Жанр: История
Жестокий век 1-2
...ышали грозный
окрик:
- Стойте!
Захарий и Судуй бросились бежать по переулку. За ними кинулись конные,
над головой пропели стрелы. Но не напрасно Захарий не единожды ходил тут.
Между двумя оградами была узкая щель. За ней следующий переулок. Они
оторвались от погони...
Ночь всполошили крики людей, треск ломаемого дерева, звон оружия. На
постоялом дворе происходило что-то недоброе. Захарий и Судуй кружным путем
перебрались в улицу, ведущую к воротам двора. Они были распахнуты. Воины
размахивали факелами. Из глубины двора выталкивали полуодетых, связанных
караванщиков.
- Энэ юу вэ? Энэ юу вэ? '
[' Что такое?]
- Тише, Судуй! Откуда же я знаю, что это такое!
Караванщиков вытолкали из двора, куда-то увели, угрожающе наставив
копья. И все смолкло. Раззявленной пастью чернели ворота. Холодно
поблескивали минареты. Что делать? Возвращаться на постоялый двор нельзя.
Надо бежать. Но ворота города откроют только утром. К тому времени,
недосчитавшись, их начнут разыскивать. В городе укрыться негде. Разве у
хаджиба? Но примет ли он без письма? Примет или не примет - гадать нечего.
Надо идти к нему.
Слуга сначала не хотел беспокоить до утра своего господина. Захарий
поднес к его носу кулак. Это помогло. Их провели в комнату, застланную
потертым ковром. Хаджиб вышел, держа в руках подсвечник с тремя оплывшими
свечами. Строго оглядел и, кажется, понял, кто они такие.
- От Махмуда?
- Да. Мне велено было передать письмо...
Когда Захарий рассказал, что случилось на постоялом дворе, хаджиб
поставил подсвечник на пол, беспокойно прошелся по комнате.
- Не ждал я этого от Гайир-хана...
На другой день хаджиб принес страшную весть. Все караванщики казнены по
приказу Гайир-хана. Известно, что двое где-то скрылись. Розыск идет по
всему городу. Все товары, все серебро и золото наиб Гайир-хан взял себе.
- Где ты спрятал письмо?
- Оно не в товарах. Письмо не найдут. Я попробую его достать,
- Нет. Оно уже не нужно. Мне здесь оставаться нельзя. Верят мне все
меньше и, кажется, готовы отправить вслед за казненным отцом. Надо уходить
в степи, к вашему хану. Но прежде я отправлю вас.
Хаджиб заставил их одеться в женское платье. С закутанными в покрывало
головами перед закрытием ворот вывез их за город. В тутовой роще снова
переоделись, затянули подпруги коней и распрощались. Хаджиб сказал:
- Передайте Махмуду - я буду через несколько дней. И не один. Многие
знатные люди последуют за мной.
До первых монгольских караулов ехали ночами. Потом мчались и ночью и
днем, загоняя насмерть лошадей. Судуй был неразговорчив. Скорбел о своих
товарищах. Сумно было и на душе у Захария.
В орду Чингисхана им не дали ни поесть, ни передохнуть. Хан сразу же
потребовал к себе. Шатаясь от усталости, они подошли к ханской юрте.
Кешиктены распахнули резные, с позолотой двери. Захарий с робостью
переступил высокий порог. По правую руку у входа стояла широкая скамья,
застланная льняной скатертью, на ней серебряные кумганы с кумысом и чаши.
Юрта была затянута златоузорными шелками, складки от дымового отверстия
бежали по потолку, как лучи солнца, к стенам, по ним ниспадали к земле. В
том месте, где стены и потолок сходились, юрту обтягивал поясок с пышной
серебряной бахромой. Посредине юрты горел огонь, за ним в широком, с
короткими ножками кресле сидел грузный человек с седеющей бородой:
ссутулив сильные плечи, смотрел на них светлыми немигающими глазами. Вот
он-какой, могучий и грозный владыка монголов... Справа и слева от него на
белом толстом войлоке сидели нойоны.
