Жанр: История
Жестокий век 1-2
... Его сестра - подданная императора. Зачем ты держишь ее у себя? Без
особого на то позволения этого делать никак нельзя.
- Передай ему, что Хоахчин я не держу. Но разве женщина может
проделать одна далекий и опасный путь на свою родину?
- Сердце нашего императора скорбит о каждом подданном. Его сестра
должна обрести радость свидания с землей предков. Он поедет с тобой, затем
вместе с сестрой переправишь его к вану Тогорилу, Ты, ван, доставишь до
кочевий онгутов. А от них до срединной столицы они доберутся сами.
XI
С большой радостью покинул Тэмуджин стан чэнсяна. Все там было чужое,
малопонятное и, это он чуял нутром, враждебное. Тогорил думал несколько
иначе. Люди Алтан-хана не враждебны, а насторожены предательством татар,
из-за них не верят теперь никому. Надо стараться рассеять их
предубеждения, не выказывать гордости, как это делал Тэмуджин. Хан не
скрывал, что доволен титулом вана. Для него это щит против найман,
пригревших мятежного брата Эрхэ-Хара. Тэмуджину было не совсем ясно, как
можно защититься титулом, хотя бы и жалованным Алтан-ханом. Вот ему свое
ханское достоинство, наоборот, приходится все время защищать и
отстаивать... И Тэмуджину очень не хотелось, чтобы Тогорила называли ваном
- принижалось ханское достоинство. Он нашел хороший выход, стал называть
его "ван-ханом". Тогорилу это пришлось по сердцу. Тэмуджин смотрел на его
рябое веселое лицо, на седые косички за ушами и внутренне посмеивался.
Стареет хан-отец. Пустыми побрякушками тешит себя.
Нагнав захваченные у татар обозы, стада и табуны, они разделили всю
добычу на две части, устроили прощальный пир и разошлись. Ван-хан
направился к своим кочевьям, Тэмуджин - к своим.
Проводив Тогорила, Тэмуджин велел позвать Хо, Поехали рядом. Слева,
справа двигались повозки, шли пленные, тянулись табуны и стада.
Разноголосый гул, горькая пыль, запах пота заполнили всю степь - от края
до края.
- Видишь, Хо, все это - мое! Такой добычи не брал, наверное, и мои
отец.
- Но он и не водил дружбу с Алтан-ханом...
Невозможно было понять, похвала это или осуждение. В седле Хо сидел
неловко, стремена были слишком коротки, ноги углом сгибались в коленях,
поводья держал в обеих руках. Так даже женщины не ездят.
- Отпусти ремни стремян и не держи руки так, будто в них фарфоровое
блюдо с вашей травяной едой! Забыл, как надо сидеть на коне? Забыл и все
другое?
- Ездить на коне отвык. Но ничего не забыл. Мне всегда хотелось
повидать эти степи. И сестру, и твою мать, и тебя.
- Ты, кажется, стал большим человеком?
- Нет, не стал я большим человеком, хан Тэмуджин.
- Почему же такие люди заботятся о твоей сестре?
- Я еду не только за сестрой.- Лицо Хо потускнело.- Я должен смотреть,
слушать, запоминать. Для того поеду от тебя к хану Тогорилу, потом и к
онгутам.
- Как ты осмелился?- Тэмуджин вцепился в его плечо, резко дернул,
поворачивая к себе.
- Я подневольный человек, хан Тэмуджин.- Хо печально вздохнул.- Но я
не враг тебе. С моего языка не сойдет ни слова вредного для вас.
- А если ты врешь? Почему я должен верить тебе?
- Я мог бы молчать, и ты бы ничего не узнал.
Что верно, то верно. Никогда бы он не подумал, что простодушный Хо
может быть глазами и ушами Алтан-хана!
- Кто твой господин? Чэнсян?
- Нет. Другой.
- Жирный? Кто он?
- Князь Юнь-цзы, наследник императора.
- Ого! Наследник? Почему же он не открыл своего имени?
- Будущему императору непристойно общаться с варварами.
- Ты скажи! Будущий император... То-то, я смотрю, его лицо излучает
свет, как гнилушки в темноте.
