Жанр: История
Жестокий век 1-2
...аю я.- Взгляд ее стал жесток, губы плотно сжались.
Хан промолчал.
Войско продолжало движение в родные степи. Резвун ветер расчесывал
травы, опахивал лица горечью полыни. Хан больше обычного сутулился в
седле, смотрел перед собой исподлобья, и взгляд его светлых глаз был
нерадостен.
XII
В лощине с ручейком солоноватой воды Захарий остановился на дневку.
Стреножив коня, лег на попону, густо воняющую лошадиным потом. Лощина
неплохо укрывала от людского глаза, но все равно он был неспокоен. Дорога
приучила к осторожности. Из стана Джучи выехал, ведя в поводу двух
заводных коней. Стараниями Судуя седельные сумы были набиты доброй едой.
Запаса могло хватить на весь путь. Но ему не раз приходилось отбиваться и
убегать от лихих людей. Растерял и коней, и запас пищи. Одежда
истрепалась, монгольские гутулы прохудились. Питался Захарий чем придется
- где птицу подшибет, где корни пожует, спал вполглаза, вполуха. Порой
даже раскаивался, что так бездумно тронулся в дорогу. Судуй, добрая душа и
брат его названый, уговаривал: подожди, подыщи попутчиков. Но он не мог
ждать. Гибель отца и Фатимы отвратила его душу от людей, чье ремесло -
война. Воины хвастались, кто и сколько убил врагов, а он видел перед собой
отца, падающего на чужую землю с раздробленной головой, Фатиму, уносимую
клокочущим потоком, и ему хотелось броситься на хвастунов с кулаками. Еще
больше он ненавидел своего бывшего хозяина Махмуда Хорезми,
Данишменд-хаджиба и других прислужников, вместе с ними и себя, глупого,
пустоголового...
С Судуем простился в ковыльной кыпчакской степи. С неба валил тяжелый
мокрый снег. Сырой ветер шевелил гривы коней, полы халатов. Друзья почти
не разговаривали. Дороги их жизни расходились, и оба понимали - навсегда.
Судуй попробовал шутить, но шутки не вышло, он огорченно махнул рукой.
- Пусть небо хранит тебя, анда. Пусть у тебя будут дети и много скота.
- Спаси тебя господь, друже. Поклонись от меня отцу, матери. Будь
счастлив ты и твои дети.
Захарий тронул коней, поехал, заворотив назад голову. Судуй махнул
рукой, и ветер хлестал его по лицу мокрым снегом. Вскоре он стал
неразличим за мутно-белой завесью.
"Где сейчас Судуй? Что с ним?"- подумал Захарий, поворачиваясь на бок.
Сопела и хрумкала, срывая траву, лошадь, недалеко на белом камне сидел
коршун, чистил клювом перья. Хорошо пригревало солнышко, и думы Захария
стали тяжелеть, веки смежились. Спал он, кажется, недолго. Разбудил его
какой-то шорох. Открыл глаза и увидел перед собой ноги в старых, с
вытертыми в голенищах сапогах. Рванулся, протягивая руку к копью. Его
придавили к земле, связали, сняли пояс с ножом и саблей, обшарили
седельные сумы и одежду. Однако до мешочка с золотом Фатимы не добрались,
и Захарий понял: эти люди не грабители караванов, не удальцы, промышляющие
на дорогах. Уж те знают, что и где искать.
Его поставили на ноги. Старик с ловчим соколом на руке подъехал К нему,
склонился с седла, спросил по-тюркски:
- Откуда ты и кто такой?
Захарий как будто ничего не понял. Ему надо было оглядеться, уразуметь,
что это за люди, что им можно сказать, о чем лучше умолчать. Их было
пятеро. По виду все не воины. Старику много лет, а остальным, напротив,
мало - отроки. И доспехов нет ни на одном, ни сабли, ни мечей тоже ни у
кого нет, только луки со стрелами. Скорей всего охотники. Но почему они
его схватили, ни о чем не спросив? Разве добрые люди так делают?
Разглядывая его оружие, они гадали, кто он.