Слушая Судуя, хан не шевельнулся. Но его глаза потемнели, отяжелевшие
веки приопустились, пальцы сильных рук один по одному стали сгибаться в
кулаки. Сейчас он вскинет руки, глаза метнут холодное пламя. Но ничего
такого не произошло. Хан поворотил голову к нойонам, на короткой шее
вздулся толстый ремень жил, борода уперлась в отворот халата; смеясь,
сказал хрипловато:
- Кто-то хотел сидеть у реки... И как? Сами карасями оказались. Попали
на горячие угли. Не я ищу войну, она ищет меня. И так будет всегда, пока
мир не покорится одному владетелю. Повелеваю: направьте шаху посла. Пусть
он пришлет все отнятое. И пусть отдаст в мои руки Гайир-хана. Я наполню
его утробу серебром и золотом.
Из ханской юрты Судуй повел Захария к себе. Чего-то пожевав, они легли
спать. Растормошил Захария Махмуд.
- Ты что же это?- сердито спросил он.- Я тебя жду, а, ты спишь... Что
там вышло?
Захарий рассказал.
- Аллах акбар! И мои верблюды, и мои щелка тоже пропали?
- Все пропало, хозяин... Сами, говорю, едва выбрались.
- Ты почему не, нашел хаджиба сразу. Он бы отвел беду... Ты не
исполнил того, что я велел. Ты принес мне убытки. Не будет тебе воли,
негодник, пока не отработаешь всего!
- Я ни в чем не виноват, купец! Ты не можешь отступить от своего
слова. А если отступишься...
- Что? Ты грозишь мне? Я закую тебя в железо, и будешь делать черную
работу, пока не подохнешь!
Его крик разбудил Судуя. Он приподнял голову.
- Сон вижу-гром гремит. А, это ты, сартаул, Зачем так кричишь? Почему
не даешь спать?
Махмуд, бранясь, ушел. Захарий спать уже не мог. Зачем он возвратился
сюда? Если Махмуд сдержит свое слово, не видать ему ни отца, ни Фатимы, ни
зеленых лесов Руси.
В юрту вошла жена Судуя и женщина постарше, должно быть, мать. Пожилой
человек принес на руках детей-двойняшек Судуя. Дети стали ползать по отцу,
дергать его за косички, за нос, и Судуй блаженно ворчал, нюхал их пухлые
розовые мордашки. Посмеивались женщины, лучил морщины у глаз мужчина.
Пылал в очаге огонь, булькал в котле суп. Счастливы эти люди. Они
дождались возвращения родного им человека. А другие сейчас плачут по тем,
кто уже никогда не вернется. Где-то плачет и его Фатима. Где-то сидит
старый, отец, обхватив корявыми руками седую голову, думает о нем или о
своей молодости, о празднично шумном Подоле...
- Чем опечален твой товарищ?- спросила Судуя мать.
Отодвинув детей, Судуй сел.
- Э-э, да ты и верно скис, как молоко, забытое на солнце. Сейчас будем
мясо есть, архи пить. Будем пить архи, отец? Видишь, будем... Ты мой
гость. Моя юрта - твоя юрта.
- Да-да... Спасибо. Но мне надо идти поговорить с Махмудом. Если он...
А-а, что там! Ты не был рабом, не знаешь...
- Рабом был мой отец... Но не о том речь. Махмуд большой человек, в
ханскую юрту ходит... Плюнуть бы на него - нельзя.- Судуй яростно поскреб
голову, посмотрел на мать, на отца, словно спрашивая совета.
- Ты поговори с Джучи,- сказал Судую отец.- Ты должен помочь этому
человеку. И ты можешь помочь. Я всегда всем помогал... А мне было труднее.
Теперь что! Мое имя известно, твое известно...
- Ну, пошел-поехал!- со смехом остановила его мать Судуя.
Судуй вскочил, оделся, и они пошли к старшему сыну хана. Джучи сидел в
юрте с двумя старшими сыновьями. Они читали ему какую-то книгу. Сначала
читал мальчик постарше, худенький, ушастый, с ломким, неуверенным голосом.
Потом второй, помладше, большеголовый, узкоглазый крепыш. Этот читал
бойчее. Но Джучи похвалил обоих.
