Жанр: История
Жестокий век 1-2
...ке
хана-отца стал сражаться даже простым воином. Но я не сделаю хана-отца
сотником. В моем улусе ваш Джагамбу со своими людьми. Возьми их, хан-отец,
под свою руку. Дальше. Из десяти лошадей одну, из десяти волов одного, из
десяти овец одну-такой хувчур ' я налагаю на свой улус. И все это даю
тебе, хан-отец. Ты можешь идти со мной на меркитов, но можешь и не ходить.
Однако все, что будет там добыто,- твое. Сразу после этого мы возьмемся за
Эрхе-Хара.
[' Х у в ч у р - единовременное взимание, сбор.]
Хан чуть не прослезился. Но его сын все-таки остался чем-то недоволен.
Глупый человек!
В степи едва зазеленела трава, отощавшие за зиму кони еще не отъелись,
а Тэмуджин уже повел своих воинов в поход. Он рассудил, что в эту пору
Тохто-беки не ждет нападения. А застать врасплох - значит победить. Об
этом он никогда не забывал.
Его нойоны снова не очень-то обрадовались походу. Но вслух возражать
никто не решался - всем была памятна горькая участь Сача-беки, Тайчу и
Бури-Бухэ. В этом походе он понял, что люди в воинском строю - его люди.
Любого из них он мог послать на смерть. Только тут, в седле, он чувствовал
себя настоящим ханом, владыкой жизни своих людей. Вот если бы и в дни
мирной жизни было так же...
Все получалось, как он и ожидал. Меркитские курени только что
перебрались на летние кочевья. Люди, измученные зимними холодами,
радовались теплу, свежей зелени, были ленивы и неосмотрительны. Три первые
куреня он захватил без всякого сопротивления. Но дальше дело пошло
труднее. Меркитские воины начали быстро стягиваться в тугой кулак. За
каждый курень приходилось сражаться с возрастающим ожесточением.
Идти дальше было опасно. И хотя добыча, попавшая в его руки, оказалась
невеликой и не шла ни в какое сравнение с тем, что захватили когда-то у
татар, он благоразумно повернул назад.
Провожая его, вдали на холмах маячили всадники. Тэмуджин послал к
Тохто-беки пленного меркита.
- Передай своему нойону: слышал я, что когда-то мой отец
Есугей-багатур попортил тебе, Тохто-беки, шею. Я довершу то, что начал мой
отец,- вернусь и сниму твою криво сидящую голову! Жди меня.
Меркит уезжал на куцей хромоногой лошадке, колотил ее пятками в бока,
со страхом оглядывался, а вслед несся хохот, свист воинов, смех нойонов.
К Тэмуджину подъехал Нилха-Сангун, спросил:
- Ты не забыл, что вся добыча принадлежит моему отцу?
- Тебе велел напомнить о добыче отец?- сузил глаза Тэмуджин.
- Я, кажется, могу спросить и сам.
Спросить-то он, конечно, мог. Но эти расспросы раздражали Тэмуджина.
Нилха-Сангун раньше был неплохим человеком, добродушным, покладистым, но
за время скитаний по чужим владениям сильно изменился, стал беспокойным,
недоверчивым, въедливым и все норовил подменить собою отца.
- О добыче и о другом я хотел бы поговорить с ханом-отцом.
- Он сейчас среди воинов Джагамбу...
Это надо было понимать так: хочешь поговорить - поезжай. Хотя ты и хан,
и победитель, но не отцу искать встречи с тобой. Тэмуджин опустил руки,
начал пригибать к ладоням пальцы - раз, два, три, четыре...
- Нилха-Сангун, я хочу отблагодарить хана-отца перед лицом своих
воинов. Позови его сюда.
Сын Ван-хана медлил. Его круглое, щекастое лицо (когда вернулся из
скитаний, был худ и бледен, но быстро набрал тело) стало хмуро-задумчивым,
должно быть, он решал, правильно ли будет, если отец поедет на зов
Тэмуджина. Смотри, какой!.. Тэмуджин снова начал загибать пальцы, но небо
вразумило Нилха-Сангуна, он повернул лошадь, поскакал назад, к воинам
Джагамбу.
Боорчу и Джэлмэ, слышавшие весь разговор, всяк по-своему оценили сына
Ван-хана.
