Жанр: История
Жестокий век 1-2
...жным советоваться с Джучи.
Под грохот барабанов воины хлынули к стенам города. Они тащили
камнеметы, катили телеги с дощатыми щитами. Со стен полетели. стрелы.
Джэбэ, закованный в железо, сидел на белом коне, правил войском. Джучи
понуро смотрел на все это, и Судуй почувствовал себя виноватым перед ним.
И вправду обрадовался, что Хасан-ходжу сбросили со стены. Не в нем совсем
дело... Вдруг Джучи потребовал коня. Как был - без шлема и кольчуги -
вскочил в седло, поскакал вслед за воинами. Судуй и Захарий не отставали
от него ни на шаг.
Бросив коня, Джучи сам устанавливал камнеметы, бил тяжелыми глыбами в
серую стену. Его глаза поблескивали от незнакомого Судую озлобления, и он
презирал опасность. Пораженные стрелами, падали воины. Одна из стрел
задела руку Захария, другая угодила в голову Судую, не будь на нем шлема,
осиротели бы дети. Но к Джучи небо было милостиво.
Шесть дней и ночей летели камни, раздалбливая стены. На седьмой день в
многочисленные проломы бросились воины. За убийство посла Джэбэ повелел
истребить всех жителей Сыгнака. В живых остались не многие. Их Джэбэ
отпустил на все четыре стороны: пусть узнают в других городах, что будет с
теми, кто не хочет покориться.
Из-под Бухары прибыл гонец. Хан требовал Джэбэ к себе. Судуй был рад,
что нойон уезжает. Без него все будет иначе. Все будет, как того захочет
Джучи. Вечером за ужином он сказал Джучи об этом. Тот медленно покачал
головой,
- Ты многого не понимаешь, Судуй.
Они сидели в юрте вдвоем. Дверной полог был отброшен. Вдали в густой
темени розовели блики угасающего пожарища. После беспрерывного грохота
камнеметов - было непривычно тихо. Не слышалось и говора воинов.
Утомленные, они спали беспробудным сном. Лишь изредка стонали, вскрикивали
в беспамятстве раненые. И от пожарища доносился тоскливый вой собаки.
Джучи почти ничего не ел, подливал в чашку вино, тянул его сквозь зубы.
Его лицо становилось все бледнее.
- Я, Судуй, тоже не все понимаю. Слышишь, воет собака? Ее кто-то
кормил, гладил по голове... Его убили. За что, Судуй? Не знаешь? Вот и я
не знаю. Отец мне отдал эти земли и города. Если мы спалим города,
поубиваем всех людей, останется голая земля. Но земли и у нас много. Для
чего же мы проливаем кровь, свою и чужую? Не знаешь. И я не знаю. Мне,
наверно, надо отказаться и от удела, и от всего. Оставлю себе юрту,
немного скота и буду где-нибудь жить, никого не беспокоя.
- Ты что, Джучи? Как это можно - отказаться? Не вечно же будет война.
В своем улусе ты станешь править справедливо и милостиво.
- А что такое справедливость? Не знаешь, Судуй?
- Почему же... Кто делает так, чтобы людям жилось легче, поступает
справедливо.
- Тогда справедливейший из людей - мой отец. Многие из тех, кому
раньше нечем было прикрыть свою наготу, ходят в шелках, кто не ел досыта,
пьет кумыс из золотой чаши. Но эти шелка содраны с чужих плеч, эти чаши
вырваны из чужих рук.
- Джучи, мои родители благодарны твоему отцу. Он дал им то, что люди
ценят больше шелков и золота,- покой.
Джучи допил вино, отодвинул чашку.
- Тяжко мне, Судуй.
- Ты слишком много выпил.
- Может быть...
Джучи поднялся, пошатываясь, пошел к постели, стал раздеваться.
- Поди проверь караулы.
Джэбэ донес хану о нерешительности Джучи и о том, что он пренебрег его
советом, послушался нукера. От хана прибыл гонец с грозным
предостережением: если Джучи будет и впредь заниматься нестоящим делом, он
призовет его к себе и накажет. Хан повелел управление округой разрушенного
Сыгнака отдать в руки сына Хасан-ходжи.