- К завтрашнему дню ты, Орду, перепиши это,- Джучи черкнул крепким
ногтем по странице.
Ушастенький согласно кивнул головой.
- Тебе, Бату, вот это.
Заглянув в книгу, Бату недовольно шмыгнул носом, но смолчал. Орду взял
книгу, и они пошли из юрты. Оба были в одинаковых халатах, стянутых
голубыми шелковыми поясами, в белых войлочных шапках с загнутыми вверх
краями. Княжичи... Бату остановился возле Судуя, требовательно дернул за
рукав.
- Ты нам привез что-нибудь?
- Нет, Бату, на этот раз я возвратился, похлопывая себя ладонями по
бедрам '.
[' Монгольская пословица - возвратиться с пустыми руками.]
- Рассказывай, Судуй,- сказал Джучи.
- В юрте твоего отца и нашего повелителя я рассказал все. Не говорил я
одного.- Судуй подтолкнул Захария вперед.- Если бы не он, я не увидел бы
ни тебя, ни своих детишек. Этот человек - раб Махмуда. Сартаул грозит его
покарать... А у этого человека сердце воина. Я подумал: негоже, чтобы на
резвом скакуне возили воду или аргал. Я никогда не просил тебя, Джучи, а
сейчас очень прошу...
Захарий ощутил на своем лице внимательный взгляд Джучи. Сын хана
смотрел пристально, но взгляд его был спокоен, в нем было простое,
доброжелательное любопытство. Окликнув караульного, Джучи послал его за
Махмудом, стал расспрашивать Судуя, как все произошло. Слушал, задумчиво
морща лоб, постукивал пальцами по крышке столика, обложенного перламутром.
Рядом со столиком стопкой лежали толстые книги.
- Еще одна жертва кровавому духу войны... Э-эх!
Пришел Махмуд. Удивленно зыркнул на Захария, истово кланяясь, рассыпал
перед Джучи скатанные жемчужины приветных слон. Сын хана не прерывал его,
даже вроде бы и не слушал, все так же задумчиво смотрел поверх головы
купца и барабанил по столику. Потом вдруг спохватился, спросил:
- Этот раб виновен перед тобой?
- Аллах свидетель, он разорил меня!
- Ты, вижу, скоро будешь гол и бос. Что хочешь с ним сделать?
- Все утерянное вытряхну из него вместе с его душой.
- Ты чрезмерно строг. Но он твой раб, и ты волен сделать все, что
пожелаешь...- Джучи замолчал, чего-то недосказав, казалось, ждал, что все
прочее купец поймет и так.
Но Махмуд невысказанного понять не пожелал, обрадованно бормотал:
- Истинно так! Истинно так!
Захарию он стал отвратен. Жадина постылая, хмырь болотный! Не много
получишь!..
Лицо Джучи построжало.
- Твой раб спас моего лучшего нукера. Его стараниями весть о гибели
караванщиков вовремя дошла до ушей моего отца. Как быть с этим? Ты должен
его наказать, а я вознаградить.
Сбитый с толку купец молча сверкал синеватыми белками глаз.
- Я его куплю у тебя.- Джучи открыл лаковую шкатулку.
- Аллах акбар!- тихо изумился Махмуд.- Взять с тебя деньги? Я сам и
все, что у меня есть,- твое, лучший из сыновей повелителя вселенной. Дарю
тебе этого раба! Для того и купил, чтобы подарить.
Джучи и Судуй весело переглянулись.
Из юрты сына хана Захарий вышел вольным человеком.
XII
Счастье сопутствовало хорезмшаху Мухаммеду все годы правления. И вдруг
упорхнуло-улетело... Аллах лишил его своего благоволения, и мир стал
враждебен шаху.