- Гордец!- бросил немногословный Джэлмэ.
- Моя бабушка говорила о таких: мерин, все еще думающий, что он
жеребец!- сказал Боорчу.
Они судили о сыне Ван-хана слишком уж вольно, по-доброму Тэмуджину
следовало пресечь такие речи, но он промолчал.
Ван-хан подъехал вместе с Нилха-Сангуном, Джагамбу и своими нойонами.
Тэмуджин велел остановить войско, построить его в круг. В середину круга
въехал вместе с Ван-ханом.
- Мои верные воины! Я водил вас на злокозненных татар - мы сокрушили
их. Я повел вас на меркитов, и они бежали в страхе. Однако было время - я
держал в руках не разящий меч, а обломок железа для выкапывания корней.
Мое имя и моя жизнь исчезли бы в безызвестности, но нашелся великодушный
человек, который посадил меня на коня, вложил в руки оружие, поддержал
отеческим словом. Этот человек - Ван-хан. Воины и нойоны, настал день,
когда я могу за добро воздать добром, возместить хотя бы малую долю того,
что получил от хана-отца. Всю добычу я отдаю Ван-хану.
Воины молчали. И он понял, что воинская добыча принадлежит не только
ему. Всяк должен был получить свою долю - таково древнее привило. Он
грубо, неосмотрительно нарушил его, и это Могло плохо сказаться на его
будущем. Отыскал глазами Боорчу и Джэлмэ. Но советоваться было некогда.
Повернулся к Ван-хану:
- Позволь, хан-отец, без награды не оставить отважных.
- Делай, сын, как тебе лучше.
Ван-хан, видимо, не хуже, чем он, чувствовал, что означает молчание
воинов,- хороший старик все-таки. Тэмуджин привстал на стременах, и голос
зазвенел с веселой силой:
- Воины и нойоны, хан-отец не принимает всю добычу. Он великодушно
уступает часть добытого вам. Пусть каждый возьмет то, что может увезти на
своем верховом коне. Вы заслужили большего, и я буду помнить об этом. Я
поведу вас в другие походы, и вы получите вдвое больше того, что отдали
сегодня.
Воинский строй рассыпался, люди устремились к повозкам с захваченным
добром.
Все получилось не так уж плохо, и Тэмуджин был доволен.
- Ну что, хан-отец, сразу двинемся на твоего черного' братца, или
дадим отдохнуть и людям, и коням?
[' Х а р а - черный.]
Мелкие морщинки собрались на рябом лбу Ван-хана. Тэмуджин догадывался,
что у него сейчас на душе. Эрхе-Хара готовится к битве. Если они его разом
не одолеют, война станет затяжной, а это опасно: очухаются меркиты или
соберутся с духом тайчиуты... Придется отступить, а их отступление укрепит
Эрхе-Хара. И сам Тэмуджин немало думал об этом...
- Нам медлить нечего!- сказал Нилха-Сангун, непочтительно опережая
отца.- Я не увижу покоя, пока не вышвырнем Эрхе-Хара из наших кочевий!
- Экий ты торопливый,- с досадой упрекнул его Ван-хан,- Не подтянув
подпруги, кто вдевает ногу в стремя?
- Хан-отец, я, как и твой сын, думаю: на Эрхе-Хара надо идти сейчас.
- Почему, сын мой Тэмуджин?
- Мы побили Тохто-беки. Весть об этом сейчас летит по степи. Страх
вселяется в наших врагов. Этот страх-наш лучший воин. Сам учил меня
когда-то, хан-отец...
- Ты слишком высоко ставишь набег на меркитов, Тэмуджин.
- Хан-отец, все стоит на своем месте. Я знаю людей. Беда, которая
идет, всегда кажется больше той, что прошла. Пошли в свои кочевья людей,
пусть они шепотом устрашат нойонов и воинов.
- Ты молод, дерзок, но не безрассуден - пусть же будет по-твоему.
От обозов с добычей доносились крики, ругань. Воины метались, хватая
что подвернется под руку. Один приторочил к седлу двух живых овец, второй
- целую связку железных котлов, третий - молодую женщину, четвертый -
юртовый войлок. Мимо ехал Даритай-отчигин. Он нагрузил своего коня так,
что из-за узлов еле видна была его маленькая голова.
