарушившем вчера вечером покой
нашего богоспасаемого захолустья. В тот час, когда мы с доктором Фаустом мирно
попивали вино в таверне, двери ее распахнулись, и нашим взорам во всем дородстве
своем и величии предстал Иоахим Камерариус. Не тратя времени на околичности и не
смущаясь моим присутствием, он с порога обрушился на нашего друга, обвиняя его в
невежестве и злонамеренных измышлениях, и пригрозил ему суровой карой, если тот
не прекратит вмешиваться в дела, до него не относящиеся, но представляющие
изрядный интерес для братьев Вельзеров и самого императора Карла.
Фауст же, не выказывая ни малейшего замешательства, отвечал ему с
обыкновенною своею насмешливостью: "Что более занимает помыслы великого
Камерариуса? Судьба ли этого юноши, который сложит в Венесуэле голову, или же
алчные устремления императоров и банкиров?"
Ответ этот, а вернее сказать, вопрос привел Камерариуса в неописуемое
бешенство. Перехватив свой костыль на манер палицы, он вознамерился садануть им
Фауста, но тот с ловкостью уклонился от удара противника, отчего сей последний с
немалым грохотом грянулся оземь. Тем, однако, дело не кончилось, ибо на
поверженного астролога набросился Мефистофель: сей дьявол, приявший обличье пса,
впился ему клыками в левую ягодицу, каковую не оторвал напрочь лишь по чистой
случайности и особенной милости господней, а затем бросился вдогонку за
астрологом, выбежавшим с громкими криками на улицу. "Все вы,- обратился тогда
доктор Фауст к местным жителям, сбежавшимся на шум,- все вы будете свидетелями и
подтвердите мою правоту: предприятие братьев Вельзеров окончится плачевно.
Слушайте меня: если Филипп фон Гуттен примет в нем участие, он умрет в тех краях
злою смертью. Это говорю вам я, доктор Фауст, который продал душу дьяволу и не
жалеет об этом". Толпа в остолбенении внимала ему, покуда кто-то не крикнул, что
Камерариус возвращается, ведя за собой латников. "Мне пора,- сказал Фауст,-
обещаю вам, что мы еще увидимся. Постарайтесь убедить или, если угодно,
разубедить вашего друга. Ему следует отказаться от путешествия. Одни только беды
и горести ожидают его за морем". Прежде чем исчезнуть, он вскочил на стол и
крикнул изо всей мочи: "Баварцы! Не записывайтесь в экспедицию, что снаряжается
в Новый Свет. Она проклята и обречена! Горе тому, кто вздумает искушать судьбу!"
С этими словами он выскользнул через потайную дверь на улицу и исчез. Хочу
сказать тебе, любезный Филипп, что в ту самую ночь, когда епископ выгнал нас
вон, Фауст еще раз составил твой гороскоп, подтвердивший наихудшие его опасения,
о чем он сообщил мне со слезами на глазах. Внемли его совету, заклинаю тебя всем
святым! Доктор Фауст - величайший мудрец, какого знавал мир. Мнения его
разделяют как люди легковерные и неискушенные, так и весьма опытные в житейских
делах. В числе таковых назову графа Циммера, на землях которого и состоялось
наше знакомство. Все, кто слышал пророчество Фауста, выказывают серьезнейшее
беспокойство.
Прошу тебя, Филипп, внять голосу благоразумия и отказаться со всей
решительностью от этого предприятия, сопровождающегося такими зловещими
предзнаменованиями и сулящего неисчислимые беды. У нас в Вернеке никто не
записался в число волонтеров, кроме бедного Франца Вейгера, которому никак не
отделаться от худой славы, почему он и решил предпочесть смерть злобным
выдумкам, травле и клевете.
Настало время отправляться в путь.
Утром Филипп обнял брата, обвел прощальным взглядом могучие башни старого
замка, возвышавшегося над рекой и над домами Вюрцбурга, и тронул коня к югу,
навстречу судьбе, которая, по словам Камерариуса, обещала быть к нему столь
щедра и благосклонна.