- По лицу урус,- сказал старик.- Но они такую одежду не носят.
- А если он из неведомых врагов?
- Все может быть,- согласился старик.- Поведем его к Котян-хану. Он
дознается.
Они привязали Захария к седлу, поехали. Захарий висел головой вниз,
видел только мелькающие ноги своего коня и высокую траву. Он надеялся, что
путь далек, где-то они остановятся отдыхать, может быть, даже почесть. Он
попросит развязать руки... Дальше будет видно. Судя по всему, старик не
раз встречался с русскими. Стало быть, это земля половецкая. До дому -
рукой подать. Обидно будет, если его опять продадут в рабство.
Однако половцы нигде не останавливались, гнали коней до вечера. Захарий
уловил ноздрями запах дыма, вскоре послышались голоса людей, блеяние овец,
ржание коней. Его сняли с седла у шатра из выбеленной солнцем и ветром
ткани. Кругом рядами стояли крытые кибитки. Под огромным котлом горел
огонь, пахло вареной бараниной. Захарий сглотнул слюну и, подталкиваемый
стариком, ступил под полог шатра.
- Соглядатая поймали, хан,- сказал старик, кланяясь пожилому человеку
с подковой вислых усов под хрящеватым носом.- По-нашему не говорит. И
одежды такой я не видел.
- Одежду при нужде не выбирают, надевают какая есть.- Неожиданно хан
спросил Захария по-русски:- Как попал сюда?
Услышав родную речь, Захарий вздрогнул. Это не укрылось от
внимательного глаза Котян-хана.
- Боишься? Разве не знаешь, что моя дочь - жена Мстислава Удатного,
князя Галицкого? Говори: зачем ты здесь? Почему у тебя чужое оружие, чужая
одежда? Кем послан?
Захарий оторопело молчал. К этому он был не готов. Он так давно не
слышал русской речи! Говорил хан не совсем чисто, смягчая многие звуки, но
в выборе слов не затруднялся...
- Не понимает!- огорчился старик.- По-нашему спрашивал - молчит.
По-урусутски спрашиваешь - молчит. Хан, он из этих, чужедальних врагов. Я
сразу понял.
- Не враг я вам!- сказал по-тюркски Захарий.- Что я вам сделал?
- Ай-вай!- Старик от неожиданности попятился.
Круто изогнутые брови Котян-хана взлетели на лоб, в глазах вспыхнули
холодные огоньки.
- Так ты из тех тюрков, которые отдали врагам свою землю, а теперь
ведут их на наши?!
- Какой я тюрок! Киянин я,- по-русски заговорил Захарий.
Котян-хан уже не удивлялся, но взгляд его стал еще более жестким,
- Не знаю, кто ты, однако вижу твое непрямодушие. Честному человеку от
нас таить нечего! Или ты сейчас же во всем сознаешься, или будешь убит.
- Ну и убивайте!- в отчаянии выкрикнул Захарий, озлобился:- Почему я
тут и почему был там, у вас спросить надо! Не вы ли вместе с князем
Рюриком Ростиславичем жгли посады киевские, полонили нас и продавали в
чужие земли? Из-за вас горе мое и мытарства мои!
- Ты был в Хорезме?- спросил Котян-хан.- Кто такие Чэпэ и Супутай,
знаешь?
- Джэбэ и Субэдэй-багатур? Знаю...
Понемногу Захарий рассказал обо всем, что видел,- о гибели хорезмийских
городов, о могуществе монгольского хана и силе, литой цельности его
войска. Лицо Котян-хана мрачнело все больше.
- Ты подтвердил самые худые мои опасения,- сказал он.- Поедешь вместе
со мной на Русь. Все расскажешь своим князьям.
Он велел возвратить Захарию оружие, пригласил на ужин.
Утром налегке, в сопровождении двух десятков воинов поскакали в Киев.
По дороге то и дело обгоняли кочевые толпы. По степи катились тысячи
крытых кибиток, брели неисчислимые стада и табуны.