Расспрашивая Хо, он узнал много такого, что удивило больше, чем
повозка, указывающая на юг. Было трудно постигнуть умом многолюдие,
богатство этой страны и величие власти Алтан-хана, умеющего подчинить
своей воле столько умных сановников, могучих военачальников. Для этого
Алтан-хану надо быть мудрее самого мудрого, сильнее самого сильного из
своих людей. Что же это за человек? Может, он и в самом деле сын неба? Но
князь Юнь-цзы - наследник... А что в нем особенного? Ничего! Как же
понимать это? Уж не дурачит ли его Хо?
- Почему ты переводил не все мои слова?- спросил он у Хо.
- Легко догадаться почему...
- Ну, а если бы они узнали, что ты врешь?
- Мое чело исклевали бы вороны...
Это, пожалуй, верно. Хо шел по лезвию ножа. Чтобы снискать их
благоволение, он должен был говорить только правду. И, как знать, может
быть, Хо уберег его от больших неприятностей.
- Спасибо тебе, Хо. Когда, я буду делить добычу, ты получишь долю
воина. Скажи, почему твои хозяева ценят меня меньше, чем хана Тогорила? Я,
как и он, хан.
- Прости за грубое слово, но они всегда бросают двум собакам одну
кость.
- Они думали - я позавидую хану-отцу?
- Твою горячность они поняли как следствие зависти.
- Ошибаются! Но зачем им все это?
- Пригодится. Двое поспоривших ищут истину у третьего.
- Далеко смотрят твои хозяева! Опасные люди. Для чего им понадобилась
бумага?
- Сказанное слово забывается. А перенесенное на бумагу, оно может
сохраняться очень долго. Не будет нас и детей наших, а любой человек,
знающий письмена, повторит слово в слово то, что записано сегодня.
- До чего же хитроумные люди!- Тэмуджин покачал головой.- Я хорошо
сделал, что не поставил свой знак. Мало ли чего они написали! Хо,
оставайся служить у меня...
- Я бы остался, но у меня жена, сын...
Родной курень встретил Тэмуджина криками ликования. Шагом двигаясь
сквозь орущую толпу, он, кажется, впервые почувствовал себя повелителем
своего улуса. Разгром татар, огромное богатство, захваченное в сражении,
разом вознесли его над всем людом на недосягаемую высоту. Но эта высота
была не твердой скалой, а верхушкой дерева, мотаемого ветрами, стоит
разжать руки - и, обламывая сучья, рухнешь вниз, расшибешь голову. В юрте
он одарил своих родных. Борте дал колыбель, искусно украшенную серебром и
перламутром, с одеяльцем, шитым жемчугом.
- Пусть в ней мирно качаются наши дети. И пусть каждый из них будет
богат достоинствами ума и души, как эта колыбель украшениями.
Матери преподнес несколько штук разноцветного шелка. Она, перебирая
гладкую, скользкую материю, с печалью сказала:
- Самый яркий шелк не вернет краску поблекшим щекам... Тэмуджин, среди
пленных я видела мальчика. Мне стало жаль его...
- Бери, мама. мальчика, бери все, что тебе любо.
- Мне больше ничего не нужно!- Понизила голос:- Не забудь Хоахчин.
- Она получит самый лучший подарок. Боорчу, зови.
В юрту вошел Хо. Его взгляд быстро побежал по лицам. Хоахчин
вскрикнула, кинулась к брату.
Всю ночь в курене горели огни, звенели песни. Но Тэмуджин был в это
время далеко от него. Быстрый конь мчал его в урочище Делюн Болдог. Еще по
пути в свое кочевье он узнал, что Сача-беки, Тайчу и Бури-Бухэ ушли в
нутуги тайчиутов и, словно издеваясь над ним, встали одним куренем на его
родине, в урочище Делюн Болдог. Прямо с дороги он отправил туда половину
своих воинов. На Сача-беки надо было ударить внезапно, пока он не знает,
что Тэмуджин вернулся из похода. Иначе он призовет на помощь
Таргутай-Кирилтуха - попробуй тогда одолеть!