- С радостью исполню это повеление отца,- сказал Джучи гонцу.- Он
возвеличивает сына Хасан-ходжи. Надеюсь, такой же милости заслужили и
сыновья павших багатуров.
В этом ответе была скрытая дерзость, и Судую стало тревожно за Джучи.
Но он еще не знал, что и его хан не обошел своей милостью. Гонец - молодой
кешиктен - скосил веселые глаза на Судуя.
- Великий хан повелел дать твоему нукеру двадцать палок - пусть знает,
где и что советовать.
Джучи словно бы и не слышал гонца. Но тот был настойчив, повторил
повеление хана снова. Джучи с досадой проговорил:
- Исполню и это повеление. Что еще?
- Наказать твоего нукера ведено мне...
Кешиктен дружески похлопал Судуя по плечу, позвал своих товарищей. Они
приблизились к Судую, стиснули руки. Он их оттолкнул и дрожащими,
непослушными руками стал снимать пояс. Джучи сидел, сцепив руки, стиснув
зубы, по скулам ходили тугие желваки. Судуй поспешно лег. От первого удара
из глаз посыпались искры, тупая боль волной раскатилась по всему телу. Он
едва удержался от крика. На первую волну боли накатилась вторая, третья...
Но он не застонал, не крикнул. Когда все кончилось, поднялся на ноги,
натянул штаны, спросил кешиктена:
- Ты чем меня бил?
- Палкой...
- Неужели палкой? Э-э, а я думал - хвостом лисы. Нисколько не больно.
Давай еще раз. А?
- Замолчи, Судуй!- сказал Джучи и приказал кешиктенам: Уходите.
Несколько дней Судуй отлеживался на животе. Возле него безотлучно
находился Захарий. Иногда приходил Джучи, спрашивал, не нужно ли чего,
поспешно уходил. Ему, кажется, было стыдно смотреть в глаза своего нукера.
После отдыха войско двинулось вниз по Сейхуну к другим городам. За
короткое время были взяты три города. Жители одного из них, Ашнаса,
оказали особенно упорное сопротивление, и его постигла участь Сыгнака.
Джучи, молчаливый, одинокий и мрачный, вел войско дальше. Он не
разговаривал ни с кем, даже с Судуем. Отдавал короткие приказания и
углублялся в свои думы.
Следующим на пути был большой город Дженд. Али-ходжа через лазутчиков
узнал, что эмир шаха Кутулук-хан покинул город, вместе с войском бежал
через пустыню в Гургандж.
И вновь, как и под Сыгнаком, Джучи собрал нойонов. Спросил у Али-ходжи:
- Ты поедешь на переговоры с жителями?
- О великий сын величайшего из владык,- да ниспошлет тебе аллах
долголетие и счастье,- голос мой слишком тих, чтобы ему вняли горожане.
Джучи отвернулся от него.
- Нукеры, кто из вас хочет рискнуть своей жизнью ради жизни многих?
Со своих мест вместе с Судуем поднялись несколько молодых нукеров.
Взгляд Джучи задержался на Судуе, но тут же скользнул дальше.
- В город поедет Чин-Тимур...
Как и Судуй, Чин-Тимур был ближним нукером Джучи, одним из тех, кому
сын хана верил. Сняв с пояса оружие, Чин-Тимур сел на коня и в
сопровождении переводчика поскакал к воротам Дженда. Джучи сначала ждал
его в юрте, потом не выдержал, сел на коня, и, взяв с собой одного Судуя,
поехал к воротам. Джучи теребил поводья, беспокойно озирал городские
стены. Судуй догадывался, что творится у него на душе. Если Чин-Тимура
убьют... Об этом даже думать не хотелось. Велик будет гнев хана. Поступок
Джучи может признать за прямое неповиновение.
У крепостных ворот, окованных толстыми перекрещенными полосами железа,
паслась коза, с двумя пестрыми козлятами. Мекая, козлята носились по валу,
покрытому первой, еще бледной зеленью.
- Уходи отсюда, дура такая!- крикнул Судуй.