От Котян-хана Захарий узнал, что тумены Джэбэ и Субэдэй-багатура
перевалили через горы Кавказа, напали на аланов. Половецкий хан Юрий
Кончакович ("сын того Кончака, который помогал Рюрику Ростиславичу
захватить Киев и тебя",- с усмешкой вставил хан) пошел на помощь аланам.
Совместными усилиями они остановили врагов. Но монголы прислали к Юрию
Кончаковичу послов и сказали; "Вы кочевники, и мы кочевники. Пристойно ли
нам драться друг с другом? Идите с миром на свои пастбища, отступитесь от
аланов. За это дадим вам много шелков и иных тканей, серебра и золота". И
верно, дали. Войско половецкое, разделив добро, разбрелось по своим
кочевьям. Монголы разбили аланов и сразу же напали на половцев. Били и
гнали разрозненные племена как хотели. Захватили много больше того, что
дали прежде. Теперь половцы бегут на запад - кто за Дунай, кто за Днепр.
Он, Котян-хан, повелел подвластным ему людям идти под защиту русских.
- Много зла и досады было вашим землям от наших набегов. Но и сами мы
натерпелись немало. Все было. Время вражды никого не осчастливило.-
Котян-хан нахмурился, вздохнул.- Не все понимают это у нас. Один князь
идет на другого - зовет меня. Другой идет на третьего - зовет Юрия
Кончаковича или Данилу Кобяковича. Управят свои дела - на нас кинутся...
К Днепру подъехали в потемках, расположились ночевать у перевоза.
Захарию не спалось. По песку он спустился к теплой воде. Вдали, за рекой,
светились гроздья огней. Неужели это Киев? На реке поскрипывали уключины,
слышались голоса людей, всплескивалась рыба. Взошла луна, и огни на том
берегу стали совсем тусклыми, но Днепр заблестел серебром. По серебру от
одного к другому берегу наискось бежала трепещущая золотая дорожка.
Хан прислал за ним человека - звал ужинать. На берегу горели огни. И
было их не меньше, чем в городе. К перевозу с Дикого Поля собралось много
половцев, ожидали череда на переправу. Многие из них приходили сюда совсем
недавно иначе - потрясая, оружием, распустив знамена с навершьем из двух
рогов. Но в душе Захария не было злорадства. Слишком много видел он зла в
последнее время и желал этим людям найти на другом берегу приют и покой.
Утром он снова побежал к Днепру. Над рекой плыл невесомый и прозрачный
туман, омывая взгорье на том берегу. Среди зелени белели дома, дворцы,
стены монастырей. Взошло солнце, лучи ударили в золотые кресты и купола
церквей, брызнули во все стороны горячие искры. Празднично,
торжественно-радостно сиял город. Мягкие облака висели над ним...
Крутогрудые ладьи приближались к берегу. Весла секли воду, дружно взлетали
вверх, роняя огненные капли. Пристав к берегу, перевозчики в длинных
холщовых рубахах стали прилаживать сходни, лениво переругиваясь. Захарий
вслушивался в голоса, заглядывал в лица. Его, в чужой одежде, дочерна
обожженного степным солнцем, за своего не признали, знаками показали,
чтобы не лез, не мешал делом заниматься.
- Дикой... Должно, от страха.
А ему хотелось обнять каждого и каждому сказать: "Родные! Славные! Свои
я!" Но вместо слов из горла вырвалось какое-то бульканье, и слезы
застилали глаза. "Что-то уж больно слезлив я стал, не к добру это..."