Расчет оказался верным. В Делюн Болдоге его не ждали. Нукеры Сача-беки
и Бури-Бухэ даже не пытались сопротивляться, побросали оружие, запросили
пощады. Все люди, стада, юрты оказались в его руках. Однако
нойонам-родичам удалось бежать. Сача-беки и Тайчу ушли недалеко. Их
схватили в тот же день. Бури-Бухэ поймать не сумели.
Нукеры, изловившие Сача-беки и Тайчу, побоялись снять с них пояса и
шапки, только отобрали оружие. Но даже это оскорбило Сача-беки.
- Как смеют твои рабы прикасаться к нам!- кричал он.
Тэмуджин не захотел с ним говорить. Велел связать братьев по рукам и
ногам, бросить в короб повозки для аргала и трогаться в путь. Сам
спустился к озеру, где когда-то пугал по утрам уток. Лошадь раздвинула
мордой осоку, ткнулась губами в воду. Здесь ничего не изменилось. Так же
вольно, просторно стояли сосны, таким же сумрачным, чащобистым был
противоположный берег, так же торчал середь воды зеленый малахай островка,
даже утка с выводком плавала возле острова. Но он был уже не тот. Детство
ушло далеко-далеко, оно стало еле различимым в зыбкой, туманной дали,
называемой прошлым, и это не вызывало в его душе ни печали, ни сожаления.
Он понукал коня, на ходу сорвал сосновую шишку, повертел в руке,
бросил. В слабый, баюкающий шум сосен врезался скрип и дребезг повозок,
раздраженные голоса усталых воинов. Хасар в золоченом шлеме Мэгуджина
Сэулту - уж не отобрал ли у Субэдэй-багатура?- покрикивал на воинов и
погонщиков волов.
В этот раз курень его встретил немотой удивления. За юртами, в открытой
степи, он выстроил в два ряда воинов. Никто не знал, что он собирается
делать. Нойоны, друзья, братья стояли за его спиной, тихо переговариваясь.
Привели Сача-беки и Тайчу, распоясанных, без шапок, с расплетенными
косичками. Одежда измята, в растрепанных волосах застряли крошки аргала.
Меж рядами воинов потянулись их нукеры, слуги, пастухи их стад. Тэмуджин
взмахом руки рассекал людскую струйку.
- Этих дарю тебе, Джарчи. Этих - тебе, Хулдар.
Сача-беки дернул связанные за спиной руки.
- Прекрати! Мои люди не пленные татары!
- Этих бери ты, дядя Даритай. Получай и ты, Хучар. И ты, Алтан.
Родичи придвинулись к нему. На безбородом лице Даритай-отчигина
высыпали росинки пота.
- Не нужны мне люди. Ты дал татарских пленных - и довольно. Я не
жадный...
Хучар сопел, как вол, тянущий в гору тяжелую повозку. Алтай смотрел на
носки своих гутул и тер щеку, будто унимал зубную боль,
- Не я ли дал вам клятву вознаграждать верность? Не я ли клялся
пресекать злонамеренность и измену? Сача-беки и Тайчу, у вас были люди -
теперь их нет. У вас были юрты и стада - я их забрал себе. У вас осталась
жизнь. Ею вы клялись в верности перед лицом вечного синего неба...
- Во-от ты что-о?! Режь, руби!- Сача-беки выгнул грудь, двинулся на
него.- На, лей кровь своего рода, и да падет она проклятием на твою рыжую
голову!
Нукеры оттолкнули Сача-беки. Тайчу, кажется, только сейчас понял, что
ему угрожает, лицо стало белее китайской бумаги, с тоской огляделся по
сторонам.
Наступила тишина. Холод страха коснулся сердца Тэмуджина. Ему
предстояло переступить незримую черту в самом себе. За ней было неведомое.
Зато он знал, что будет, если не сделает последнего шага, если повернет
назад. Его сила утечет, как кумыс из ветхого бурдюка. Преодолевая страх,
нетвердым, севшим голосом сказал:
- Твое проклятье не падет на мою голову. Я не пролью и капли
родственной крови.- Это звучало оправданием, озлился на себя, крикнул:- Но
вы должны умереть! И вы умрете! Нукеры, закатайте их в войлок.