Размашистой рысью ехал он вдоль зеленой равнины, обсаженной яблонями, и на
душе у него было легко.
- Как хороша наша Бавария! - вслух восторгался он прекрасным видом,
открывавшимся перед ним.- Император прав, когда говорит, что тоскует вдали от
нее. Ни одного клочка невозделанной земли: вон там колосится пшеница, а там
ореховая роща, а справа от меня - мельница и синие воды реки. А какие в нашем
краю сосиски и колбасы! Какое неземное благоухание они издают! Подлинно, Бавария
- это райский сад!
Он снова задумался о том, что его ожидает, припомнив, как радостно принимал
его два месяца назад Варфоломей Вельзер - мужчина в самом расцвете лет, высокого
роста, могучего сложения и с челюстями волкодава.
- Лизхен, Эльза, Варфоломей! - вскричал он при виде Гуттена.- Скорей сюда!
Поглядите, кто приехал! Филипп, наш любимый кузен! Я так счастлив, что ты
изъявил желание участвовать в моем походе,- добавил он по прочтении письма
Карла.- Я желал этого всем сердцем, но не решался предложить тебе отправиться в
Новый Свет - ведь ты занимаешь такой пост при дворе. Превосходное решение! Я
положу тебе жалованье вдвое против того, что дает тебе Фердинанд, который,
сдается мне, порядочный сквалыга... Над тобой будут только два человека:
губернатор Амвросий Альфингер и Николаус Федерман, который поведет в Венесуэлу
наши корабли. Ты станешь третьим по значению. Вот, рекомендую тебе: Варфоломей
Вельзер-младший, мой преемник и наследник,- говорил он с гордостью, подталкивая
к Филиппу мальчика лет восьми.- Я хочу сделать его таким же доблестным рыцарем,
как ты. Нечего ему корпеть над конторскими книгами по примеру отца. Ты ведь
представишь его ко двору? - добавил он просительным тоном.- Он будет твоим
оруженосцем, а потом его посвятят в рыцари. Окажешь мне эту услугу, Филипп?
"Нет, отец был не прав, говоря, что Вельзер не признает ничего, кроме
чистогана,- думал сейчас Гуттен, покачиваясь в такт рыси.- Отец считал, что он,
хоть и породнился с нами благодаря своей двоюродной бабке, хоть и проявлял
благородство по отношению к нашей семье, не дворянин, а бюргер и бюргером
останется по гроб жизни, даже если император пожалует ему титул".
"Мы, рыцари старого закала, меряем жизнь честью, а он - выгодой,-
вспоминались ему слова отца.- Да, он добивается моей дружбы, но вовсе не из-за
возвышенных чувств, а для того, чтобы показать: и в его жилах течет капля
благородной крови. Погляди, как он на каждом шагу кичится своим родством с нами,
хотя мы бедны, ибо прекрасно знает, что мы своим скудным достоянием обязаны
доблести наших предков, тогда как его золото добыто беззаконными плутнями,
которые и вознесли его так высоко".
"Нет,- мысленно спорил он с отцом,- не мог Варфоломей Вельзер отдать
капитану корабля, везшего на родину немногих уцелевших в Венесуэле рудокопов,
приказ пристать к мавританскому берегу и, высадив их там, бросить на произвол
судьбы, чтобы жалобы их не дошли до императора. Не мог он совершить такую
низость. Но граф Циммер говорил мне, что Вельзеры - настоящие "мешки с перцем",
торгаши и скряги, даром что, если обратить все их имущество в звонкую монету, им
можно будет доверху набить трюмы нескольких судов. В погоне за прибылью они
будут покупать и продавать все что угодно - от сукон до рабов, без малейших
колебаний снабдят оружием любого, кто заплатит, не спрашивая о том, какому богу
он молится и с кем намерен воевать. У них нет убеждений, они признают только
выгоду. Они будут иметь дело и с австрийским королем, и с турецким султаном,
сумеют поладить со смертельными врагами - Англией и Францией. Возвышение
Вельзеров, Фуггеров и подобных им происходит за счет упадка дворянства..."