В Гургандж он не казал своих глаз с тех пор, как отбыл в поход на
Багдад. Жил либо в Бухаре, либо в Самарканде. Держался подальше от
бесценной матери. Но вражда с нею не утихала. Ненависть сочилась, как
сукровица из незаживающей раны. Тени зла скапливались вокруг него. Он все
больше боялся теснин дворцовых переходов и глухоты покоев, завешенных
коврами. Уезжал на охоту, надеясь отдохнуть, забыться, и тащил за собой
своих эмиров: боялся сговора за своей спиной. А на охоте боялся случайной
стрелы... Чаще прежнего молился, каясь перед аллахом за тяжкий грех свой:
непомерная горделивость толкнула на святотатство - поднял дерзновенную
руку на наместника пророка. Смирением и многотерпением хотел искупить вину
перед богом.
Какое-то время был тих, непривередлив. Но вдруг срывался, забывал о
благих помыслах, становился буйным, своенравным до потери всякой
рассудительности.
Гонец из Отрара нашел его на берегу Джейхуна '. Самоуправство
Гайир-хана, наиба, не им поставленного, распалило в нем великий гнев.
Схватив гонца за воротник халата неистово колотил его кулаком по лицу,
рычал:
- Гайир-хану отрежу уши!
[' Д ж е й х у н - Амударья.]
Вокруг стояли эмиры, смотрели на него с осуждением, перешептывались, и
это бесило его еще больше. Гайир-хан - один из них. Они - за него. Их уже
не страшит гнев шаха. Джалал ад-Дин, бледный, решительный, шагнул к нему.
- Повелитель, ты несправедлив! Гайир-хан истребил не купцов, а
зловредных мунхи.
Слова сына развязали языки эмиров.
- Хан шлет лазутчиков, а мы их должны оберегать!
- Наши сабли начинает есть ржавчина!
- Гайир-хан поступил как подобает!
Воителей, от которых ушло счастье, эмиры не любят. А эти не любили его
и раньше. Но он был удачлив, и они шли за ним, славили его имя, деля
воинскую добычу. Теперь готовы отвернуться. Но сын!
- За самоуправство Гайир-хан ответит головой!- упрямо повторил он и
повернулся спиной к эмирам.
Они вышли из шатра. Джалал ад-Дин остался, Но он не хотел разговаривать
с ним. Сын тоже ушел.
Поостыв, шах пожалел о брошенной в горячке угрозе Гайир-хану. За него
вступятся все родственники матери. Да и сам Гайир-хан может постоять за
себя. У него двадцать тысяч воинов. За могучими стенами Отрара это сила.
Если он осадит город и потерпит неудачу, эмиры совсем перестанут бояться.
Минуло несколько дней. Как-то вечером в шатер без зова пришел
Тимур-Мелик. Огляделся, наклонился к уху шаха.
- Я слышал обрывки плохого разговора... Тебе, повелитель, лучше не
ночевать в шатре.
И Тимур-Мелик увел его в свою палатку. Утром увидели: весь шатер
продырявлен стрелами, двое туркмен-телохранителей убиты. Доискаться, кто
это сделал, не удалось. Шах сразу же уехал в Самарканд.
Вскоре туда прибыло посольство от Чингисхана. На этот раз без
подарков... Послов было трое - мусульманин Кефредж Богра и два пожилых
нойона. Отец этого Кефредж Богра служил шаху Текешу, отцу Мухаммеда, а он,
сын свиньи, как и другие, ему подобные правоверные, забыв заветы пророка,
предался проклятому идолопоклоннику.
Усаживаясь на трон в приемном покое, шах не знал, что он ответит
послам. Была смутная надежда, что хан свирепых кочевников не станет сильно
заноситься и все можно будет уладить миром. Но, вступив в покой, Кефредж
Богра развеял эту надежду. Он, сын шакала, даже не поклонился, стал перед
троном, раскорячив ноги в пыльных гутулах, зацепился большими пальцами рук
за богатый пояс, сказал:
- Отнятое - верни. Гайир-хана - выдай.
И все. Ни разу в жизни шаху не приходилось выслушивать такого голого,
как клинок, требования. Он стиснул зубы, оглянулся на эмиров. Они смотрели
на него и как будто даже радовались его унижению. Только сын весь подался
вперед, опустил руку на рукоятку дамасской сабли. Шах понял, что если
сейчас начнет вилять перед послом, то навсегда падет в глазах эмиров и
собственного сына. И, отдаваясь во власть всевышнего, он позвал Джехан
Пехлевана, показал пальцем на Кефредж Богра:
- Этого.