Люди ужаснулись его приговору, дрогнули. Он стоял с окаменевшим лицом и
мысленно подгонял нукеров-скорей, скорей! Невыносимо медленно они
расстилали на траве два больших серых войлока. Долго возились с Сача-беки.
Он бил их ногами, плевался, изрыгал проклятия. Тайчу сам лег на войлок,
повернулся лицом к небу. Серые щеки были мокрыми от слез.
Наконец войлоки закатали. Они лежали на земле, подобно двум безобразно
толстым обрубкам змей, содрогаясь изнутри. К нему подбежала мать,
вцепилась в воротник халата.
- Не надо, сынок! Спаси их!
Он убрал ее руки и на одеревенелых, непослушных ногах пошел к юртам
куреня.
А через три дня в сопровождении двух нукеров приехал Бури-Бухэ. Узнав,
какая участь постигла Сача-беки и Тайчу, он вместе с нукерами повернул
коней. Их настигли, привели в юрту Тэмуджина, поставили на колени. Один из
нукеров был пожилой, но еще крепкий человек, другой-худенький подросток с
узкими смелыми глазами.
- Хан Тэмуджин,- сказал пожилой,- Бури-Бухэ был моим господином, и я
верно служил ему. Ты меня убьешь, но сохрани жизнь моему сыну Мухали. Он
будет служить тебе так же верно и преданно, как я Бури-Бухэ.
- За преданность хотя бы и врагу я не наказываю. Вы можете идти. А что
скажешь ты, Бури-Бухэ, предавший меня, своего хана?
- Смилуйся надо мной, хан Тэмуджин! Голодный, с пересохшим горлом
бродил я по склонам Бурхан-Халдуна. Ты лишил меня семьи, нукеров, скота -
что я без всего этого? Я пришел к тебе сам. Покаяться в своей неправоте.
Ты не должен поступить со мной как с Тайчу и Сача-беки.
Обнаженная голова Бури-Бухэ с покатым лбом и маленькими, будто
вдавленными в затылочные кости, ушами покачивалась то вниз, то вверх,
бугрились могучие, мускулистые плечи, короткопалые руки упирались в
войлок. Столько силы - и такое ничтожество!
- Я с тобой поступлю иначе. Ты большой любитель бороться. Мой брат
Бэлгутэй - тоже. Хочу узнать, кто из вас сильнее.
Боролись перед юртой. По всем правилам прошли по кругу, размахивая
руками. Бури-Бухэ был крупнее, мощнее Бэлгутэя. Но в его движениях не было
живости, стремительности. Он и не пробовал нападать, только защищался, но
и то вяло, с неохотой. Спокойного Бэлгутэя это вывело из себя. По-бычьи
нагнув круглую голову, он кидался на Бури-Бухэ, дергал его за руки, за
рукава халата. С треском рвалась ткань. Скоро халат был изорван в клочья,
лохмотьями висел на Бури-Бухэ, и от этого его тело казалось еще более
могучим. Бэлгутэй поймал за волосы, подставил ногу, Бури-Бухэ упал на
живот, уткнулся лицом в траву. Оседлав его, Бэлгутэй поднял голову.
Тэмуджин прищурил глаз, закусив губу. Бэлгутэй все понял. Захватил обеими
руками воротник халата Бури-Бухэ, уперся коленом в поясницу, резко изо
всех сил рванул. Сухо хрустнул позвонок, Бури-Бухэ приподнялся на локтях,
повернул к Тэмуджину искореженное болью лицо. Налитые мукой глаза его
стали вдруг большими-большими.
- Эх, ты...
Это был не укор, не упрек, а что-то совсем другое. Тэмуджину
показалось, что его ударили ребром ладони по горлу, остановив дыхание.
Подошел к коновязи, сел на чью-то лошадь и помчался в степь. Открытым ртом
ловил ветер. За ним поскакали нукеры. Обернулся, яростным взмахом руки
заставил вернуться.
Он поднялся на сопку, слез с коня, распустил пояс и снял шапку. Вечное
синее небо, помоги мне, вразуми меня...
Два журавля летели высоко над землей, тоскливо курлыкая. Молитва не
складывалась. В ушах неотвязно звучало: "Эх, ты..." Ни убийство Сача-беки,
ни покорность Тайчу не ударила с такой силой по его душе. "Эх, ты..."