- Дядя,- окликнул его Тэмуджин,- ты почему так мало взял?
Даритай-отчигин повернул к нему потное озлобленное лицо.
- Постыдился бы, племянник мой хан Тэмуджин... Уравнял нас с
безродными воинами...
V
Рыжий, белоногий красавец конь закусывал удила, круто выгибал шею.
Эрхе-Хара левой рукой натягивал поводья, правой, стиснутой в кулак,
потрясал над головой.
- У-у, чесоточные овцы!..
Нойоны стояли у входа в ханскую юрту, безучастно слушали его ругань.
Поодаль толпились пешие нукеры с луками в руках. Неподвижно висели четыре
белых туга на высоких древках. И эти четыре туга, и эта большая юрта, и
эти нойоны с нукерами были его. У-у, проклятые нойоны... Легко и покорно
склонились перед ним, когда шел сюда с найманами. А сейчас так же легко
готовы склониться перед своим прежним повелителем Тогорилом-братоубийцей.
Истребить надо было всех до единого! Стоят, как каменные истуканы,
уверенные в своей неуязвимости. Рука потянулась к сабле, но, глянув на
нукеров, он понял, что не успеет зарубить ни одного из этих трижды
предателей. Закидают стрелами... Отпустил поводья. Конь вынес его из
куреня в открытую степь. За ним скакали человек десять - пятнадцать его
товарищей. С ними он был в изгнании, с ними пришел сюда, с ними уходит.
То ли ветер, то ли пыль бьет по глазам. Расплывается родная земля,
затуманиваются вершины сопок. Великий боже, где ты? Где твоя правда и
справедливость? Почему не сгинул, не издох в песках пустынь, не утонул в
реках, не пал от рук разбойных людей братоубийца хан?
Страна найманов, его вторая родина, встретила Эрхе-Хара унынием и
печалью народа: тяжело болел великий правитель, мудрый человек Инанча-хан.
Что будет со страной, если он умрет? Кто сможет заменить его?
В ханской ставке было тихо. У голубого островерхого шатра в скорбном
молчании толпились люди. Эрхе-Хара пропустили в шатер. Инанча-хан лежал на
толстых шелковых одеялах. Его лицо безобразно распухло, почернело, глаза
заплыли, из круглого рта с хрипом вырывалось дыхание, колебля редкие седые
усы. Возле хана с правой стороны на коленях стояли два его сына, Таян-хан
и Буюрук, и юная наложница тангутка Гурбесу, с левой стороны сутулился
длиннорукий, уродливо-нескладный Коксу-Сабрак, о чем-то шептались сын
Таян-хана Кучулук, хмурый подросток, и главноначальствующий над писцами,
хранитель золотой ханской печати молодой уйгур Татунг-а.
Эрхе-Хара стал на колени в ногах хана, приложился губами к одеялу. Ему
хотелось плакать. Жаль было хана. К нему он был добр... Ему хотелось
плакать и от жалости к себе - кто теперь будет покровителем и заступником?
Таян-хан? Старший сын умирающего повелителя косит узкие глаза на красавицу
тангутку, незаметно ловит ее руку с длинными, гибкими пальцами, вздыхает,
но, кажется, не скорбь выдавливает его вздохи. Таян-хан человек мягкий, не
высокомерный, но с легким, ненадежным нравом. Ему, видимо, давно уже
надоело сидеть у ложа умирающего. Его руки все настойчивее ловят пальцы
тангутки. А Буюрук? Он сердито подергивает плечами и понемногу
придвигается к Гурбесу. Придвинувшись совсем близко, ущипнул тангутку за
бедро. Она медленно повернула голову, покрытую накидкой, гневно сверкнула
большими черными глазами. До чего же красива! Маленький прямой нос,
полные, немного вытянутые вперед и слегка вывернутые губы, грешные тени
под глазами... Не зря старый хан возвысил ее над всеми своими женами и
наложницами.
Костистой рукой Коксу-Сабрак тронул Эрхе-Хара за плечо, знакам приказал
следовать за собой. Они вышли из шатра. Коксу-Сабрак провел его в пустую
юрту, сипло спросил:
- Ну, что у тебя?