Коза подняла голову, посмотрела на них и вновь принялась щипать траву.
Загремели засовы ворот, и Судуй торопливо подобрал поводья. Из крепости
выехали Чин-Тимур и переводчик. Ворота сразу же закрылись.
- Ну что?- Джучи направил коня навстречу Чин-Тимуру.
- Не знаю... Сначала они хотели меня убить. Но я им напомнил о
Сыгнаке. Они стали спорить меж собой. Ни до чего не договорились.
- Будем ждать до утра. Если не откроют ворота, город придется брать.
- Воинов в городе почти нет,- сказал Чин-Тимур,- думаю, они покорятся.
Утром ворота не открылись. Джучи не стал тратить время на разрушение
стен, послал на них воинов. Горожане не оказали сопротивления. Ни один из
воинов не был убит. Джучи велел всех жителей вывести за стены города,
воины беспрепятственно взяли в домах все лучшее, и, когда добыча была
собрана, горожанам было позволено возвратиться в свои дома...
VI
По приставной лестнице, угрожающе потрескивающей под его грузным телом,
хан поднялся на плоскую крышу загородного дворца Коксарай. Следом легко
вбежал Тулуй. Отсюда была видна часть самаркандской крепостной стены с
тяжелой надвратной башней, ров, заполненный водой, просторное поле,
окруженное садами. По краю поля двигались ряды его конных воинов
вперемежку с пленными бухарцами. По его приказу тысячи захваченных
бухарцев поставили в строй, дали на каждый десяток туг. С городской стены
их примут за воинов, и содрогнутся сердца самаркандцев... Хан до сих пор
не знал, сколько в городе воинов. Люди купца Махмуда доносили разное. Одни
говорили, что хорезмшах оставил для защиты своей столицы сорок тысяч,
другие - шестьдесят, третьи - сто десять тысяч воинов. В Бухаре было
тридцать тысяч воинов, и город он взял без труда. Эмиры шаха больше думали
о том, как спасти свою жизнь, чем о защите города. И служители бога-аллаха
помогли ему, уговорив жителей сложить оружие. А что будет тут? На всякий
случай хан велел подойти к Самарканду войску Угэдэя и Чагадая. Они пришли,
и сил у него теперь достаточно.
- Тулуй, скажи нойонам - пусть дадут войску отдых. Завтра примемся за
дело.
Он спустился вниз, через дворцовые переходы вышел в сад. Здесь на
лужайке под персиковыми деревьями стоял его шатер. Первую ночь провел во
дворце (его облюбовала Хулан), но спал плохо. Толстые стены, казалось, не
пропускали воздуха, он задыхался... Утром велел поставить в саду походный
шатер. А Хулан с Кулканом так и живут во дворце...
С деревьев, белых от цвета, на землю тихо падали лепестки. В теплом,
пахнущем медом воздухе, жужжали пчелы. Неумолчное жужжание и
приторно-сладкий запах раздражали хана. Он велел разжечь у входа в шатер
аргал, и горький дымок перебивал густой дух цветения.
В шатре хан разостлал на войлоке чертеж владений шаха, водя по нему
пальцем, стал искать то место, где, как ему доносили, находится шах
Мухаммед. Непонятен замысел этого человека. Все побросал, ушел в глубь
своих владений. Для чего? Может быть, он хочет собрать войско за
Джейхуном, чтобы не дать ему, хану, переправиться на ту сторону? Что же,
это было бы с его стороны разумно... Нельзя ему позволить сделать это. А
как? Еще под Бухарой у хана родился замысел, но сначала он показался
слишком уж дерзким. И силы приберегал для Самарканда...
Пчела влетела в шатер, покружилась над головой хана и села на чертеж.
Он щелчком сбил ее, окликнул кешиктена, велел позвать сыновей, нойонов
Джэбэ, Субэдэй-багатура, купца Махмуда и Данишменд-хаджиба. Один за другим
они явились на его зов.
- Завтра мы начнем приступать к Самарканду,- сказал он.- Будем
разбивать стены. Но я уверен, что твердость духа защитников города
уступает твердости стен. Ты, Махмуд, и ты, Данишменд, пойдете в город.
