Жанр: История
Жестокий век 1-2
... не будем ему повиноваться!
Лицо Джучи побелело, глядя Чагадаю в глаза, он сказал:
- Мнишь себя умнее, всех! А небо обделило тебя. Одним всех
превосходишь - свирепостью. Но сна не достоинство человека. Свирепость -
достоинство сторожевой собаки.
- У тебя занимать не стану ни ума, ни достоинства!
- Молчи, Чагадай!- остановил перепалку хан.- Твое бесстыдство
превосходит всякую меру. Джучи - ваш старший брат. И чтобы я не слышал о
нем подобных слов! Язык вырву!
Установилась тягостная тишина. Хан был сердит на Чагадая, но того это
не смутило. Сидел все так же с недоступно-строгим лицом.
- Может, ты сам хочешь быть моим наследником?
Помедлив, Чагадай ответил:
- Ты волен избрать любого из нас. Сам я охотнее всего стал бы
повиноваться Угэдэю.
Имя было названо. И за одно это хан простил Чагадая.
- Что скажешь ты, Джучи?
Не поднимая взгляда, тусклым голосом Джучи проговорил:
- Я буду слугой любому из братьев.
- Я спрашиваю, что ты думаешь об Угэдэе.
- Думаю, что он сумеет править разумно и справедливо.
- А ты, Тулуй?
- Буду рад, если наречешь Угэдэя.
- А что скажешь ты, Угэдэй?
- Я покорен твоей воле, отец. Изберешь меня - буду стараться стать
достойным высокой чести. Вот все, что я могу сказать...
- Будем считать дело решенным. Завтра я это решение обнародую. Бойтесь
переиначить его! Для каждого из вас, Джучи, Чагадай, Тулуй, я выделю улус
из владений, которые отберем у сартаульского шаха. Будете править там. Но
помните: над всеми вами - тот, кто наследует мне. Не вздумайте затевать
спор. Почаще вспоминайте о судьбе моих родичей - Сача-беки, Алтана,
Хучара... Блюдите мои установления и ни в чем не ошибетесь, ничего не
потеряете.
Выбор наследника удивил всех. Но вслух удивляться никто не посмел. Даже
Хулан промолчала.
Весной в год зайца ' с берегов Толы хан двинулся в поход. Дошел до реки
Эрдыш и остановился на летовку. Отсюда разослал по городам шаха
предавшихся мусульман сеять зерна страха, выведывать, как Мухаммед
готовится защищать свои владения.
А воины облавили зверя, откармливали коней...
[' Г о д з а й ц а - 1219 год.]
* ЧАСТЬ ПЯТАЯ *
I
Опираясь на копье, Захарий стоял на карауле у шатра Джучи. На солнце
рыбьей чешуей блестела река Эрдыш. С холмов, взбивая копытами пыль, на
водопой спускались табуны лошадей. Вдоль берега, насколько хватало глаз,-
а Судуй сказывал: на целый день пути,- растянулось становище. На тонких
древках развевались туги туменов, тысяч, сотен, в голубизну неба
подымались бесчисленные струйки дыма. Пестро одетые воины состязались в
стрельбе из лука, боролись: они были веселы, благодушны, будто и не на
войну собрались, а на празднество.
Воля для Захария обернулась неволей. Конь Данишменд-хаджиба, па котором
прискакал из Отрара, остался у него. И он хотел было поехать в Гургандж.
Но как скрытно пройти через владения хорезмийцев, если они растревожены?
Как вызволить отца, Фатиму и уйти с ними на Русь? Надо ждать случая...
Судуй добрый человек, но тут и он помочь не в силах. "Служи пока Джучи,-
сказал он.- Дойдем до земли сартаулов, Джучи, думаю, чем-нибудь поможет".
Вот и служит... Родители Судуя (до похода он жил у них) как-то сразу, без
лишних разговоров, приняли его за своего. Живут они не богато, но добры и
приветливы. Говорят, раньше, в молодые годы, жили худо. Оно и заметно.