Стук копыт заставил его обернуться. Филиппа догонял скакавший галопом
юноша.
- Ваша милость! Здравствуйте! - закричал он, поравнявшись с ним.
Женственно-красивое лицо всадника с веселыми и плутоватыми голубыми глазами
было смутно знакомо Филиппу.
- Вы не узнаете меня? Я Франц Вейгер, сын мельника!
- А-а, Франц! - приветливо воскликнул Гуттен.- Я и вправду тебя не узнал.
Думал, какой-то мальчишка... Годы тебя не берут. Ведь мы с тобой сверстники.
- У нас в семье все такие,- залившись краской, отвечал Франц.- Все на диво
моложавы. Мамаше моей сорок лет, а она еще хоть куда... Что только на нас не
валится, а мы не стареем, хотя есть от чего поседеть и сгорбиться...
Гуттену припомнились нехорошие толки насчет Франца.
- А куда ты направляешься? - спросил он.
- За вами следом, сударь,- снова покраснел тот.- Сделайте божескую милость,
возьмите меня с собою в Новый Свет. На коленях умоляю вас... Я буду у вас
конюхом, слугою, оруженосцем - кем скажете...
Гуттен с любопытством воззрился на него.
- Ради матушки вашей,- чуть не плача, продолжал молить Франц,- возьмите
меня с собой, а не то мне одно остается: камень на шею - да в воду!
- Да перестань хныкать! Что стряслось? Отчего ты пришел в такую
отчаянность?
- Не стало мне житья в Вернеке, все надо мной смеются и издеваются...
- Кто же над тобой смеется?
- Да все! В родном доме проходу не дают. Вчера вечером отец прибил меня и
обругал непотребными словами за то будто бы, что я путаюсь с мужчинами. А я не
то что с мужчинами, а и с женщинами-то дела не имел, хоть мне и пошел уже
двадцать третий год. Во грехе любострастия я покуда не повинен.
Гуттен выпрямился в седле и сурово сказал:
- Я тоже. Однако ничего зазорного для себя в этом не вижу.
- То вы, сударь, а то мои односельчане, которые за человека меня не
считают, раз я не спал с женщиной.
- Кто сказал, что хранить целомудрие до брака надлежит только девицам? -
тоном проповедника отрезал Филипп.
- Как я счастлив услышать от вас такие слова! - возликовал Франц, утирая
слезу.- Ах, если бы все были такими!.. Итак, ваша милость, вы позволяете
следовать за вами? Я умею стряпать и шить, держусь в седле не хуже рейтара и
стреляю из арбалета без промаха. Я пригожусь вам, вот увидите, а платить мне не
надо. Спать могу хоть на голой земле. Уделите от своих щедрот ломоть хлеба, тем
я и сыт буду.
Гуттен глядел на него, раздумывая: "Мне и в самом деле понадобится слуга, а
он обойдется мне дешево".
И он, коря себя за то, что пользуется безвыходным положением Франца, всетаки
решил взять его к себе на службу.
7. СПУТНИЦА
Они прибыли в Севилью первого марта 1534 года, за десять дней до
назначенного срока, ибо, как сказал Франц, "всегда лучше поспешить, чем
опоздать".
- Мой брат, епископ Мориц, любит повторять: "Точность - вежливость
королей".
- Так чудненько быть точным, сударь,- поддакнул Франц.
- Я уже просил тебя,- строго заметил ему Филипп,- воздерживаться от твоих
излюбленных словечек вроде "чудненько", "славненько", "миленько". Мужчинам не
подобает сюсюкать. И незачем устраивать у себя на лбу такой кок - ты похож на
попугая.
- Ах, сударь,- с наигранным ужасом отвечал Франц,- боюсь, что не убедил вас
в том, что мы с доктором Фаустом безгрешны и чисты.