Страх, исказивший надменное лицо посла, вернул ему былую уверенность в
себе. Он снова стал владыкой жизни людей, властелином их судьбы.
Потребовал ножницы и, зло усмехаясь, отхватил нойонам жиденькие бороды,
бросил волосы в лицо.
- Если ваш хан хочет быть остриженным, пусть является сюда.
Но за этой вспышкой последовала угрюмая подавленность. Он позвал к себе
лучших звездочетов. Они ничем не утешили его душу. Расположение звезд и
планет не благоприятствовало его начинаниям, следовало ждать, когда они
сдвинутся. Но ждать он уже не мог. Надо было готовиться к войне.
Прожорливое войско опустошило сокровищницу. Повелел собрать налоги с
населения за три года вперед и на эти деньги возвести вокруг Самарканда
стену, которая заключала бы в себе не только город, но и предместья. Для
него изготовили чертеж, исчислили, сколько нужно камня, кирпича, дерева на
стену длиной в двенадцать фарсахов '. Многоопытные строители говорили, что
за короткое время невозможно возвести такое укрепление. Но он заупрямился.
Стену начали возводить. А налоги поступали плохо. Деньги выколачивали из
ремесленников и земледельцев плетями, палками, воины врывались в дома,
забирали все, что было ценного. И все равно денег не хватало. Начатую было
стену забросили, стали подправлять, укреплять старую. Шах каждый день
объезжал город. Тысячи людей месили глину, поднимали на стену кирпичи,
копались в земле, углубляя и расширяя рвы. Приветствовали его сдержанно,
словно бы сквозь зубы. Поборы, спешное укрепление стен нагнали на людей
страх. А шах не находил успокоительных слов. Угрюмо и молча проезжал мимо.
Его душа была полна дурных предчувствий.
[' Ф а р с а х - около семи километров.]
XIII
К походу на хорезмшаха Чингисхан готовился неспешно. В этот раз удар не
мог быть внезапным, и потому надлежало все продумать не единожды. Кто
торопливо седлает, тот часто сваливается с коня.
Посчитал свои силы - сто восемьдесят тысяч воинов. Из них шестьдесят
две тысячи отданы Мухали для продолжения войны с Алтан-ханом. И для охраны
улуса нужны воины. Отпадает еще двенадцать - пятнадцать тысяч. В поход он
может взять немногим более ста тысяч. Мало... Если, как доносят купцы, шах
выставит четыреста тысяч воинов нанятых ("Не чудно ли, щах кормит воинов,
тогда как его. хана, кормят воины"); сверх того вооружит столько же
простолюдинов да выведет все это воинство навстречу... Правда, война с
Алтан-ханом еще раз показала: число воинов само по себе значит мало. Но,
говорят, тюрки шаха в битвах злы и отважны... Сто тысяч... К этому
добавятся воины сына Бузара, да уйгуры, да карлуки... Будет тысяч сто
двадцать. И все. Малочисленность войска заставила искать подмоги, Послал к
тангутам Джэлмэ, повелев уговорить императора, чего бы это ни стоило,
пойти на войну с сартаулами. Но Джэлмэ привез предерзостный ответ: "Тебе
нужны завоевания, ты и воюй. А нет сил - сиди в своей юрте и не величайся
великим ханом". Кровь бросилась ему в лицо, но он сумел сдержать себя,
сказал почти весело:
- Каков, а! За эти слова я ему все кости переломаю!..- А Джэлмэ
все-таки упрекнул:- Не исполнил моего повеления...
- Что мог, я сделал.- Джэлмэ навесил на глаза свои бровищи.
Послать к тангутам он мог бы и кого-то другого. Джэлмэ уже много
времени был не у дел. Память о прошлом заставила снова приблизить к себе
своего старого нукера. Без Джэлмэ как-то увял, поблек и друг Боорчу.