Чужое горе, чужую боль принимают близко к сердцу. А у кого не было своей
боли, тому чужую не понять. Вот он, Захарий, людей, у которых на душе
плохо, сразу чувствует, и которые сытые, собой, жизнью, всем довольные -
тоже. Чудно то, что Джучи, старший сын самого хана, редко бывает весел, он
все больше задумчив, и дума у него какая-то трудная. На днях так же вот
стоял в карауле. Перед шатром на траве играли сыновья Джучи - Бату и Орду.
Бату сидел на седле, уперев руки в бока, хан - на троне. А Орду был
чужедальним послом. Джучи вышел из шатра, взглянул на Захария, узнал:
- А-а, голубоглазый. Ну как, не очень тяжка у нас служба?
- Я видывал и похуже. Ко всему привычен.
- У вас все светловолосые и голубоглазые?
- Всякие есть. Но светловолосых много.
- Велики ли у вас города?
- Я могу сказать только про Киев. Он у нас считается всем городам
город - светел, весел, златоглав.
- Есть ли в Кивамене книги на вашем языке?
- Как же, есть. Я сам был обучен письму и чтению. Теперь, подика, и
позабыл.- Захарий вздохнул.
- Домой хочется?
- А то нет? Во снах своих вижу родную землю.
Джучи кивнул.
- Землю свою человек должен любить.
Захарий подумал: что, если сыну хана все рассказать о себе да попросить
помощи? Понять вроде бы должен. И он уже начал подбирать подходящие слова,
но в это время к шатру подскакали всадники. Они сопровождали женщину,
увешанную дорогими украшениями: штырь ее бохтага был из золота, на вершине
гордо трепетали перья неведомой птицы; колыхались нити жемчужных висюлек,
переливались камни-самоцветы. С нею был подросток в парчовом халате, с
серебряной сабелькой на шелковой перевязи, в красной шапочке, отороченной
соболем. Лицо у Джучи разом вытянулось, поскучнело. Улыбаясь одними
губами, он пригласил гостей в шатер. Подросток, придерживая рукой
сабельку, пошел к сыновьям Джучи.
Бату, восседая на троне-седле, закричал ему:
- Кулкан, ты будешь Алтан-ханом! Мы тебя одолели. Становись на колени
и проси пощады.
Кулкан исподлобья посмотрел на Бату.
- Перед тобой встать на колени?
- Это же игра, Кулкан!
- Ты и будь Алтан-ханом и вставай на колени.
- Не хочешь? Тогда иди отсюда! Одни играть будем.
Обиженно выпятив губы, Кулкан убежал в шатер. Из него быстрым шагом
вышла нарядная женщина, приблизилась к Бату, сердито сказала:
- Как посмел прогнать моего сына?! Почему он должен вставать перед
тобой на колени?
К ним подошел Джучи, заслонил собою сына, негромко проговорил:
- Ничего худого... Они же играют.
- Не ты ли учишь такой игре? Кажется, далеко смотришь!.. Едем отсюда,
сын!
Они сели на коней и ускакали. Джучи долго смотрел им вслед.
Захарий досадовал, что редкий случай поговорить с Джучи по душам
упущен. Сыну хана, видно, не до него.
Встав сегодня на караул, он надеялся, что Джучи снова заговорит с ним.
Но он не выходил из шатра. И у него все время были люди. В шатре же сидел
и Судуй. Бату и Орду, как и в прошлый раз, расположились перед шатром на
травке, но не играли, читали книгу. Явно тяготясь этим занятием, они то и
дело поглядывали на шатер,- должно быть, ждали, когда им будет позволено
отложить книгу.
В стане началось какое-то движение. Воины вскакивали, одергивали
халаты, вытягивались. Между шатров, юрт и палаток шагом ехали всадники.
Среди них Захарий узнал хана. Он сидел на крепконогом саврасом мерине, в
левой руке держал поводья, с правой свисала короткая плеть. Легкий
холщовый халат туго обтягивал ссутуленные плечи. Низко на лоб была
надвинута снежно-белая войлочная шапочка. Второй караульный, стоявший по
другую сторону входа в шатер, сдавленным голосом выкрикнул:
- Хан едет!
И все нойоны высыпали из шатра, замерли. Хан остановил коня, подозвал
Джучи.