XIII
В ту пору на киевском столе сидел князь Мстислав Романович. Великое
княжение перестало быть великим. От того, что было при достославном
прапрадеде Мстислава Романовича Владимире Мономахе, остались только
былины. Обособились северные уделы, вошли в силу и Киевского князя знать
не желали. Да и ближние уделы Киев только чтили, а слушать не слушали. Что
им Мстислав Романович! Они сами себе большие и маленькие. Стол
великокняжеский, за который в последние десятилетия было пролито русской
крови - реки и без счета сгублено христианских душ, уже не возвышался
гордо над другими, князь Киевский уже не был вместо отца всем князьям
русским. На стол дедов и прадедов Мстислав Романович был посажен своим
двоюродным братом Мстиславом Удатным. Сам Удатный взял для себя на щит
Галич, сидит в нем крепко, перед Киевом не только не ломает шапку, но и
норовит взять его под свою управу. Князь Удатный свое имя прославил в
битвах, непоседлив, охоч до брани и не зря назван Удатным - удача всегда
при нем. Мстиславу Романовичу и завидно, и обидно, и страшновато. Мстислав
Удатный посадил на стол, он же мог со стола и скинуть. Жил Мстислав
Романович в тревоге и беспокойстве. А тут хлынули с Дикого Поля половцы,
принесли весть о врагах незнаемых. Разослал он гонцов во все стороны,
приглашая на совет князей дальних и ближних.
Было это еще до приезда Котяна. Ко времени его прибытия в Киеве
собрались Мстислав Удатный с зятем своим, восемнадцатилетним Даниилом,
князем Волыни, Мстислав Святославич, князь Черниговский, со своим
племянником Михаилом. Другие в Киев ехать отказались, отговариваясь то
недосугом, то болезнями...
Мстислав Удатный встретил тестя-хана на берегу. Целый день они провели
вместе, о чем-то уряжаясь, и только после этого Удатный попросил Мстислава
Романовича выслушать половчина. Разобиженный этим, Мстислав Романович
целый день протомил Котяна у крыльца своих хором, но так и не принял.
Пусть половчин поймет: в Киеве пока что княжит не его зять. На другой день
Мстислав Романович созвал и князей, и бояр, и воевод. Перед тем как выйти
к ним, серебряным гребешком расчесал темно-русую огромную бороду, смазал
усы благовонным маслом. Слуги возложили на голову княжью шапку с малиновым
бархатным верхом, набросили на плечи плащ - корзно - с золотыми
застежками. Опираясь на высокий посох, он вошел в палату, сел на резной
трон - тот самый, на котором сиживал Владимир Мономах, привечая чужеземных
послов. Сводчатый потолок и стены палаты были покрыты росписью. Картины
все мирские: охота на туров и вепрей, князь со дружиною в походе, князь на
пиру, а вокруг, сплетаясь в узоры,- травы и листья, сказочные звери и
птицы: звонки, чисты, веселы краски, их переливчатая игра усилена светом,
падающим из окна с набором разноцветных стекол.
Рядом с Мстиславом Романовичем сели князья, а бояре и воеводы - на
лавки, поставленные вдоль стен. Котян-хан снял перед Мстиславом
Романовичем шапку, поклонился в пояс, вытер ладонью вислые усы.
- Великий князь, враги отняли нашу землю. У вас мы ищем прибежища.
Хан говорил негромко, опустив очи долу, каждое слово будто силой
выталкивал из себя. "Ишь как проняло тебя!"- подумал Мстислав Романович,
радуясь, что надоумился потомить хана у крыльца. Всяк свое место знать
должен.
- Мы просим: защитите нас, помогите нам. Не поможете - мы погибнем
сегодня, вы - завтра.- Голос Котяна окреп, вскинув голову, хан быстрым
взглядом обвел всех.
- Ты нас не пугай!- Мстислав Романович постучал посохом.- Если и
поможем, то не из страха, а из милости. Так и знай!
Сказал и покосился на князей: добро ли молвил, внемлют ли они его
словам? Мстислав Удатный, худолицый, с редкой, склиненной книзу бородкой и
скошенным, как в усмешке, ртом, смотрел на своего тестя подбадривающим
взглядом. Мстислав Святославич, белобрысый, щекастый, сонливо свесил
голову, его серые глаза в венчике белых ресниц были мутны. По всему видно,
вечером князь Черниговский выпил больше того, что нутро приемлет, и маялся
муторной мукой. На Даниила Волынского, на Михаила и смотреть не стал:
потому что - отроки.