Махмуду будет сподручно поговорить со служителями сартаульского бога. Они
должны знать, что с ними я не воюю. Их жизнь и все, чем они владеют,
останется в неприкосновенности... Ты, Данишменд, поговоришь с эмирами.
Если они не будут сражаться с нами, я, может быть, сохраню им жизнь.
У Махмуда Хорезми опустились плечи. В город ему идти не хотелось. И хан
ждал, что придумает хитроумный купец, чтобы не исполнить его повеления.
- Ради тебя, владыка вселенной, я пойду не только во враждебный нам
город, я положу голову в пасть льву рычащему, опущусь в пучину
греховности...
- Но?- прервал его велеречивость хан.
- Но в город незамеченной не проскользнет и мышь.
- И верно, я об этом не подумал,- со скрытой насмешливостью сказал хан.
Для него было всегда немалой радостью дать хитрецам возможность
успокоиться, чтобы потом разом, неожиданно, покончить с лукавством.
- Тулуй, отбери с тысячу самых лучших воинов и постарайся выманить из
крепости побольше врагов.
- Выйдут ли?- усомнился Тулуй.
- И смирный жеребенок, если ему подкрутить хвост, станет лягаться.
Дразните, пока у них не кончится терпение. Выманив за ворота, мы их
растреплем, вобьем обратно в город, Вместе с ними вас тоже, Махмуд и
Данишменд.
- А?- вскинулся Махмуд.- Владыка вселенной...
- Будьте к этому готовы, Оденьтесь так, чтобы вас не отличили...
Субэдэй-багатур, Джэбэ, для вас мною приготовлено дело особое, очень
нелегкое.- Хан склонился над чертежом, помолчал.- Даю вам двадцать тысяч
воинов. Как горячий нож в масло, вы врежетесь в глубь владений шаха.
Сейчас шах и не думает, что вы явитесь перед ним. Вы разобьете его войско,
а самого живого пли мертвого доставите, мне. Может случиться, что шах, не
принимая сражения, станет уходить асе дальше. Идите за ним на край света.
Городов, какие будут на пути, не трогайте, силы сберегайте. Ваше дело -
добыть мне шаха.
- Добудем,- пообещал Джэбэ.
Субэдэй-багатур молча склонил голову.
- Надо ли отправлять двадцать тысяч воинов сейчас?- спросил Чагадай.-
Не застрянем ли мы под этим городом? Если тут будут драться, как дрался
Гайир-хан в Отраре...
- Сын, в каждом городе, кроме Гайир-хана, есть свой Караджи-хан. К
слову, я так и не посмотрел на грабителя моего каравана. Велите его
привести... Самарканд мы возьмем и без двадцати тысяч. Вам, Джэбэ и
Субэдэй-багатур, надлежит выступить ночью, чтобы врат не видели.
Кешиктены втолкнули в шатер Гайир-хана. Его руки были стянуты за
спиной, на обнаженной, когда-то бритой голове торчком стояли отросшие
волосы. Хана удивила молодость эмира. Он думал, что Гайир-хан муж зрелый,
умудренный жизнью, а этот...
- Как ты посмел, сосунок, убивать моих купцов? Ты преступил
установленное всеми... Переведи, Махмуд.
- Купцов я не убивал. Я велел убить зловредных соглядатаев.
- Не оправдывайся, ничтожный!
- Мне не в чем оправдываться. Оправдываться должен ты, хан. Не я, ты
грабитель и преступник. Я сделал то, что повелевала мне моя совесть. А ты
крался, как вор...
Слегка наклонив голову, хан уставился на эмира немигающими глазами. Он
знал тяжесть своего взгляда, заставляющего сгибаться и друзей и врагов.
Лицо Гайир-хана побледнело, покрылось испариной, но взгляда он не отвел -
крепок духом, негодник.
- Тебе известно, что умрешь сегодня?
- Догадываюсь.
- И ты не страшишься смерти?
- Я молод, и мне хотелось бы жить. Но милости у тебя просить не стану.
Пусть ее выпрашивают такие, как эти,- Гайир-хан показал на Махмуда и
Данишменда.