Когда они подъехали к Хиральде1, Гуттен был мрачнее тучи. Как ни старался
доказать ему Франц, что порок глубоко чужд ему, что злые сплетни распускает про
него Камерариус, сам делавший ему нескромные предложения и получивший
решительный отпор, вся его повадка доказывала обратное; по приезде же в Испанию
начались и настоящие неприятности, ибо его оруженосец беспрестанно становился
жертвой бесконечных насмешек, грубых шуток и нескромных вопросов. В этой стране
"богомерзкое извращение" каралось смертью, и Филипп еще не позабыл, какое
зрелище открылось ему в Толедо: на крепостной стене вниз головой висели шестеро
казненных.
- Что это? - спросил он проходившего мимо солдата.
- Да вот вздернули вчера шестерых распутников,- угрюмо буркнул тот и
добавил, окинув Франца многообещающим взглядом: - Тебе, дружочек, не грех бы
остеречься, если тоже не хочешь задрать копыта к небу, лишившись перед этим
лучшего достояния мужчины.
- Ах ты, наглец! - вскричал Гуттен.- Как ты смеешь? Где твой капитан?
Но он торопился во дворец и потому двинулся по направлению к Алькасару2,
сопровождаемый злобными шутками и бранью.
- Что вам сказал солдат? - полюбопытствовал Франц.- Из-за чего вы
напустились на него?
- В Испании тех, кто носит плащи такого покроя, как твой, считают
еретиками.
- Что-то я в толк не возьму,- удивился Франц.- Мы же купили его позавчера в
Бургосе на рынке.
- Купили в Бургосе, а носим в Толедо.
-------------------------------------------------------------------------
1 Хиральда - достопримечательность Севильи: украшенная орнаментами башня,
сначала минарет Большой мечети, затем христианская колокольня.
2 Алькасар (alcazar, ucn.) - крепость, замок, дворец; название укрепленных
замков или дворцов в Испании, чаще всего построенных в мавританском стиле.
Севилья переживала тогда лучшие свои времена: с тех пор как по королевскому
указу там сосредоточилось все, что имело отношение к Новому Свету, улицы ее были
всегда запружены взбудораженными толпами, среди которых можно было встретить
жителей всех испанских провинций и иноземцев со всей Европы. Эти разноязыкие
полчища мечтали попасть в Америку или только что вернулись оттуда. А совсем
недавно это путешествие мало кого прельщало: труды были тяжкие, опасности
великие, а вознаграждение - скудное. Однако после покорения Мексики смущение
умов достигло апогея. Когда же Писарро завалил метрополию сокровищами
перуанского Инки, началось нечто вроде повального безумия: все хотели немедля
плыть в те сказочные края, и никого не останавливали горестные рассказы сотен
искалеченных ветеранов, просивших подаяния на площадях и у дверей кабаков.
Гавани по обоим берегам Гвадалквивира едва вмещали флотилии судов, приплывших
из-за моря и дожидавшихся очереди, чтобы выгрузить драгоценный товар в пакгаузы,
амбары и арсеналы.
По числу жителей, насчитывавшему сто тысяч, Севилья давно уже обошла Толедо
и становилась едва ли не самым густонаселенным городом мира.
- Никогда в жизни не видал такого столпотворения! - изумился Франц, глядя
на людское море, затопившее все пространство от королевского дворца до
кафедрального собора.
Мимо них важно прошествовали трое чернокожих в ярких одеждах. Самый старший
из них с гордым видом отвечал на беспрестанно раздававшиеся приветствия.
- Его называют Черным Графом,- сказал Филипп.- Государь вверил его
попечению две тысячи свободных негров, живущих в Севилье.
Путешественники, миновав Пуэрта-дель-Пердон, спешились и преклонили колени
прямо на мостовой, по которой сновали бесчисленные прохожие.
На паперти собора вокруг одетых в черное чиновников стояли кучками по
четыре-пять человек какие-то люди.
- Биржа,- объяснил Филипп.- Здесь записываются те, кто хочет плыть в
Америку. Поспешим к Пуэрта-де-Херес, там мы отдохнем на постоялом дворе маэсе
Родриго.
Добравшись до конца улицы, они свернули налево, отыскивая вывеску. Под
апельсиновым деревом стоял монах, а рядом с ним - двое молодых индейцев,
совершенно нагих, если не считать набедренных повязок и перьев на голове.