- Что же вы не постояли за свою землю?- ворчливо упрекнул Мстислав
Романович хана.- Или сильны против слабого, храбрецы против трусливого?
На щеках хана из-под густого загара пробилась краска, сдвинулись густые
брови. Сейчас скажет что-нибудь резкое... Но нет. Переглянулся с
Мстиславом Удатным, проговорил почти спокойно:
- На силу есть сила. Что везут два верблюда, не поднять одному.
И он стал рассказывать, как все получилось. Показалось Мстиславу
Романовичу - с умыслом: будете, мол, всяк свою вожжу тянуть, то же
получится. И оно, понятно, так. Однако кто же захочет свою вожжу отдать в
чужие руки?
- Ты, хан, ступай, а мы тут подумаем.
Как только Котян ушел, все зашевелились. Мстислав Святославич протяжно
вздохнул:
- Ох-хо, тяжка жизнь наша! Испить бы чего холодненького.
Даниил Волынский и Михаил рассмеялись. Мстислав Романович сердито
крикнул на князей-отроков, укорил князя Черниговского:
- Не для питья же ты приехал! Для думы о пользе земле Русской.
- Да что тут думать!- обиделся Мстислав Святославич.- Когда пойдут на
нас, тогда и будем думать. Половцам хвосты расчесали - и добро! Смирнее
будут.
- Неладно говоришь, князь Черниговский!- воскликнул князь Мстислав
Удатный.- Если мы не поможем половцам, куда им деваться? Они предадутся
врагам. И не за нас, а против нас подымут свои мечи.
- Тебе иначе говорить нельзя - тестя спасать надо,- огрызнулся
Мстислав Святославич.- Великое дело! Отведи ему галицкой земли, пусть
пасет своих кобылиц под твоей рукой.
Мстислав Удатный зло прищурил карие глаза.
- Негоже мужу разумному судить так! Негоже! Для тестя в Галиче земля
найдется, у Чернигова просить заемного не стану. Но не о тесте моя печаль.
И не о себе я думаю. Если враг незнаемый придет на Русь, он, прежде чем
добраться до Галича, потопчет земли киевские и черниговские.
- Неужто потопчет? Батюшки!- Мстислав Святославич вроде бы до смерти
перепугался.
Гневно глянул на него Удатный, вышел из палаты и тут же возвратился,
ведя за руку какого-то человека. Мстислав Романович насупился. Оба старших
князя были сейчас не любы. Мстислав Святославич - за похмельную
сварливость, Удатный - за непочтительность, держит себя так, будто его,
князя Киевского, тут нет, будто сам тут княжит. Кого еще притащил без
всякого спроса?
Светлокудрый человек, робея, приблизился к трону и как-то не по-русски,
почти расстилаясь на дубовых половицах, поклонился.
- Это Захарий,- сказал Удатный.- Он знает о татарах все.
- Они монголы, не татары,- поправил его Захарий.- Одно из их племен
прозывается татары.
- Погодь!- остановил его Мстислав Романович.- Сказывай с самого
начала. Как туда попал? Где был? Что видел?
Рассказывал Захарий долго, и его никто не торопил, не подгонял. Даже из
глаз Мстислава Святославича ушла похмельная муть. Страшно было то, что
случилось с землей хорезмийцев. Ища успокоения, Мстислав Романович
проговорил:
- Там, поди, города такие, что в наш Киев десяток вложить можно?
Захарий покачал головой.
- Кабы так! Иные, правда, меньше. Но многие с Киев и даже поболее.
Гургандж, в воде утопленный, был, думаю, больше.- Захарий помолчал,
покусывая губы, вдруг весь подался к Мстиславу Романовичу.- Не пускайте
врагов к городу. Если они станут под его стенами...
- Да ты что!- возмутился Мстислав Романович.- Мы не половцы. Тем
держаться не за что, сели в кибитки и поехали. Землю Русскую зорить не
дадим! Это заповедано нам дедами.
Он велел дворскому отвести Захария к Симеону-летописцу. Надо все
рассказанное занести в списки. А Мстислав Удатный тем временем сызнова
вперед вылез.