- Нойоны сдавали курень за куренем. Пришлось бежать.
- Эх, ты...- Коксу-Сабрак сел, подпер руками голову.
- А что я? Не надо было уводить воинов.
- Не надо было...- печально согласился Коксу-Сабрак.- Да что
сделаешь... Эх... Подвел нас великий хан.
В юрту вошел Буюрук.
- Эрхе-Хара опять выгнали,- сказал ему Коксу-Сабрак.- И меркитов побил
Тэмуджин. Этот маленький хан становится опасным.
- Плохо. Все плохо...
Буюрук ходил по юрте, подергивая крутыми плечами, взмахом головы
отбрасывал распущенные волосы, но они тут же наползали на лицо.
Коксу-Сабрак тоже поднялся, заложил руки за горбатую спину, поворачивал
голову вслед Буюруку - узкая, похожая на хвост жеребенка, борода елозила
по немощной груди.
- Все плохо,- повторил Буюрук.- Отец еще не испустил последнего
вздоха, а брат уже примеряет ханскую шапку.
- Пропадет государство,- вздохнул Коксу-Сабрак.- Не по его голове
ханская шапка. Без стыда липнет к отцовской наложнице у его смертного
ложа. Как может править народом человек, не умеющий управлять собой?
- Она, распутная, ему голову заморочила!- крикнул Буюрук, косоротясь.-
Властвовать хочет!
У юрты, послышалось Эрхе-Хара, прошумели и стихли легкие шаги. Он
встревожился. Неизвестно, чем кончится ссора братьев. Ему лучше держаться
подальше от того и другого...
- Я пойду,- сказал он.
- Погоди,- остановил его Буюрук.- Может быть, нам позвать сюда брата и
все ему высказать? Неужели он не одумается?
- Я уже говорил с ним.- Коксу-Сабрак безнадежно махнул рукой.- Не
слушает.
- Надо прикончить змею тангутку. Велю ее задушить! Тогда некому будет
нашептывать...
Полог юрты откинулся. В нее вошли Гурбесу и Кучулук. Остановились у
порога. В тени от накидки горящими углями мерцали глаза Гурбесу. Сын
Таян-хана нагнул голову, сжал костяную рукоять ножа. У Эрхе-Хара вспотели
ладони - худы его дела, ох, и худы!
- Ты очень громко говоришь, Буюрук,- усмехнулась Гурбесу.- Мы все
слышали.
- А почему я должен говорить тихо? Я дома, и мне нечего опасаться.
Бойся ты, тангутское отродье, привезенная в мешке!
- Завидуешь брату? Хочешь убить меня, а потом и до него добраться?
Кучулук, они собираются извести твоего отца.
- Заговорщики!- ломким голосом крикнул Кучулук, его лицо с мягким
пушком на щеках залила краска.- Мой отец прикажет казнить вас!
- Ну, змея...- удивился Буюрук.- Успела отравить и этого.
- Поди-ка сюда, сынок,- позвал Кучулука Коксу-Сабрак.- Послушай меня,
старого человека.
- Я не желаю слушать шептунов!- Кучулук выскочил из юрты.
За ним неторопливо вышла Гурбесу. Все подавленно молчали. Коксу-Сабрак
сокрушенно качал головой.
- Что теперь делать?- спросил Буюрук.
- Уносить ноги.
- Таян-хан не посмеет поднять на нас руку.
- Э-э, Буюрук... Ты спроси у Эрхе-Хара, что способен сделать человек с
единокровными братьями, если заподозрит, что они покушаются на его власть
и на жизнь любимой им женщины. Собирайтесь, пока не поздно. Многие нойоны
пойдут с нами...
Они скрытно покинули ханский курень. По дороге к ним пристали нойоны с
воинами. Таян-хан послал погоню. Но нукеры Инанча-хана, чтившие
Коксу-Сабрака, тоже присоединились к нему. Тогда Таян-хан выступил сам. Но
он опоздал. К этому времени под рукой Буюрука и Коксу-Сабрака оказалось
достаточно воинов, чтобы противостоять Таян-хану.