- Вот, Франц, погляди, что за люди живут в Америке.
- Я не так их себе представлял... Какие миленькие... Гуттен недовольно
поморщился.
"Нет, как видно, горбатого могила исправит,- подумал он.- Висеть ему на
крепостной стене вниз головой, если только господь и Пречистая Дева не вразумят
его".
В открытом паланкине мимо пронесли чету карликов, богато разодетых в
златотканые шелка. Крошечная женщина подмигнула Гуттену, а ее спутник, сорвав с
головы бархатный берет, отвесил низкий придворный поклон. Гуттен рассмеялся,
тронутый и позабавленный. Он любил карликов, состоявших в свите Фердинанда, и
всегда с удовольствием болтал с ними. Ему припомнилось пророчество Фауста:
"...двое карликов оплакивают вашу гибель", по спине у него поползли мурашки, но
тут раздались пронзительные крики, и Франц схватил его за руку:
- Смотрите, ваша милость, турок! Турок сцепился со стражниками! Целое
побоище устроил!
Четверо солдат тащили ко дворцу человека огромного роста в чалме, халате и
с ятаганом в руке. Чуть поодаль корчился от боли какой-то школяр.
- Неужто вы не видите, сукины дети,- громоподобно орал турок,- что я больше
католик, чем вы все, вместе взятые?! Нечего смотреть на мой наряд! Меня зовут
Франсиско Герреро, я андалусиец, родом из Баэсы!
Тут Филипп узнал его.
- Франсиско Герреро! Мой янычар! Помнишь, я говорил тебе о нем? - обратился
он к Францу.- Это он спас мне жизнь под Веной. Надо помочь ему! - И он тронул
коня в самую гущу толпы, окружавшей место происшествия.
Однако какой-то тщедушный юркий человечек опередил его.
- Погодите, сержант! Тот, кого вы задержали,- мой друг и говорит чистую
правду. Он добрый христианин, хоть и вырядился в басурманское платье. Кровь была
пролита не по его вине, но из-за дерзости того, кто валяется вон там и стенает и
кому дон Франсиско воздал по заслугам. Никто не смеет безнаказанно оскорблять
порядочного человека. Мой друг всего лишь покарал мерзавца.
- Он прав! - подхватил Филипп, уже пробившийся сквозь скопище народа.- Я -
капитан гвардии его величества и прекрасно знаю дона Франсиско.
Как видно, пелена ярости, застилавшая глаза янычару, рассеялась, и он узнал
Гуттена.
- Разрази меня гром! - вскричал он.- Откуда ты взялся, Филипп?!
- Сеньор Герреро ранил человека,- вмешался сержант.
- Я же объяснил вам, что негодный школяр вздумал насмехаться над его
костюмом, обзывать язычником и басурманом, того не зная, что наш несчастный друг
исполняет епитимью, наложенную на него его святейшеством папой,- наставительно
произнес тщедушный приятель янычара.
- Так ли это? - недоверчиво осведомился сержант.
- Клянусь Пресвятой Девой Макаренской! Лоб сержанта прорезала морщина.
- Не отягощайте своей вины клятвопреступлением.
- А-а, опять не веришь? - потеряв голову, завопил янычар.- Так ступай же
прямо к дьяволу в зад, там тебе место!
- Вон ты как заговорил? - разозлился сержант.- Стража! Что вы смотрите!
Взять его!
Герреро поволокли дальше, но еще долго слышались его неистовые крики:
- Мерзавцы! Недоноски! Подлецы!
- До чего же не везет этому Герреро! - печально пробормотал человечек.
- Да уж...- отозвался Филипп.- Вы его друг?
- Две недели, как я прибыл в Севилью, две недели, как познакомился с ним,
но и за столь малый срок он сумел снискать у меня живейшую приязнь. Молодец
каких мало!
- Я не видел его добрых пять лет, но совершенно с вами согласен. Вы, верно,
знаете, почему он в турецком костюме? Вы что-то говорили об епитимье...