- Как в твоих туменах? Готов к выступлению?
- Да. Воины отдохнули. Лошади набрали тело.
- Ну-ну...- Взгляд светлых глаз хана задержался на Бату и Орду.-
Идите-ка, дети, сюда...
Они подошли, поклонились ему в пояс.
- Книжку читаете?
- Читаем, - ответил Бату.
- Джучи, кто их воспитывает?
- Я сам, отец.
- Хм, сам... Чему же ты их учишь?
- Всему, что успел познать...
Рукояткой плети хан сдвинул на затылок шапочку, открыв широкий лоб,
почесал висок.
- Негодное это дело. У тебя без этого забот много. Пришли детей ко
мне. Я приставлю к ним людей. И твоих детей воспитают воинами...
- Отец...
- Завтра мы выступаем. Самолично проверь, как все изготовлено к походу
и сражениям.- Хан надвинул шапку на рыжеватые, будто солнцем опаленные,
брови, толкнул пятками коня.
Вечером Захарий и Судуй, поужинав, легли спать у тлеющего аргала.
Полная луна, похожая на блюдо, чеканенное из желтой меди, висела низко над
холмами. По всему берегу светлячками мерцали огоньки, слышался
приглушенный говор воинов, вдали тренькали колокольчиками лошади. Судуй не
спал, ворочался на жестком войлоке, поглядывал на шатер Джучи. Там, за
тканью, желтели пятна огней светильников.
- Ты почему не спишь, Судуй?
- Да так. О справедливости думаю. О милости неба. Почему одним оно
дает много, а у других и малое отбирает? И отбирает чаще всего у людей
добросердных.
- Ты о чем?
- Я просто так говорю.- Судуй перевернулся на живот, уперся локтями в
землю, положил подбородок на ладони - узкие глаза не мигая смотрели на
красный огонек.- Я сейчас о своем отце подумал. Добрей его человека нету.
И для людей он сделал много хорошего. А чем оделило его небо? Раньше
высоко ценили его работу. Теперь отовсюду понагнали рабов-умельцев. Стрелы
они делают так же, как и отец, а за работу им давать ничего не надо. Скоро
мой отец будет никому не нужен. Если со мной что-нибудь случится, как
будут жить отец, мать, моя жена, мои дети? А вот был у нас такой
Сорган-Шира. Они вместе с моим отцом помогли когда-то нашему хану.
Сорган-Шира умер богатым человеком, Он оставил своим детям и внукам
табуны, стада, белые юрты. За что милостиво к нему небо? Нет, он не был
злым человеком, но и добрым не был...- Вдруг Судуй быстро сел, поплевал во
все стороны.- Тьфу-тьфу! Не услышали бы моих жалоб злые духи... У вас есть
злые духи?
- У нас все есть. И бесы, и кикиморы, и всякая другая нечисть.
Судуй снова лег, придвинулся к Захарию, зашептал на ухо:
- Джучи разлучили с сыновьями. Меня оторвали от детей, от жены. Все.
мы тут одинаковые. Я хочу домой, ты хочешь домой, а оба мы здесь и завтра
пойдем в чужую страну. Сколько детей осиротеет? Их и наших... Вот о чем я
думаю.
- Ничего, Судуй, может быть, битвы и не будет, может быть, все как-то
обойдется.
- Не обойдется. Я знаю.
На берегу один за другим гасли огни, умолкал говор воинов. Все выше
поднималась луна. Захарий и Судуй еще долго не спали. Всяк думал о своем.
II
Приближение песчаной бури в пустыне Каракумов предугадать не трудно.
Сначала вскудрявятся вершины барханов, вкрадчиво зашелестит песок под
копытами коня, промчится мутное облако желтой пыли, за ним второе,
третье... Предугадать можно, но остановить - нет.
Сначала шелестел шепоток, расползаясь по улицам городов, по селениям.