Против своей воли хан почувствовал что-то похожее на уважение к этому
бесстрашному человеку, и в то же время Гайир-хан озлоблял его внутренней
неуступчивостью, хотелось увидеть на лице смятение.
- Ты понимаешь, что значит смерть?
- Понимаю.
- Нет, ты не понимаешь. Смерть - конец всему. Всему.
- Для чего тебе эти разговоры, хан?- сердито спросил Гайир-хан.- Какое
тебе дело до того, понимаю я или не понимаю? Я умру сегодня и предстану
перед всевышним молодым. Таким и останусь вечно. Ты умрешь через несколько
лет сморщенным старикашкой, согнутым тяжестью содеянного....
В душе хана было одно-единственное больное место, и этот щенок не
целясь угодил в него. На мгновенье от ярости потемнело в глазах, стал
считать пальцы, и они подрагивали; глянул на свои руки, оплетенные
узловатыми жилами, на руки Гайир-хана - сильные, с гладкой темной кожей,
еще не утратившие округлости, не загрубевшие, резко дернул головой, давая
знак кешиктенам, чтобы эмира увели.
Вдогонку крикнул:
- Расплавьте серебра, залейте ему в рот и уши! Пусть предстанет перед
своим богом с тем, что сумел нахватать на этом свете.
Он дал выход своей ярости, но легче от этого не стало. Все время
казалось, что спор с Гайир-ханом остался неоконченным, оборванным па
полуслове, и это его угнетало. Ночью опять спал плохо. Засыпая, видел один
и тот же сон. Он, маленький мальчик, идет по краю обрыва, легко
переставляя босые ноги с камня на камень. Вдруг нога поскальзывается, и он
летит в бездну, сырую, холодную, сумрачную, падает, и нет конца этому
падению. Ужас леденит сердце, хочется крикнуть, позвать на помощь мать, но
голоса нет, из горла рвется едва слышное сипение.
На рассвете вышел из шатра с ломотой в висках, невыспавшийся, мрачный.
В саду щелкали, пели, щебетали неведомые ему птицы, тихо плескалась в
арыке вода, запах цветения был еле уловим и потоку не казался неприятным.
За зеленью садов, обрызганной розовато-белым цветом, пропела труба, ей
откликнулась вторая, ударили барабаны, и умолкло пение птиц. День
предстоял горячий, и это обрадовало его. Он велел одному из караульных
принести холодной воды, намочил лысеющую голову, тряхнул седыми косичками,
вместе с каплями влаги сбрасывая с себя расслабленность.
Битву за город начал Тулуй со своими воинами. Насмешками, оскорблениями
они раззадорили защитников города. В распахнутые ворота на Тулуя хлынули
конные воины, пешие смельчаки из ремесленников и земледельцев. Они
дрались, не щадя живота своего. Тулуй отступал до тех пор, пока не завлек
храбрецов в засаду. Вернулись в город немногие. Вместе с ними в город
проникли Махмуд и Данишменд-хаджиб.
Вслед за этим хан послал хашар ' засыпать ров, придвинуть к стенам
камнеметы. Началась осада.
[' Х а ш а р - толпа, набираемая из пленных для осадных работ.]
После четырех дней осады по тайному подземному ходу из города вышли
шейх ал-ислам, казии и три имама. Вместе с ними был Махмуд Хорезми.
- Твое повеление исполнено, владыка вселенной,- сказал купец.- Эти
люди готовы открыть ворота города.
Служители бога-аллаха стояли перед ханом, смиренно сложив руки.
- Почему вы не пришли сразу?- сердито спросил он.
За всех ответил шейх:
- Городская чернь, оседлав коня гордости, и подняв меч негодования, не
желает и слышать о покорности. Нам приходилось быть осторожными. У ворот
Намазгах мы поставили своих людей. На рассвете они впустят в город твоих
воинов.
- Что вы просите взамен?
- Пощады для жителей города.
- Нет,- твердо сказал он.- Сколько вас, служителей бога, и ваших
людей?
Они переговорили между собой.
- Тысяч пятьдесят будет,- сказал шейх.