Что-то надломилось в его душе. Очень хотелось, чтобы два старых друга были
с ним рядом, как в прежние годы, жили его заботами и тревогами. А Джэлмэ
не смог выполнить его повеления. Или не захотел?
- Пойдешь со мной на войну, Джэлмэ?
- Будет твое повеление, пойду, великий хан.
- Разве по повелению ты пришел ко мне когда-то?
- Тогда другое дело. Мы дрались, чтобы не было драк. Это мне было
завещано отцом.
- А сейчас?- спросил он и вдруг вспылил:- Ты поглупел, Джэлмэ! Шах
убивает караванщиков, моего посла, тангутский владетель знать меня не
желает, хотя клялся быть моей правой рукой. Как же я могу сидеть у своего
очага? Чего ждать? Когда разметают мой огонь и опрокинут юрту? Вы хотите
этого - ты и такие, как ты? А я все явственнее вижу: мир во вселенной
наступит только тогда, когда копыта моих коней растопчут всех шахов,
императоров - всех до единого, когда всеязычные народы будут знать одного
повелителя.
Джэлмэ не хотел или не решился с ним спорить. Лицо его оставалось
угрюмым. Сейчас он был очень похож на своего отца, кузнеца Джарчиудая.
Субэдэй-багатур брат ему, а совсем другой человек - воин.
- Так пойдешь со мной или нет? Я спрашиваю о твоем желании!
- Великий хан, у тебя так много подданных - зачем тебе я?
- Уходи,- сказал он.
Больше он уже не позовет Джэлмэ. Былого не вернешь, как свою
молодость... Подданных у него много, верно, есть и разумные, и храбрые, и
ловкие, на любое дело человека найти ничего не стоит. Но нет друзей, какие
были в далекую пору. Когда-то он думал, что друзей заменят сыновья. Но у
них своя жизнь, они выросли в иное время, и многое недоступно их уму и
сердцу. Братья - те и вовсе... Беспокойный Хасар, немало тревоживший его,
обломался, присмирел, огонь славолюбия угас в его душе, он уже не затевает
ссор и споров, не красуется перед другими в дорогих нарядах и доспехах,
живет в своем уделе в окружении многочисленных жен...
Эти размышления расслабляли его, и он гнал их от себя. Впереди было
трудное и опасное дело. Оно бодрило его лучше всякого вина. И будь у шаха
сартаулов в десять раз больше воинов, он не смог бы остановиться. Делаешь
- не бойся, боишься - не делай. Теперь к старому присловию он часто
добавлял: не делаешь - погибнешь.
Беглый хаджиб шаха Данишменд, люди купца Махмуда довели до хана, какая
смута во владениях Мухаммеда. Он долго думал, как обратить себе на пользу
вражду шаха с матерью, эмирами, имамами (пожалел, что нет рядом
хитроумного шамана Теб-тэнгри). Что за человек шах, он уже знал хорошо.
Потому надумал разжечь его подозрительность. Заставил перебежчиков
составить письмо. Будто бы эмиры шаха пишут ему, хану Чингису, что
тяготятся властью Мухаммеда, что шах чинит им всякие обиды и утеснения,
что он жесток, несправедлив и они, его эмиры, будут рады и счастливы, если
хан примет их к себе на службу. Это письмо должны были "перехватить" люди
шаха...
Главное - разъять силы врагов, расщепить их, как полено на лучины,
тогда уже не трудно будет искрошить лучины в мелкую щепу.
Чем ближе становилось время выступления в поход, тем беспокойнее вели
себя жены. Они нередко ссорились, и ему приходилось утихомиривать их
грозным окриком. Такого раньше не было. Борте правила всеми его женами и
наложницами спокойно и умудренно. Но тут что-то случилось. Ее власть
перестала быть беспрекословной. Жены раскололись на два враждующих стана.
В одном главная Борте, в другом - Хулан. Он думал, что виной тому
властность его любимицы Хулан, но все оказалось много сложнее. Татарка
Есуй высказала то, о чем другие помалкивали.
- Ты уходишь, и одному небу ведомо, сможешь ли возвратиться. Все люди
смертны... Кто будет править улусом? Кто станет господином над всеми нами?