- Братья! Теперь вы видите, что враг воистину грозен и опасен. Одно
благо - не всей силой идет. Надо поспешно созвать мужей храброборствующих,
взять врагов в круг и посечь в Диком Поле, в земле половецкой. Побьем -
другим неповадно будет идти следом. Не побьем - держись, земля Русская!
Сходные мысли были и у Мстислава Романовича. Досадно стало, что их
перенял Удатный, теперь он принужден повторять то же самое. А что подумают
бояре и воеводы, князья Мстислав Святославич, Даниил и Михаил? Киев-де под
Галичем ходит... Воспротивиться? Себе хуже сделаешь. Если татары придут
следом за половецкими толпами - и опять же прав князь Галицкий,- первым
делом начнут зорить земли киевские... Поворотил голову к Мстиславу
Святославичу:
- Согласен ли с князем Галицким?
- Как ты, так и я.
Помедлив, как бы колеблясь, Мстислав Романович сказал:
- Ин ладно. Ополчим свои дружины!- Решительно стукнул посохом.
Но стук вышел глухой - не по дубу пола, по тканому половику ударил.
XIV
В монастырской келье вдоль стен вместо лавок стояли тяжелые, окованные
железом сундуки, прикрытые рядниной. В углу перед образом Спасителя
теплилась лампада. Над нею на потолке темнело пятно копоти. Боком к оконцу
за широким столом сидел горбатый старик - Симеон-летописец. Дворский
осенил себя крестным знамением, подтолкнул к старцу Захария.
- Князем к тебе прислан. Поспрашивай.
И ушел. Симеон, разглядывая Захария светлыми, большими, как у
великомучеников на иконах, глазами, спросил:
- Язычник?
- Верую, отче.
- Чего же лба не перекрестишь?
Захарий, как дворский до этого, сложил пальцы, перекрестился, глядя на
огонек лампадки, обреченно вздохнул. Он еще не побывал на Подоле, дома
родного не видел - цел ли?- только то и делает, что рассказывает о своих
мытарствах. Но иное было там, в княжеских хоромах. От его рассказов польза
какая-то будет. Для чего знать старику о монголах и гибели хорезмийских
городов - не понятно.
- Какое великое деяние сотворить сподобился?- В тихом голосе старца
была усталая усмешка.
- Мне велено рассказать о виденном, тебе - записать.
- Записывать или нет - то мне ведомо. Князь шлет то одного, то
другого. Восхотел, чтобы не строкой, а многими листами глаголела летопись
о его времени. Но летопись каждому воздает свое по деяниям его. Дело же от
дела рознится. В затылке почесать - тоже дело. Только в летописи сего
отмечать ни к чему. Ну, рассказывай...
В келье пахло воском, сухими травами, в оконце просачивался мягкий,
рассеянный свет; было тихо и покойно, и собственный голос показался
Захарию громким, грубым, как звук медной трубы. Невольно перешел почти на
шепот. И - не чудно ли!- многое из того, что казалось важным, тут, в
тишине кельи, под взглядом все вбирающих глаз Симеона, отлетело само
собой, рассказ его вышел кратким, видимо, слишком кратким, потому что
старец стал его расспрашивать. Бледные руки старца лежали на закапанном
воском столе, тонкие, подвижные пальцы беспокойно шевелились, большие
глаза то темнели, взблескивали, то становились печальными. И Захарию стало
легко, словно отдал старцу свою душевную тяжесть и боль.
- Натерпелся ты, сын мой...- ласково сказал старец.- Но ты молод, горе
свое осилишь. Господь не оставит тебя, вознаградит за страдания. Все будет
хорошо... Абы Русь наша многотерпеливая не умучила себя неурядьем,
оборонилась от зла и напастей.
- Разве неурядье не кончилось?
- Одно заканчивается, другое возгорается... Ты побудь у меня. Кое-что
из сказанного тобою надо будет записать. А память у меня худая стала, не
напутать бы.
- Для чего, отче, летопись?
- У дерева есть корни, у людей прошлое. Осеки корни - усохнет дерево.