- На пятьдесят тысяч я дам охранные ярлыки. С остальными поступим, как
того пожелаю. Не откроете ворота - я разобью стены и тогда уж никого не
оставлю в живых. Все. Идите.
Утром его воинов впустили в город. Лишь тысяче кыпчаков удалось
пробиться сквозь ряды монголов и уйти, еще тысяча заперлась в мечети, но
ее подожгли. И воины сгорели заживо. Данишменд-хаджиб привел к хану больше
двадцати эмиров и хаджибов. Они готовы были служить хану.
- Я обещал им жизнь,- сказал Данишменд-хаджиб.
- Но я им не обещал ничего. И они опоздали.
- Великий хан, за ними - тысячи воинов.
- Они не умеют драться и потому не нужны мне. Но скажи им: я беру их
на службу. Разместите их отдельно.
Ночью эмиров и хаджибов с их воинами окружили и всех истребили. Из
жителей хан отобрал тридцать тысяч ремесленников и раздал их своим
сыновьям и нойонам, столько же молодых самаркандцев взял в хашар.
VII
Подъехав ко дворцу, эмир Тимур-Мелик тяжело слез с усталого коня,
провел ладонью по нахлестанным песчаным ветром воспаленным глазам. Ему все
еще плохо верилось, что он жив, и уж совсем не верилось, что в Гургандже
ничего не изменилось. У дворца стоят караульные в начищенных до блеска
шлемах, подъезжают и отъезжают неторопливые и важные, как сытые верблюды,
слуги повелительницы всех женщин мира... Тимур-Мелик только что пересек
пустыню. Ехал и шел пешком, держась за хвост утомленного коня. Из войска,
с которым он оборонял Ходженд, не осталось ни одного человека - полегли
бесстрашные воины от вражеских стрел, от ударов мечей и сабель.
Для защиты Ходженда шах выделил воинов мало, обещал прислать позднее.
Но так и не прислал. С теми силами, какие у него были, Тимур-Мелик долго
удерживать город не мог. Когда стало невмоготу, с тысячью оставшихся в
живых храбрецов покинул крепостные стены, переправился на островок, что
был чуть ниже Ходженда, Рукава реки Сейхун с той и с другой стороны
островка были довольно широки, стрелы его не достигали. Враги заставили
хашар перекрывать один рукав. Но Тимур-Мелик обтянул суда сырым войлоком,
обмазал сверху глиной, смешанной с уксусом, сделав их неуязвимыми ни для
стрел, ни для зажигательных снарядов. На этих судах приближался к берегу,
наносил врагам урон, разрушал плотину. Они ничего не могли с ним сделать:
суда, какие не мог взять с собой, заранее пожег. Но у него кончились
припасы. Нечем было кормить людей и лошадей. И он поплыл вниз. Враги
следовали за ним по обоим берегам. В одном месте они успели перекрыть
Сейхун железной цепью. Но суда прорвали се. Течение несло их к Дженду. А
он знал, что этот город занят врагами. И решился высадиться. При высадке
большинство воинов пало. С теми, что остались, он направился через пустыню
Каракумы. Враги неотступно преследовали его. Каждая стычка уносила воинов.
В песчаных барханах удалось скрыться ему одному...
Но он напрасно думал, что в Гургандже ничего не переменилось. Эмиры,
толкавшиеся у дверей покоев Теркен-хатун, разговаривали вполголоса, словно
боялись, что их услышит монгольский хан. Они обступили Тимур-Мелика,
начали расспрашивать: что, как?
- Плохо,- сказал он.- Очень плохо.
Теркен-хатун сразу же позвала его к себе. Она сидела на краешке трона,
будто собиралась вскочить и бежать куда-то. Лицо ее пожелтело еще больше,
нос стал острее. Он начал было рассказывать о гибели своих воинов, но она
прервала его:
- Скажи, они могут прийти сюда?
- Да, они придут. Наши силы разрознены. Наш повелитель удалился.
- Не тебе говорить о делах повелителя!- одернула его она.- Когда они
могут прийти сюда?