- Именно так и обстоит дело,- с достоинством отвечал тот.- Вам, без
сомнения, ведомо, что дон Герреро двадцать два года провел в плену у оттоманов.
А чуть только сумел он освободиться, как судьба... Вы верите в судьбу?
- Еще бы мне не верить! Она одна может забросить меня в Севилью, а потом и
за море...
- Ах, вы отправляетесь в Новый Свет?! Так ведь и мы с бедолагой Франсиско
собирались туда!
- Не в Венесуэлу ли по поручению братьев Вельзеров? Тогда путь нам лежит в
одну сторону.
- К великому прискорбию, сударь, мы-то плывем в Картахену. Должны были
отчалить двенадцатого мая из Санлукара-де-Баррамеды на "Святом Антонии".
- А мы - накануне! - обрадовался Филипп.- Из той же гавани.
- Вот как? - удивленно переспросил тщедушный человечек.- Выходит, вы не
слышали еще печальных вестей? Губернатор и капитан-генерал Венесуэлы, равно как
и почти все его люди, убиты индейцами.
- Амвросий Альфингер погиб?
- Да, так мне сказал ваш соотечественник, такой осанистый из себя, он был
вторым человеком после губернатора. Он очень был обрадован этим ужасным
происшествием, иначе бы не повторял: "Наконец-то Фортуна улыбнулась и мне,
теперь-то уж меня непременно сделают капитан-генералом Венесуэлы". После этого
он прямиком направился в Германию. Вербовщики утверждают, что, пока это дело
разъяснится, много воды утечет.
- А как звали его, не помните? - спросил Филипп, колеблясь между сомнением
и уверенностью.
- Сейчас, сейчас,- отвечал тот, роясь в карманах,- он записал мне свое имя,
хотел, чтобы в Венесуэле мы с Франсиско были при нем. А! Вот! - И он
торжествующе развернул клочок бумаги.- Николаус Федерман! Судя по всему, он
человек отважный и многоопытный во всем, что касается заморских дел. А вот о
начальнике своем он отзывался очень дурно: по его словам, тот подвергал христиан
телесным наказаниям и всячески над ними измывался. Его счастье, что теперь я его
не встречу. Клянусь вам, я бы его убил в тот же миг, рука бы не дрогнула!
Гуттен весь напрягся, услышав, каким кровожадным тоном были произнесены эти
слова.
- Я устал с дороги и хочу пить. Не продолжить ли нам беседу в кабачке "Дом
Мавра" - это поблизости, в еврейском квартале. Выпьете вина, а я - лимонного
соку. К сожалению, ничего крепче я в рот не беру.
- Возможно ли такое совпадение? И я дал зарок не прикасаться к хмельному!
Сопровождаемые Францем, они вошли в кабачок, где много веков назад
помещались римские термы.
- Расскажите мне о моем янычаре,- попросил Филипп.- Почему же все-таки он
ходит в турецком платье?
- После того как Франсиско был взят в плен папскими моряками, его привезли
в крепость Сан-Анджело, и там он выложил все свои вины: и вероотступничество, и
пиратство, и убийство добрых католиков под стенами Вены. Как вы понимаете, этого
с лихвою хватило бы, чтобы быть повешенным, и не один раз, а семижды. Но его
святейшество, каким-то чудом прознав о его злоключениях - кажется, из письма,
которое послал ему некий великодушный германец,- велел привести к себе нашего
Франсиско чуть ли не за час до казни. Не знаю, известно ли вам,- тут он
прищелкнул языком,- что наш Франсиско - первейший в свете фигляр. Ну так вот, он
призвал на помощь свои дарования и сплел такую историю, что наместник Святого
Петра расчувствовался, пустил слезу и даровал ему жизнь, обязав, правда, до
конца дней носить турецкое платье. Папа не ошибся в выборе наказания: не
проходит недели, чтобы Франсиско не отколотили дубьем, дрекольем или еще чем
похуже. По большей части достается ему из-за его лютого пристрастия к женскому
полу.
- Великодушный германец, написавший папе,- это я,- весьма непринужденно
сказал Филипп.