Два войска остановились друг перед другом. В небе над ними кружились
стервятники. Они хорошо знали, что если в степи собирается много всадников
и они идут друг на друга, быть богатому пиршеству. Но Таян-хан не решался
нападать на младшего брата и прославленного Коксу-Сабрака. Чего-то
выжидал. Буюрук и Коксу-Сабрак вызвали его на переговоры. Съехались между
рядами воинов. Таян-хана сопровождали Кучулук и Гурбесу. Она красовалась в
золоченых латах и шлеме с пышным султаном. Глянув на нее, Буюрук побледнел
от ненависти.
- Что же вы делаете, брат мой Буюрук и ты, Коксу-Сабрак, любимый воин
моего отца?- с обидой и недоумением спросил Таян-хан.- Чем я вас
прогневил? Почему ощетинились оружием, будто перед врагом? Возвращайтесь,
и я все вам прощу.
- Мы возвратимся,- сказал Буюрук,-- если ты здесь, сейчас снесешь
голову этой распутнице.
- Что она такого сделала, чтобы сносить ей голову? Ты не в своем уме,
Буюрук!
- Я-то в своем уме... А вот о тебе этого не скажешь! Сластолюбивая
тангутка оседлала тебя, сделала своим рабом. Ты опозорил наш род!
- Ты лжешь, Буюрук! Черная зависть лишила тебя разума!
Коксу-Сабрак поднял руку.
- Сыновья великого Инанча-хана! Вы сегодня ни о чем не договоритесь.
Но именем вашего отца заклинаю: не решайте спор оружием, не затевайте
братоубийственную войну. Поворачивай, Таян-хан, назад. Оставь нас.
До вечера воины так и стояли друг перед другом. А ночью Таян-хан тихо
снялся и ушел.
Государство найманское раскололось надвое. Но тогда мало кто знал, что
этот день станет началом гибели ханства, что людям, так легко решившим
судьбу наследия Инанча-хана, жить осталось не очень долго.
VI
За годы затишья Джамуха-сэчен свел дружбу с нойонами многих племен. Его
большая юрта всегда была полна гостей. Состязались в острословии улигэрчи,
звенели хуры... Это была жизнь, которую он любил, которую отстаивал, и ему
казалось, что в степь вернулись старые времена, воспетые в сказаниях, а
его анда Тэмуджин со своими властолюбивыми устремлениями иссохнет сам по
себе, как болячка, вскочившая на здоровом, но ослабленном временной
болезнью теле. Будущее сулило Джамухе добро, и он жил светло и открыто.
И вдруг началось... Найманы прогнали Ван-хана. Тэмуджин разбил меркитов
и прогнал Эрхе-Хара. Умер Инанча-хан, и поссорились его сыновья. Едва
дошла до Джамухи эта весть, как за ней новая: Тэмуджин и Ван-хан пошли на
Буюрука. Ринулись, словно коршуны на раненого детеныша сайги. Если они
разобьют Буюрука, Тэмуджин вспомнит об ущелье Дзеренов и направит коней на
его улус.
В юрте умолкли голоса улигэрчей и звуки хуров и веселящий смех женщин.
Притихли друзья нойоны. Трезвые и озабоченные, они судили-рядили о будущем.
Только худоумный не мог бы предвидеть, что будет со всеми ими, если
Ван-хан и Тэмуджин обессилят распавшийся улус найманов,- как деревья над
травой, как сопки над равниной, возвысятся ханы над вольными племенами в
самом сердце великой степи. Но, согласные в этом, нойоны, как и в недавние
смутные времена, не желали искать совместного пути спасения. Одни
подумывали откочевать к Тохто-беки, другие - к Таян-хану. Лишь немногие
робко заикнулись, что надо бы, пока Тэмуджин в походе, напасть на его
курени, захватить людей и скот. Джамуха молчал. В душе он презирал тех,
кто надумал спрятаться за спину Тохто-беки и Таян-хана. Не хотел
поддерживать и тех, кто желал показать свою доблесть в захвате беззащитных
куреней анды. Захватить их легко, но удержать за собой... Возвратятся из
похода Ван-хан и Тэмуджин - всем голову снимут. И возвысятся еще больше.
Нет, тут нужно что-то иное.
Но как ни мучил себя Джамуха, ничего придумать не мог. Слишком давно он
не видел ни анду, ни хана-отца, слишком мало знал, что на уме у того и у
другого. И он принял решение, которое нойоны сочли за шутку:
- Я тоже пойду на Буюрука. Помогу хану-отцу и своему анде.