Хан идет... приближается. Нет силы, которая могла бы остановить его. Горе
нам, правоверные! Потом с края державы, сопредельного с владениями хана,
побежали все, кто мог. Пылили скрипучие арбы, за ними на конях, на
верблюдах, на ослах, а часто и пешком двигались люди. Кричали и плакали
измученные дети, пугливо оглядывались женщины, темны были от грязного пота
лица мужчин. Беглецы не задерживались в Самарканде, шли дальше - в
Гургандж, в Термез, в Балх и Газну. Звери загодя уходят от степных
пожаров, птицы улетают от внезапных холодов, люди бегут от войны... Шах
измучился от тревожных дум. Неужели проклятый хан приведет своих
разбойников под стены Самарканда? Неужели люди, как звери и птицы,
предчувствуют беду?
Шах созвал всех эмиров на большой совет. Перед тем для своего
успокоения и для того, чтобы поубавить страхи подданных, сделал смотр
войску. В чекмене из золотисто-зеленого румийского аксамита с жемчужным
шитьем поднялся он в башню ворот Намазгах, сел на ковер перед узкой
прорезью бойницы, посмотрел вниз, отодвинулся немного в сторону, чтобы не
достала случайная стрела, беспокойно оглянулся. За спиной стояли Джалал
ад-Дин, Тимур-Мелик, туркмены-телохранители. На этих людей он мог
надеяться. Под башней был ров, заполненный вонючей, заплесневелой водой.
Через ров перекинулся горбатый бревенчатый мост, за ним стлалось
молитвенное поле с вытоптанной травой. Поле окружали сады. За деревьями
пропели трубы, ударили барабаны, и в лад им застучали копыта коней.
Всадники, по шесть в ряд, рысью пересекали поле, перемахивали через мост и
исчезали в воротах башни. Первыми шли туркмены в косматых бараньих шапках
и узких чапанах. Лоснились на солнце крупы поджарых, несравненных по
резвости коней. За ними - кыпчаки. У них лошади степные, ростом пониже, не
так резвы и легки, но выносливы. И сами кыпчаки плотнее рослых,
подбористых туркменов. Но те и другие - воины. Никто не устоит перед ними.
Сокрушат, опрокинут, раздавят любого врага. А вот идут смуглолицые гурцы.
В строю держатся слишком вольно. Непочтительны к нему. Всего три года
назад у них был свой султан, они наводили страх на соседей, теперь - его
воины, он принудил их стать под свою руку. Им это не по нраву...
Грохотали бревна под копытами, развевался зеленый шелк знамени - знамен
воителя за веру,- проплывали бунчуки хаджибов, взблескивало оружие,
бумкали большие барабаны, сыпали частую дробь малые. Отлегло у шаха от
сердца, он повеселел, высунул в бойницу руку, помахал воинам. Они ответили
ему разноголосыми криками.
Вдруг утих бой барабанов, опустело поле, пропела и смолкла труба. В
полной тишине к воротам двинулись боевые слоны. Двадцать тяжелых,
медлительных животных, опустив хоботы, лениво переставляя морщинистые
ноги-столбы, шагали один за другим. Позванивала медь чеканных украшений,
на спинах, в узких башнях, горделиво восседали погонщики-индусы. В шествии
слонов было величие, несокрушимость, неодолимость... Они - лицо его
державы, знак его могущества.
За слонами на поле вступили пешие воины, набранные из
персов-земледельцев. Эти, как гурцы, держались очень уж вольно. В
полосатых халатах, опоясанных скрученными кушаками, положив копья на
плечи, будто кетмени, они валили, переговариваясь,- как в поле, ковыряться
в земле. Эти тоже не любят его. Вечно стонут: велики налоги. А как без
налогов содержать воинов?
Кто-то склонился перед ним, подал свиток, тихо сказал:
- Мунхи перехватили, величайший.
Он развернул свиток, торопливым взглядом скользнул по страничкам,
возвратился к началу и стал читать слово за словом. Задрожали руки,
зазвенело в висках. Его эмиры, блудливые собаки, сносились с ханом.
Сначала они хотели его убить, теперь готовятся предать врагу. О прибежище
порока, о двоедушные! Если бы знать, кто это написал, кто готовит черную
измену,- задушил бы своими руками. Но подписи под письмом не было.