недалекого увальня Бури-Бухэ вдруг заставило его усомниться в
справедливости содеянного. Но незримая черта осталась позади. Он уже не в
силах возвратиться, так же, как и вернуть жизнь Сача-беки, Тайчу,
Бури-Бухэ...
За спиной под копытами коня зашуршали камни. Он резко обернулся. На
сопку поднималась Борте.
- Что тебе надо?!
- Меня послала твоя мать...
Она слезла с седла, захлестнув повод на передней ноге коня, подошла к
Тэмуджину. Невысокая, ему по плечо, плотная, она твердо, уверенно стояла
на земле. Она сейчас была сильнее его. И, видимо, понимала это, взяла его
руку, сжала в горячих ладонях.
- Я должен был это сделать, Борте!
- Может быть, может быть... Садись.- Они сели, Борте притянула его
голову к себе, положила на колени, принялась переплетать его косички -
Может быть... Но... Всем нам дарует жизнь вечное небо. И только оно вправе
отнять ее, Тэмуджин. Сердце твоей матери полно скорби И мое тоже.
- Вы ничего не понимаете! Лучше молчи.
- Давай помолчим...
Ее руки мягко теребили волосы. Перед глазами покачивалась выбеленная
солнцем метелка дэрисуна. От тишины звенело в ушах. Но ома не умиротворяла
душу, в ней, как в темноте ночи, таилась непонятная угроза.
Исай Калашников.
Жестокий век. Гонители
КНИГА ВТОРАЯ
ГОНИТЕЛИ
В стяжательстве друг с другом
состязаясь,
Все ненасытны в помыслах своих,
Себя прощают, прочих судят строго,
И вечно зависть гложет их сердца,
Все, как безумные, стремятся
к власти.
Цюй Юань
(340-278 гг. до н. э.)
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
I
Притихла степь. Грохот боевых барабанов не поднимает с постели, не
гудит земля под коньками конных лавин, тучи шелестящих стрел не заставляют
гнуться к гриве коня. Долгожданный покой пришел в кочевья.
Шаман Теб-тэнгри говорил Тэмуджину, что мир установлен соизволением
неба. Который год подряд зимы малоснежны, без губительных буранов, ранние
весны без страшных гололедиц - джудов, летнее время без засух и пыльных
бурь-густы, сочны поднимаются травы, хорошо плодится скот, и у людей
вдоволь пищи. А что еще кочевнику нужно? Когда он сыт сегодня и знает, что
не останется голодным завтра, он тих и кроток, в его взоре, обращенном к
соседним нутугам, не вспыхивает огонь зависти.
Нукеры Тэмуджина праздновали свадьбы, устраивали пиры в честь рождения
сыновей, харачу катали войлоки для новых юрт, нойоны тешили душу охотой, и
никто не хотел помышлять ни о чем другом. Так было и в других улусах. Еще
совсем недавно, соблазненные шаманом, к Тэмуджину от тайчиутов бежали
нукеры, но теперь этот приток силы иссяк. В стане тайчиутов, раздобрев,
люди не желали браться за оружие, не хотели смут, им теперь был угоден и
Таргутай-Кирилтух.
Однако Тэмуджин думал, что не в одной сытости дело. После того, как они
с Ван-ханом растрепали татар, главные враждующие силы уравнялись. Ни
меркиты Тохто-беки, ни тайчиуты Таргутай-Кирилтуха, ни Джамуха, собравший
вокруг себя вольных нойонов, ни кэрэитский Ван-хан, ни он со своим
разноплеменным ханством - никто не сможет одолеть в одиночку другого. Но
стоит кому-то ослабнуть... Непрочен этот покой. Обманчива тишина.
А пока идут дни, похожие друг на друга, как степные увалы, складываются
в месяцы, смотришь, и год пролетел, за ним другой, третий. Тэмуджин стал
отцом четырех сыновей. Все черноголовые . Это его мучило и тревожило:
неужели никто из них не унаследует улуса? Почему? Еще не родился настоящий
преемник? Или падет его ханство? Как угадать, где зреет беда?