Ему было опасно появляться в стане Тэмуджина. Но он рассудил, что анде
сейчас выгодно будет не вспоминать старое, кроме того, Ван-хан вряд ли
захочет поддержать прежние распри. Ван-хана всегда огорчала эта вражда...
Во всем остальном он полагался на волю неба, на свою умудренность, на
свое умение вдвигать клинья в трещины, разъединяющие людей.
Собрав воинов, Джамуха-сэчен устремился навстречу своей судьбе.
Буюрук со своим войском перевалил через Алтайские горы, двинулся вниз
по реке Ургуну. Тэмуджин и Ван-хан преследовали его по пятам. А за ними
шел Джамуха.
За горами Алтая, покрытыми тенистыми лесами, лежала широкая равнина.
Вся земля была усыпана острым щебнем, кое-где торчали кустики чахлой
травы, и равнина была похожа на грязно-черный всклоченный войлок. Часто
попадались овраги, промытые дождевыми потоками. Иногда гладь равнины,
утомительно однообразную, чуть оживляли пологие увалы, в низинах дольше
сохранялась влага, и там торчали саксаульные кусты-уродцы, зеленели листья
ревеня и перья лука.
Течение реки Ургуну за тысячелетия глубоко врезалось в пустыню, берега
падали крутыми скатами или головокружительными обрывами. Внизу, у воды,
узкой полоской тянулись заросли смородины, шиповника, высились серебристые
тополя, темнели корявые стволы осокорей, зеленели лужайки. Джамуха,
оставив на берегах дозоры, повел воинов возле воды. Воздух тут был
затхлый, застойный, как в наглухо закрытой юрте. Над всадниками звенели
надоедливые оводы, из-под копыт, пугая коней треском крыльев, взлетали
куропатки, в кустах перекликались синицы.
Ниже по течению береговые обрывы отодвинулись от реки, стало
просторнее. Джамуха внимательно всматривался в следы Буюрука, Ван-хана и
Тэмуджина. Сырая земля у воды, трава были истолчены множеством копыт,
изредка попадались черные пятна огнищ, обозначающих места ночевок. Он не
торопил своих воинов. Ему не очень хотелось соединиться с Ван-ханом и
Тэмуджином до сражения. Пусть сами добывают себе победу.
Буюрука Ван-хан и Тэмуджин настигли у большого озера. Дозорные донесли,
что началось сражение. Джамуха повел воинов к месту сражения кружным
путем, прячась за пологие голые холмы. Вскоре холмы кончились. Перед ними
лежала солончаковая равнина, поросшая кустами саксаула, они тянулись
широкой полосой и вдоль берега озера. Джамухе было достаточно одного
взгляда, чтобы понять: Буюрук терпит поражение. Его воины откатывались
прижимаемые к кромке тростников, к топям. Еще немного - и ни одному
найману не уйти живым.
Джамуха заставил бить в барабан. Его появление за спиной воинов
Ван-хана и Тэмуджина было полной неожиданностью, они ослабили напор на
Буюрука, начали разворачиваться. Джамуха засмеялся, повернул коня к
всадникам, стоящим в стороне от сражения. Издали заметил среди всадников
Ван-хана и замахал руками.
- Свои!
- Свои, свои!- подхватили вокруг его крик.
- Ты откуда взялся?- с радостным удивлением спросил Ван-хан.
- Я летел следом за вами быстрее кречета!- Соскочил с коня, схватил
полу халата Ван-хана, прижал к лицу.- Я думал, не доживу до счастливого
дня встречи с тобой, хан-отец! А где анда Тэмуджин?
- Он там,- Ван-хан показал в сторону сражения.- Смотри, Джамуха, бегут
найманы! Бегут! Не все нам от них бегать.
- У меня, хан-отец, усохла печень, пока на твоем месте сидел
Эрхе-Хара... А ты на меня за что-то гневаешься. За что, хан-отец?- Джамуха
держался за стремя, снизу вверх смотрел в лицо хану.- Ты искал помощи у
Тэмуджина, а не у меня! Или он лучше меня?
- Вы для меня оба равны и дороги, Джамуха. Ты пришел ко мне без зова,
и я рад этому.