То же бывает и с людьми, если они жизнь своих дедов и отцов не пожелают
знать. Человек на землю приходит и уходит, а дело его - злое или доброе -
остается, и оттого, какое дело оставлено, живущим радость либо тягота и
горе. Дабы не увеличивать тягот и не множить горя, живущие должны знать,
откуда что проистекает.
- О каждом, кто у нас княжил, есть в летописи запись?
- О каждом...
- Хотел бы я знать, что написано о Рюрике Ростиславиче,- пробормотал
Захарий.
Симеон поднялся из-за стола. Горб его стал еще заметнее. Седая борода
торчком выставилась вперед, обнажив худую, жилистую шею. Открыв один из
сундуков, он достал книгу в черном кожаном переплете, с бронзовыми
уголками и застежками. Бережно обтер рукавом пыль, положил на стол и начал
переворачивать страницы.
- Ага, вот... "И сотворилось великое зло в Русской земле, такого зла
не было от крещения над Киевом. Напасти были, взятья были - не такие, что
ныне сотворилось. Не токмо Подолье взяша и пожогша, но и Гору ' взяша и
митрополью святую Софью разграбиша и Десятинную церковь святой богородицы,
разграбиша и монастыри все и иконы одраша..." Вот что записано о деянии
князя Рюрика Ростиславича, который навел на город половцев.- Симеон
перевернул лист.- А вот что сказано о нем после его смерти... "Князь не
имел покоя ниоткуда. Много питию вдавался, женами водим был, мало о устрое
земли печалился, и слуги его повсеместно зло творили. За все сие киянами
нелюбим был".
[' Г о р а - центральная часть древнего Киева, где размещались дворцы
князей и знати, соборы, многие церкви.]
- Игорь Ростиславич стрый ' Мстислава Романовича?
[' С т р ы й - дядя (древнерусское).]
- Стрый...- Симеон захлопнул книгу.
- Ведомо ли Мстиславу Романовичу про эту запись?
- Ведомо.- Глаза Симеона повеселели.- Оттого-то восхотел, чтобы о нем
иное было записано.
Захарию вдруг стало отчего-то тревожно. У него в жизни осталось одно -
родной город. Как толпы половцев, он пришел сюда в поисках успокоения.
Город манил его и звал долгие годы. Пришел сюда не так, как думалось. Но
пришел. Ужли и сюда прикатится за ним яростное воинство хана? Ужли Киев
даст погубить себя?
- Скажи, отче, любим ли киянам князь Мстислав Романович?
Симеон вздохнул и, ничего не ответив, стал записывать его рассказ.
В его келье Захарий и переночевал. Утром в златоверхом Михайловском
соборе поставил свечу перед образом архангела Михаила-покровителя Киева,
помолился о благополучии города, помянул отца и безгрешную Фатиму...
Бестрепетное пламя свечей отражалось от камешков мозаики. Лицо крылатого
архангела с тонким, резко очерченным носом и маленькими, сурово сжатыми
губами казалось живым... Отовсюду - с граней опорных столбов, со стен и
сводов на Захария смотрели лики святых - и строгие, и отрешенные, и
мудро-задумчивые. Они были над людьми, над жизнью, олицетворяя что-то
незыблемое, вечное.
Ни Симеон-летописец, ни дворский князя больше не удерживали Захария. И
с княжей Горы он поехал на Подол. Дом отца на берегу Почайной, к его
удивлению, был цел. Бревна почернели, углы тронула гниль. Но это был тот
самый дом, где он родился и рос. Соскочил с коня, ввел его в ограду.
Просторный двор зарос лебедой н лопухами. У крыльца рылась курица с
выводком цыплят, возле амбара на траве ползала светловолосая девочка,
мальчик лет пяти, черноволосый, взлохмаченный, запрягал в игрушечные сани
кошку. Кошка мяукала, ложилась на спину и царапала своего мучителя. Увидев
Захария, мальчик вскочил, подбежал к нему, стал, заложив
...Закладка в соц.сетях