Обиженный ее резкостью, он хмуро сказал:
- Завтра. Они могут прийти завтра. Когда им захочется.
Шихаб Салих затряс бороденкой.
- Милостивая, послушай наконец раба твоего - тебе надо уходить. Ты не
дорожишь своей бесценной жизнью - пусть аллах всемилостивый сохранит ее,-
подумай о женах, дочерях, малых сыновьях нашего повелителя...
"Ах, какой заботливый!- с ненавистью подумал о Салихе Тимур-Мелик.- Но,
может быть, если Теркен-хатун покинет Гургандж, его будет легче
удержать..."
- Я тоже думаю, что тебе, повелительница, лучше обождать в другом,
более безопасном месте.
- Обождать?- Теркен-хатун скрипуче рассмеялась.- Так ты называешь мое
бегство? Это бегство. И я побегу. Что остается делать мне, женщине, если
мужчины перестали быть воинами! Я побегу, но позор ляжет не на меня, на
вас! Правителем всех дел я оставляю Хумар-тегина.
Тимур-Мелик горько усмехнулся. Напыщенный и глупый Хумар-тегин будет
только помехой тем, кто захочет защищать Гургандж.
Забрав драгоценности, гарем шаха, его детей, Теркен-хатун тайно отбыла
из Гурганджа. Перед своим отъездом она повелела умертвить всех заложников
- сыновей медиков и атабеков, покоренных шахом. Их задушили и, привязав к
ногам камень, бросили в Джейхун.
Хумар-тегин незамедлительно въехал в оставленный повелительницей
дворец, повелел эмирам воздавать ему царские почести. Заплывшие глазки его
сияли довольством, он медлительно поглаживал три клочка волос (два - усы,
третий - борода), говорил до того глубокомысленно, что его, кажется, никто
не понимал. Над ним посмеивались, втихомолку называли "ноурузским
падишахом" ', но в глаза льстили: мало ли как все может повернуться.
Тимур-Мелик с растущим отчаянием осознавал: государство катится к гибели.
[' Шутовской царь, избираемый в день празднования ноуруза -
мусульманского праздника.]
VIII
Бежав в Балх, хорезмшах Мухаммед собрал под свои знамена несколько
тысяч воинов и расположился на берегу Джейхуна. Вселяя уверенность в себя,
в своих сыновей, он часто повторял:
- Река - непреодолимый крепостной ров. Ни одному неверному не перейти
на этот берег.
Он стал верить в это и вновь ходил выпятив широкую грудь. Но успокоение
было недолгим. Хладным градом обрушивались вести одна хуже другой: пал
Отрар... взята Бухара... захвачены Сыгнак, Дженд... Хан движется к
Самарканду... В помощь самаркандцам он послал десять тысяч воинов. Но они,
наслушавшись дорогой о силе хана неверных, оробели, разбежались. Шах
отправил еще двадцать тысяч. Не дошли и эти. Джалал ад-Дин был вне себя,
ругал и воинов, и эмиров, даже ему, шаху, высказал спое недовольство.
- Твоей волей распыленные силы мы распыляем еще больше. Если враги
придут сюда, мы их не удержим. Не поможет и река.
Шах и без упреков сына понимал: теперь, когда без сражения утеряно
тридцать тысяч воинов, он не сможет помешать монголам переправиться через
Джейхун.
- Я передумал,- сказал он сыну.- Нам незачем держаться тут. Кто такие
кочевники? Это люди, жадные до чужого добра. Захватив столько городов, они
нагрузятся добычей и уйдут в свои степи.
Оставив на реке часть войска для наблюдения, шах пошел в Нишапур. Хотел
собрать в этом городе войско. Но получил известие: неверные
беспрепятственно переправились через Джейхун и стремительно движутся по
его следам. Забрав сыновей - Джалал ад-Дина, Озлаг-шаха и Ак-шаха и
небольшую свиту, он выехал будто бы на охоту...
И начались метания по стране. Стоило ему прибыть в какой-нибудь город,
как через день-другой крик: "Неверные!"- заставлял его вскакивать на коня
и искать спасения в бегстве. Лишь неско
...Закладка в соц.сетях