Юркий человечек переменился в лице.
- Так, значит, вы...
- Филипп фон Гуттен.
- Дон Филипп! - завопил тот в восторге.- Осчастливьте! Позвольте пожать вам
руку! Нечасто встретишь на этом свете такого знатного господина, который
заступался бы за обездоленных! Разрешите представиться, и не глядите, что я так
бедно одет. Я дворянин из старинного рода и чистокровный баск. Зовут меня Лопе
де Агирре. До сего дня я добывал себе пропитание тем, что объезжал коней.
Гуттен вместе с новым знакомцем выхлопотал Франсиско Герреро освобождение
из-под стражи, для чего пришлось немало побегать по разнообразным канцеляриям
военных и гражданских ведомств. Весть о гибели Альфингера подтвердилась, а
потому отправка уже готовой экспедиции откладывалась на неопределенный срок.
- Думается мне,- говорил Франсиско, наслаждаясь за стаканом вина
новообретенной свободой,- думается мне, сеньор Гуттен, что пора тебе взяться за
ум и со всех ног мчаться за этим немцем Федерманом. Провалиться мне на этом
месте, если его сделают губернатором. Эй, чертов сын! - окликнул он кабатчика.-
Подай еще пинту этого "Вальдепеньяса" и по стакану лимонного сока для моих
друзей!
- Ты прав! - отвечал Филипп.- Немедля отправлюсь за ним.
Янычар искоса оглядел Франца, а потом вдруг добавил, звучно отрыгнув: -
Хочешь добрый совет? Не езди в Америку. И уж во всяком случае не ищи Дом Солнца.
Гуттен принужденно улыбнулся.
- Вот уже второй человек отговаривает меня от этой затеи. Первым был
великий звездочет Иоганн Фауст. Может, ты тоже астролог и чернокнижник?
- Нет, клянусь Магометом! Но зато я андалусиец. А вдобавок к этому столько
всякого видел и испытал, что сумел в совершенстве познать людские сердца. Таким,
как ты, за морем делать нечего. Нужно обладать волчьей хваткой Лопе де Агирре,
чтобы не сплоховать посреди прочего зверья. А человек, который дважды спас жизнь
отпетому горемыке, будет лакомым куском для всей тамошней своры. Прости меня за
прямоту, Филипп, ты еще слишком юн и не успел очерстветь душой. Оставайся здесь!
Сиди дома! Держись поближе к императору! Место твое - рядом с ним!
Гуттен, усмехнувшись на эти слова, стал расспрашивать Лопе де Агирре о
дороге на Барселону. Однако Герреро не успокоился. Он снова рыгнул, снова смерил
Франца взглядом и не без раздражения произнес:
- А желаешь получить еще один совет? Дай-ка своему слуге коленом под зад, и
чем скорее, тем лучше. У него на лбу написано, кто он таков, и кончит он плохо.
Поверь мне, у меня глаз наметан.
Гуттен, не переставая посмеиваться, встал из-за стола.
- Ну, господа, прощайте. Нам пора. Судьба нас разводит, но я верю, что она
уготовила нам еще встречи.
- Я ни капли в этом не сомневаюсь! - отвечал янычар.- Если уж два раза
сводила она таких разных людей, как твоя милость и я, то уж наверняка столкнет и
в третий. Дай-то бог, чтобы третья встреча случилась при обстоятельствах более
веселых, да что-то плохо в это верится.
Филипп и Франц вышли из таверны и сели на коней. Гуттен сказал:
- Двинемся по дороге, ведущей к Кармоне. У меня предчувствие, что там мы
найдем Клауса Федермана, который отныне держит в руках все дела конкисты.
- Поедемте, сударь,- согласился Франц, который в это время перемигивался с
каким-то прохожим.
В Кармоне Филипп осведомился у первого же альгвасила, не видал ли тот
чужеземца лет тридцати, с рыжей подстриженной бородкой, правильными чертами лица
и с дергающейся головой.
- Не видал и видеть не хочу,- неприязненно ответил тот.
Филиппу, обескураженному та
...Закладка в соц.сетях