- Где человек, который вез это письмо?- спросил он и не узнал своего
голоса.
- Он был убит, величайший.
Шах разорвал письмо в мелкие клочья, бросил в бойницу. Бумажные хлопья
полетели на головы воинов. Недавняя радость померкла. Глупая была радость.
Войско в руках эмиров, а они - предатели. И чем лучше, сильнее будет
войско, тем хуже для него, хорезмшаха Мухаммеда.
Он не стал ждать, когда пройдут все воины. Сбежал по ступенькам вниз,
вскочил на коня, поехал во дворец. По обеим сторонам улицы к стенам жались
горожане, молча смотрели на войско, молча провожали его взглядами.
В приемном покое он вглядывался в лица эмиров - кто из них замыслил
предать его? Кыпчаки? Гурцы? Персы? Могли н те и другие, и третьи. Даже
его туркмены. Нет веры никому! Все они друг друга стоят. Все! О аллах
всемогущий, помоги верному рабу твоему погасить огонь коварства, дай сил
одолеть врагов державы...
- Эмиры, на нас идет враг. Враг могучий и жестокий. Но мы сокрушим
могущество неверного, поставим его на колени! Чем сильнее враг, тем громче
слава победителей.
Он почувствовал, что говорит совсем не то, что нужны какие-то другие
слова. Но он не знал этих слов. И замолчал, собираясь с мыслями. Кто-то
негромко проговорил:
- У нас была слава. Растеряли, когда ходили на халифа.
Он наклонился вперед, готовый вскочить, позвать палача, приказать ему
тут же, при всех, отрезать поганый язык. Эмиры смотрели на него без
страха, словно чего-то ждали. Может быть, как раз того, что он сорвется:
будет причина открыто выказать свое неповиновение. На него разом налегла
безмерная усталость. Аксамитовый чекмень теснил грудь, воротник врезался в
шею.
- Наша слава и благословение аллаха - с нами!- Он хотел крикнуть, но
крика не вышло, голос осел.- Я собрал вас для того, чтобы узнать, как вы
думаете встречать врага.
- Величайший, у нас много воинов,- сказал Тимур-Мелик.- Нам надо идти
навстречу хану. Перехватив в дороге его войско, утомленное походом, мы
принудим хана сражаться там, где нам выгодно. И мы разобьем его!
"Легко сказать - разобьем,- подумал шах.- А если нет? Куда бежать? В
Гургандж, к матери?.. Там сразу же отрешат от власти или убьют. Но скорей
всего и бежать не придется. Во время битвы сунут копье в спину - и все...
Однако то, что думает Тимур-Мелик, верно. Самое лучшее - перехватить хана
в пути, навалиться всеми силами..."
Брат матери, эмир Амин-Мелик, храбрый, но славолюбивый воин, одобрил
слова Тимур-Мелика.
- Нам будет стыдно, если кони неверных кочевников станут вытаптывать
паши поля. Надо идти навстречу хану. Надо перехватить его в степи, где
можно развернуть сотни тысяч наших воинов.
Шах насторожился. Что выгодно брату матери, то вредно ему, шаху
Мухаммеду.
С Амин-Меликом не согласился другой родственник матери, эмир
Хумар-тегин. У него было круглое лицо, заплывшие глазки, под маленьким
носом торчали в стороны два клочка волос - усы, третий прилепился к нижней
тубе - борода. Не мужчина и воин - жирный, ленивый евнух. А спесив,
заносчив, родством с матерью кичится больше других.
- Зачем куда-то идти? Все войско надо собрать тут. И как подойдет хан,
загоним его воинов в пески, перебьем, будто джейранов. Величайший, пусть
все твои эмиры ведут воинов сюда!
У Хумар-тегина своего ума было меньше, чем у курицы. И он редко
высовывался вот так, вперед. Обычно сидел, слушал всех, ловя каждое слово
оттопыренными ушами. Когда видел, куда дело клонится, повторял чужие мысли
с таким видом, будто на него снизошло божье откровение. А тут вылез. Чьи
же слова он повторяет сейчас, кому сильно хочется собрать все войско
вместе? Может быть, тем предателям, которые писали хану письмо? А не с
ними ли и Тимур-Мелик? Чем он лучше других?..