Тэмуджин сейчас думал как раз об этом. Он только что вернулся с охоты
на дзеренов. Скачка по степи под палящим солнцем утомила его. Босой, голый
по пояс, лежал на войлоке в тени юрты. От Онона тянуло легкой вечерней
прохладой. На краю войлока, распаренная, с капельками пота на лице, сидела
Борте, баюкала на руках младшего сына, Тулуя. Сыновья постарше, Чагадай и
Угэдэй, втыкали в землю прутья, обтягивали их клочьями старой овчины -
получались юрты. Бабки превратились у них в стада и табуны, чаруки - в
повозки. Старший, Джучи, и приемыш матери татарчонок Шихи-Хутаг плели из
тонких ремешков уздечки для своих коней. Не игрушечных, настоящих.
Конечно, кротких, смирных, но настоящих. Каждый монгольский мальчик в три
года должен сидеть в седле, в шесть - уметь метко стрелять из детского
лука.
У пухлогубого, коренастого, как Борте, старшего сына был добрый нрав,
открытая душа. Любимец и баловень нукеров, к нему сын относился с тайной
боязнью. Будто чувствовал, что в сердце отца нет-нет и возникнет едкое,
как солончак-гуджир, сомнение - сын ли? В такие минуты он становился
холоден, груб с мальчиком, тот, ничего не понимая, моргал круглыми карими
глазенками, искал случая, чтобы удрать подальше. Но сомнение проходило,
Тэмуджину становилось стыдно, заглаживая свою вину перед мальчиком, он
брал его на охоту, в поездки по дальним куреням. Оба были в это время
счастливы, но даже и тогда Джучи не открывался перед ним до конца, в его
глазах все время жила настороженность - вдруг все кончится и отец снова
станет непонятно-жестким... Тэмуджин свои сомнения старался прятать от
людей, особенно от Борте. Всегда ласковая, уступчивая, способная понять
любую боль и унять ее, она, когда дело доходило до разговора о меркитском
плене, теряла всякую рассудительность, голос ее срывался на крик. Однажды
сказала прямо:
- Меркитский плен не мой, а твой позор! Неужели до сих пор не понял?
Понять то это он понял. Только что с того!
К юрте подошел Тайчу-Кури, снял с плеча кожаный мешок, смахнул со лба
испарину.
- Хан Тэмуджин, я принес тебе подарок.- Присел перед мешком на
корточки, достал пучок стрел, покрытых блестящей красной краской.- Видишь,
какие красивые! Никто тебе таких стрел не сделает. Древки я выстрогал из
дикого персика, оперение сделал из крыльев матерого орла, наконечники
калил в масле и затачивал тонким оселком. Было у меня немного китайской
краски - покрыл их сверху. Это не только для красоты. Такая стрела под
любым дождем не намокнет, не отяжелеет, даже в воду положи, вынешь - так
же легка и звонка.
Тэмуджин перебрал стрелы. Тайчу-Кури не хвастал, стрелы были хороши.
- С чего ты вздумал мне подарки делать?
- Ну, как же, хан Тэмуджин!.. Мы с тобой родились в один день, я рос в
твоей одежде...
Борте засмеялась.
- Ты не считал, в который раз рассказываешь про это?
- Я всегда буду рассказывать.. А что, не правда? Еще мы вместе с ним
овчины мяли. И он меня стукнул колодкой по голове.
Тэмуджину тоже стало смешно.
- Худо, кажется, стукнул! Надо было лучше, чтобы болтливость выбить.
Твой язык мешает тебе стать большим человеком. Посмотри, кем были Джэлмэ и
Субэдэй-багатур? А кем стали? Ты не думай, что приблизил я их только
потому, что вместе с ними ковал железо... говорил бы ты поменьше, и я
сделал бы тебя сотником.
- Зачем мне это, хан Тэмуджин! Я и своей Каймиш править не могу. Куда
уж мне сотню! Не воин я, хан Тэмуджин. Вот ты правильно сделал, что Чиледу
возвысил...
- Это меркит, что ли?
Нежданно сорвавшееся слово "меркит" вернуло к прежним думам.
А Тайчу-Кури достал из мешка детский лук, тоже покрытый лаком.
- Твоему старшему. Джучи, иди-ка сюда.