- Хан-отец, я пришел потому, что хочу быть всегда рядом с тобой. Но я
боюсь за свою жизнь.- Джамуха понизил голос:- Если анда Тэмуджин вспомнит
старые наши раздоры...
- Смотри и вникай: бегут гордые найманы. Бегут, Джамуха! У нас теперь
есть дела поважнее давних раздоров.
- Я тоже так думаю, хан-отец. Но так ли думает мой анда? Боюсь, что
нет.
Подскакали Тэмуджин, Нилха-Сангун, Боорчу, Джэлмэ. С коней хлопьями
падала мыльная пена.
В глазах анды еще плескалась ярость, охватывающая человека в сражении.
Этот взгляд задержался на лице Джамухи - словно жаром огня опахнуло щеки,
но Джамуха не отвел глаз, только чуть опустил длинные ресницы.
- А-а, это ты нам все испортил...- сквозь зубы проговорил Тэмуджин.
- Что я вам испортил? Я спешил на помощь...
- Ты помог бежать Буюруку, Эрхе-Хара и Коксу-Сабраку.
- Они ушли?- Лицо Ван-хана разом поскучнело.- Не ожидал. Ну, как же
так? Нилха-Сангун?
- Я свое дело, отец, сделал как надо. Тэмуджин должен был охватить
Буюрука с левой руки и перекрыть дорогу.
- Я бы и перекрыл, если бы не Джамуха со своими воинами.
- Видишь, хан-отец, во всем оказался виноват я... Анда Тэмуджин, я
пришел искать мира с тобой, зачем же воздевшего руки пинать в живот?
- Напрасно винишь Джамуху, Тэмуджин. Он ни в чем не виноват.
Помиритесь...- Ван-хан толкнул пяткой коня.
Он был недоволен исходом сражения и не скрывал этого. Сидел в седле
прямой, строгий. Нойоны торопливо отъезжали в сторону, освобождая путь
коню. И только Тэмуджин не тронул свою лошадь, стоял поперек дороги,
глядел из-подо лба. Ван-хан резко натянул поводья.
- Что, тут и будем стоять?
Тэмуджин молча поднял плеть, поскакал к воинам, за ним-его нойоны.
Джамуха с ненавистью посмотрел на сутуловатую, широкую спину анды. Ни
перед кем не склонит головы. Возгордился, дальше некуда.
Джамуха поехал рядом с Ван-ханом.
- Хан-отец, я не слышал, чтобы до этого кто-нибудь побивал найманов.
- Такого и я не помню.
- Во всей великой степи теперь никто не сравнится с тобой в славе и
могуществе, хан-отец.
- Твои слова ласкают мой слух, Джамуха. Но нет ничего обманчивее, чем
наша слава и наше могущество.
- Мудро сказано, хан-отец! До тех пор, пока жив Эрхе-Хара, не видать
покоя твоему улусу. А его упустили... Не с умыслом ли это сделано?
- Какой может быть умысел?- Ван-хан круто обернулся.- Ты о чем
говоришь?
- Я просто думаю вслух. Пока Эрхе-Хара жив, тебе придется все время
ждать нападения найманов. Одному против них не устоять. И ты,
прославленный, могущественный, будешь зависеть от людей менее
значительных, таких, как я или мой анда Тэмуджин. Может быть, я и
ошибаюсь...
- Тэмуджин не мог упустить моих врагов умышленно,- хмуро сказал хан.
- От Тэмуджина можно ждать всего,- поддержал Джамуху Нилха-Сангун.-
Видел, как он заносится? Можно подумать, что он один разбил Буюрука.
- Перестаньте!- грубо сказал Ван-хан.- Я вам не верю.
Джамуха и не надеялся, что хан так легко и просто поверит его вымыслу.
Крохотная искра, отскочившая от кремня, падает на трут и долго тлеет,
прежде чем родить пламя. Пусть тихо, незаметно тлеет. Всему свое время. А
к Нилха-Сангуну надо держаться поближе. Сын хана, кажется, не больно-то
любит Тэмуджина.
Объединенное войско медленно, небольшими переходами, стало возвращаться
назад. Перевалив горы Алтая, на реке Байдарик остановились
...Поділитися у соцмережах