И шах больше не слушал эмиров. Он уже знал, как надо поступить, чтобы
обезопасить самого себя. Войска надо распределить по городам. Наиболее
подозрительных эмиров отправить подальше. Им будет трудно сноситься друг с
другом. Кто и вздумает предать- сдаст один город. Сам он уедет отсюда и
будет недосягаем для предателей и изменников. А после войны аллах поможет
ему сыскать злоумышленников и по одному отправить на тот свет.
Эта спасительная мысль взбодрила его.
- Эмиры, храбрые в битве и мудрые на ковре совета, я благодарю вас за
готовность броситься на неверного. Я не сомневаюсь, что с такими
воителями, как вы, одолею любого врага. Но сражение в поле стоит крови. Мы
запремся в городах. О неприступные стены наших твердынь степной хищник
обломает зубы. Я настолько уверен в вашей способности отразить врага, что
сам удаляюсь в Балх. Там буду собирать войско. И как только у хищника
выпадут зубы и он, поджав хвост, побежит в свое логово, со свежими силами
мы двинемся за ним. Мы пройдем его владения и вступим в земли Китая! Вас
ждет слава, эмиры!- Он говорил бодро, может быть, чуть бодрее, чем нужно.
В тот же день он разослал эмиров по городам своих владений. Амин-Мелика
отправил в далекую Газну, Тимур-Мелика послал наибом в Ходжент, в Отрар,
на помощь Гайир-хану,- Караджи-хана, дурака Хумар-тегина - в Гургандж,
пусть подает советы драгоценной матери...
Вечером к нему пришел Джалал ад-Дин, стал просить:
- Не покидай войска! Собрать воинов в Балхе может кто-то другой. Мне
кажется, мы ошибаемся, запираясь в города. Мы отдаем в руки врага селения.
Люди скажут, что мы всегда на месте, когда приходит время сбора налогов, и
нас нет, когда подступает враг. И это будет справедливо.
Он не мог сказать сыну, что заставило его поступить так. Сказать -
признать свой страх перед эмирами. А Джалал ад-Дин молод, ему неведомо
чувство страха, он не поймет его.
- Ты слушал меня на совете, сын. Там я сказал все. Добавить могу одно:
ты тоже поедешь со мной.
- Оставь меня тут и дай мне войско. Отдай мне все войско! Я умру, но
не пушу хана.
- Ты поедешь со мной,- угрюмо повторил он. Поскакали в Балх, обгоняя
поток убегающих подданных.
III
Хан подошел к Отрару, когда ему донесли, что шах растолкал свое войско
по городам и сам куда-то уехал. Хан презрительно усмехнулся. С тех пор как
опоясался мечом, не встретил ни одного достойного врага. Все на одно лицо:
мелки в помыслах, малодушны, не горячая кровь - моча течет в их жилах. Ни
защитить себя, ни умереть, как подобает воинам, не могут. Когда шах убил
посла, подумал было: этот другой. Такой же! Трус. Дурак. И держал в руках
такое владение. Ему бы не народами, а стадом коров править.
Рядом с этой забилась другая, радостная мысль. То, что совершает он,
предопределено небом. Оно лишает врагов ума и мужества, дарует ему великое
счастье побеждать, оставаясь непобедимым.
Он сидел перед шатром в глубоком мягком кресле. На столике лежал
раскрашенный чертеж владений шаха. Купец Махмуд, хаджиб Данишменд, другие
перебежчики-сартаулы стояли рядом, поясняли, где что начертано. Синей
краской были обозначены реки Сейхун ' Джейхун, Зеравшан и море
хорезмийцев, густо-зеленой - орошаемые земли, бледно-зеленой - пастбища,
желтой-песчаные пустыни, красное пятнышко - селение, красное пятнышко с
ободком - город, обнесенный стеной. Рядом с городом черточки. Каждая -
десять тысяч воинов. Приблизительно. Всего узнать его сартаулы не могли. И
без того сделали много. Когда-то он предателей близко к себе не подпускал,
рубил им головы без разговоров, теперь же притерпелся. Они тоже бывают
полезными.