Мальчик взял лук, натянул тетиву, прищурив левый глаз и чуть откинув
голову. В этом движении головой, в прищуре глаза он увидел что-то от
Хасара, когда тот был таким же маленьким, и сердце радостно толкнулось в
груди: мой сын, мой! Привлек его к себе, понюхал голову.
- Тайчу-Кури сделает тебе и стрелы. Такие же, как мне.
- Таких не сделаю. Красок больше нет. Пошли человека к кэрэитам. У них
часто бывают и тангутские, и китайские, и сартаульские ' купцы.
[' Сартаулами монголы называли мусульман.]
- Пошлю. Краски у тебя будут.
Сын спросил у Тайчу-Кури:
- Еще один лук можешь сделать? Для Шихи-Хутага.
Татарчонок через плечо Джучи разглядывал лук. Круглое лицо с утиным
носом смышленое, в глазах любопытство, но не завистливое. Хороший парень,
кажется, растет.
- Сделай, Тайчу-Кури, лук и для Шихи-Хутага... Ну и скажи, какой
подарок хочешь получить сам? Думаю, не зря же меня умасливаешь, а?
- Хан Тэмуджин!- с обидой воскликнул Тайчу-Кури. - Мне ничего не надо.
Меня кормят и одевают мои руки. Люди стали жить хорошо, хан Тэмуджин.
Посмотрю на своего сына, на чужих детей - толстощекие, веселые. Посмотрю
на свою жену, на чужих жен - довольные. Посмотрю на мужчин - каждый знает
свое место. Если все делаешь, как надо, никто тебя не обругает, не ударит.
Ложишься спать и не боишься, что ночью тебя убьют, а жену и детей уведут в
плен. Мы часто разговариваем об этом с Чиледу. И мы думаем - хорошую жизнь
всем нам подарил ты, хан Тэмуджин. А что могу подарить я, маленький
человек? Только стрелы. Потом я сделал лук своему сыну Судую и подумал: а
кто подарит лук сыну нашего хана?
Тайчу-Кури посматривал по сторонам - видит ли кто, как он хорошо
говорит с ханом? Его простодушное лицо расплывалось от удовольствия.
Забавный... Его болтовня ласкает слух. И легким облаком плывут благие
думы. Но не долго. Облако незаметно уплотняется, становится точкой... Его
ханство сшито, как шуба из кусков овчины, из владений нойонов - Алтана,
Хучара, Даритай-отчигина, Джарчи, Хулдара. Обзавелись семьями братья,
выделил им скота, людей - тоже стали самостоятельными владетелями. Подарил
людей Мунлику и его сыновьям, и теперь они живут отдельным куренем, а все,
что есть в курене, считают своим. Когда-то, повелев нукерам выдать
табунами, юртами, повозками, воинами всего ханства, он думал, что сумеет
урезать самостоятельность нойонов, но из этого ничего не выходит, сейчас
нукеры ведают лишь тем, что принадлежит ему самому, нойоны же чинят всякие
преграды, ревниво оберегая свою власть, и нет сил сломить тихое упрямство.
Не будешь же казнить всех подряд... Война с татарами вознесла его над
другими, а несколько лет покоя снова уравняли его со всеми. Только
считается, что он хан, а если разобраться, всего лишь один из нойонов...
- Тэмуджин, посмотри, какие гости приехали к нам!- сказала Борте.
У коновязи спешивались всадники. Среди них он узнал брата Ван-хана -
Джагамбу. Давно из кэрэитских кочевий не приезжал никто. Видно, что-то
важное затевает неугомонный Ван-хан, если послал Джагамбу. Нацелился на
кого-нибудь? На тайчиутов? На меркитов?
Лицо Джагамбу было серым от усталости. Не ожидая приглашения, он сел на
войлок, ослабил пояс, расстегнул воротник мокрого от пота халата.
- Большая беда, хан Тэмуджин... На улус брата напали найманы. Они
свалились на нас, как горный обвал. Брат даже не успел собрать воинов. Где
он сейчас и жив ли, я не знаю. Его место занял Эрхе-Хара.
Борте перестала покачивать Тулуя, он заворочался, захныкал... Она
передала его Джучи, шепото
...Закладка в соц.сетях