Для него эти слова были неожиданны, от них перехватило дыхание. Разве
он должен умереть? Все в душе восстало против этого. Он еще не стар. Он
крепок телом. Как в юности, может сутки не слезать с седла. О чем говорит
эта глупая женщина? Смерть далеко, и думать о ней нечего.
Но проклятые мысли назойливо лезли в голову, и душа была полна
тягостного смятения. Неужели придет время, когда не он, а кто-то другой
будет сидеть на его троне, поведет в битвы воинов?.. Неужели вечное небо,
отличив его от всех живущих на земле, со всеми же уравняет?
Усилием воли он отодвинул эти думы. Но не избавился от них совсем, они
жили в нем, подстерегали его, чтобы завладеть всем существом, потрясти ум
до самых глубин.
О выборе наследника он стал размышлять как о деле обычном, таком же,
как подготовка к походу. И оно оказалось таким же нелегким, как подготовка
к походу. Раздор среди жен пошел из-за того, что Хулан замыслила
продвинуть в наследники своего сына. Борте возмутилась. Старший из сыновей
должен наследовать отцу. Из века в век ведется: старший в роде - глава.
Как ни любил хан бойкую Хулан и своего младшего сына Кулкана, он не мог
назвать его своим наследником. Одно дело - младший среди братьев, другое -
неизвестно, что за человек из него выйдет, сможет ли удержать в своих
руках весь его улус. Но все это ничего не значит для Хулан. Если ее
оставить тут и если с ним в походе что-нибудь случится, она попробует
силой утвердить на троне Кулкана. Ее придется держать при себе. Так будет
спокойнее для всех. Сделать наследником Джучи? Застарелая боль
всколыхнулась в душе. Если Джучи не сын... Все меркиты, отправленные на
тот свет, возликуют от злорадства. И это не все. Джучи все больше
отдаляется от него. Нет, не может он быть наследником. Чагадай, Угэдэй или
Тулуй - один из этих будет наследником. Кто? Ближе всех его сердцу Тулуй.
Смел, отважен, умеет увлечь за собой людей, но и сам легко увлекается. А
для владетеля это может обернуться бедой. Чагадай, напротив, строго
следует правилам и обычаям, упорен, беспощаден к себе и к другим. Добрые
люди возле него не удержатся, а худых он сам держать не станет и может
остаться одиноким, а править улусом без верной опоры трудно. Остается
Угэдэй... Благодушен, ласков с людьми, нетороплив, невозмутим. Ему не
хватает твердости. Но возле него всегда будут держаться люди...
Он решил напрямую поговорить с сыновьями. Все четверо пришли к нему в
юрту. Караульным он велел никого не впускать. В серебряных подсвечниках
горели толстые восковые свечи. Сыновья молчали. Давно, с незапамятных
времен, они не разговаривали вот так, одни, всегда вокруг были люди. И
сейчас братья настороженно, будто и не братья, посматривали друг на друга.
Может быть, они даже догадывались, о чем будет речь, и хотели предугадать,
на кого падет выбор отца.
- Дети, когда небо призовет меня, мой улус, все, что я собрал,
останется вам.- Отодвинутые мысли о своем конце приблизились, и он тряхнул
головой, заговорил быстро:- Вы все достойны занять мое место. Но ханом
может стать один из вас. Я бы хотел, чтобы вы сами назвали того, кто
больше других годен для тяжких трудов повелителя всеязычных народов.
Джучи старательно соскабливал с голенища гутула какое-то пятнышко.
Угэдэй поворачивал подсвечник, тихонько дул на пламя свечей, и оно
беспокойно металось. Чагадай сидел с недоступно строгим лицом. Взгляд
Тулуя перескакивал с одного на другого - кого отец назовет наследником?
- Скажи свое слово ты, Джучи.
Старший сын поднял голову. Шевельнулись брови, сдавливая кожу на
переносье в две складки. Его опередил Чагадай:
- Почему первым должен говорить Джучи?
- Он старший.
- Уж не его ли нарекаешь своим наследником? Все знают: Джучи -
меркитский подарок. Мы
...Закладка в соц.сетях