[' С е й х у н - Сырдарья.]
Как только разобрался в чертеже, всех сартаулов отослал. Думать
человеку надо в одиночестве.
Ветер зализывал угол чертежа, бумага сухо шуршала. Он вынул нож,
придавил ее. Хорошо, не обжигая, пригревало солнышко. В зачерствевшей
траве стрекотали кузнечики, но как-то вяло, нехотя. Лето подходило к
концу. Увяла еще одна трава... Близится осень. Тут она, говорят, долгая,
теплая, да и зима не зима - так себе. Взяв это в соображение, он и пришел
сюда в конце лета. Летом, в жару, воевать худо. Люди ленивы, и когда их
много вместе, всякие болезни приключаются... Да, еще одна трава увяла.
Сколько же трав вырастет для него?
Он наклонился к столику. Тень от головы закрыла чертеж, и краски разом
поблекли. Палец заскользил по зеленым и желтым пятнам, по синей извилине,
уперся в красное пятно с ободком. Отрар... Три черточки - тридцать тысяч
воинов. Было двадцать, но шах прислал еще десять. Успел. Тридцать тысяч -
не много, но выковырнуть их из-за стен будет не так-то просто.
Хан поднял голову. Вдали темнели зубчатые стены и закругленные вверху
башни Отрара. Возле них неторопливо рысили его дозорные сотни. Отрар
обложен, ни одному человеку не пройти в город, не выбраться обратно. Но
держать все войско возле него неразумно. Уж если шах подставил бока, бить
его надо двумя руками, да так, чтобы и дух перевести не мог.
Почти до вечера сидел над чертежом. Думал, пил кумыс, время от времени
посылал туаджи - порученцев - то за кем-нибудь из нойонов, то за
сартаулами, спрашивал о том, о другом, опять оставался один и думал,
думал. И когда все стало понятно, велел позвать сыновей.
- Ну, дети, всем нам дел хватит! Джучи, ты пойдешь вниз по Сейхуну.
Возьмешь все города, какие встретятся на твоем пути. Упрешься в море -
заворачивай на полдень. Вот твой путь.- Ноготь хана проехал по чертежу,
оставляя острую вмятину, остановился у Гурганджа.- С тобой будут два
сартаула - Хасан-ходжа и Али-ходжа. Они знают и места и дороги. Им верь,
но н проверяй.- Помолчал, пытливо вглядываясь в лицо Джучи.- Я говорил,
все вы рождены, чтобы править народами. Тебе, Джучи, как старшему, первому
даю удел.- Пальцем обвел на чертеже круг, захватив и Гургандж.- Все это -
твое.
Сын посмотрел на чертеж, на темную стену Отрара, поблагодарил:
- Спасибо, отец.
Уж как-то очень просто и сдержанно поблагодарил. Хана это слегка
задело, но его влекли вперед замыслы, все остальное было сейчас не так уж
важно.
- Чагадай и Угэдэй, вы останетесь тут, возьмете Отрар. И живого -
живого!- приведите мне Гайир-хана. Вверх по реке я направлю кого-нибудь из
нойонов. А с тобой, Тулуй, мы пойдем на Бухару. Из Бухары - на Самарканд.
Мы вспорем брюхо шаху Мухаммеду. Сделаем это, не трудно будет добраться и
до сердца. Помните, мы пришли сюда, чтобы утвердиться навеки. Будьте
безжалостны с теми, кто считает себя хозяевами этой земли. Люди - трава.
Этих побьешь, другие вырастут. Но эти другие будут знать, что властелин на
земле - один. Мы избраны небом, чтобы повелевать, кто не хочет покориться,
тот противится воле неба.
- Дозволь спросить, отец,- сказал Джучи.
- Спрашивай...
- Человек появляется на земле по соизволению неба - так?
- Надо думать, что так.
- Почему же он должен умирать по чьей-то воле, по моей, скажем?
- Вот ты о чем... Тогда тебе следовало бы не воином быть, а...- Не
договорил, почувствовал, что се
...Закладка в соц.сетях
