Жанр: История
Начало Руси
...есте и Славяне, и Норманны, и Вагры, и
144
Заговорив о восточном элементе, мы не можем пройти молчанием попытку дать видное
место в происхождении Русского государства Угро-Хазарам. Попытка эта
-----------------------------------
Датчане, и Варяги, и Риустри, и Россенгау. Если бы, кажется, одно слово
сорвалось еще с языка у Гельмольда, то все бы нам стало ясно: но, вероятно,
этого слова он не знал".
Какое слово тут подразумевает г. Погодин, мы не догадываемся; да едва ли
догадывается и, сам почтенный автор. Мы видим здесь простой, нехитрый
дипломатический прием со стороны норманизма: указать на отдаленную мифическую
возможность примирения, как выражается далее г. Погодин, "живых и мертвых,
покойных и непокойных исследователей происхождения Руси, норманистов и
славистов". То, что сказано в 1846 году, остается таким же парадоксом и в 1872.
Да и какое примирение разных взглядов можно найти в Голштинии или Мекленбурге,
когда вопрос поставлен таким образом: Русь - пришлое или туземное племя? По
нашему мнению, нечего и искать таинственный ключ к происхождению Руси в какомлибо
углу Варяжского моря, так как Русь никогда и не приходила из-за этого моря,
а с незапамятных времен жила между Днепром и Азовским морем. Народ, который до
IX века включительно известен у греко-латинских писателей под именем Росс-Алан,
в том же IX веке у Византийцев и в западных хрониках (Бертинских) является
просто под именем Рось. Что тут таинственного? Но если всякую легенду или всякий
наивный домысел летописца принимать за исторический факт, тогда действительно
происхождение народов и начало государств останется навсегда под покровом
непроницаемого тумана таинственности.
А объяснять происхождение Русского государства немецкой маркой или украйной
разве это согласно сколько-нибудь с историей? Что же из того, что Датчане или
Немцы пользовались славянской рознью и многих Славян употребляли против их
соплеменников? И мы на своих украйнах заставляли служить нам инородцев, и против
татарских орд употребляли служилых Татар. Пограничная немецкая марка была
военная колония, которая закрепляла инородную землю за Немецкой нацией. Свою
жизнь и силу эта украйна получила из центра, который постоянно и неуклонно
сообщал ей свой цвет и свой характер. Только по прошествии столетий какая-либо
марка, достаточно укрепившаяся, начинала несколько самостоятельное существование
(как Бранденбург), не разрывая, однако, живых связей с прочими частями Германии
и пользуясь их поддержкой в борьбе с инородцами. Так было во времена
средневековой Германской империи. Итак, есть ли историческая возможность
объяснять основание Русского государства какими-то сбродными дружинами и
сравнивать его с немецкой маркой? Где же был центр, откуда исходило это
таинственное движение сбродных дружин, покрывших всю Россию? Неужели в
Голштинии? Стало быть, Русь была не каким-либо известным народом, а чем-то
межеумочным? Вот это-то нечто межеумочное и было призвано нашими предками для
водворения порядка!
начата собственно Эверсом, а в наше время поддержана гг. Гедеоновым и Юргеничем.
Последний, как известно, многие имена наших князей и дружинников объясняет из
венгерского языка. Подобные попытки показывают, между прочим, как много общих
слов можно найти даже в таких разнородных языках, как славянский и венгерский.
Это явление объясняется давним жительством Угров посреди Славян. Что в
современном угорском языке присутствует сильная примесь славянского элемента,
это вполне доказано Миклошичем. Та же примесь, конечно, отразилась и в именах.
Угры прежде перехода в Паннонию долго жили в Черноморских степях, в соседстве с
русскими Славянами, и после основания Угорского королевства южнорусские князья
поддерживали с ним деятельные сношения и роднились с угорскими владетелями.
Однако любимой поговоркой наших князей в XII веке было: "Я не Угрин и не Лях
(чтобы не иметь доли в Русской земле)". До сих пор мы были весьма склонны все
явления своей жизни объяснять влиянием то восточных, то западных соседей, так
что в результате Русский народ оказывался какой-то механической смесью разных
элементов, и не видишь того ядра или того начала, которое переработало эту смесь
в живой организм. Но чем более всматриваешься в этот вопрос, тем более приходишь
к тому убеждению, что, напротив, русский и вообще славянский мир имел огромное
влияние на другие народы. Многое, например, что казалось доселе заимствованным
от финских и татарских племен, наоборот, было заимствованно ими от Русских. Мы
искони имели несомненное влияние на их язык и на их быт, хотя в свою очередь
несомненно вбирали в себя разнородные этнографические элементы. Провести в
настоящее время определенную границу между всеми этими взаимными влияниями наука
еще не в состоянии. Итак, Русский народ надобно считать продуктом разнообразных
этнографических элементов, но под сильным преобладанием главного, т. е.
славянского. Это перекрещивание с народами угорскими, литовскими, готскими и пр.
совершалось еще во времена так называемые доистори146
ческие, и потому нет ничего удивительного, что Русское племя является в истории
со многими чертами, отличающими его от западных соплеменников. В IX и X вв.,
когда Русь из скифского и сарматского тумана окончательно выступает на
историческое поприще под своим односложным народным именем, мы находим в ней
своеобразный, оригинальный славянский тип, а не какую-либо безличную массу.
Вообще, по нашему мнению, ни один серьезный филолог не может без ущерба для
своей репутации доказывать норманство русских имен и при этом упускать из виду,
что предания самих Скандинавов выводят их предков из Южной России.
VII
Имена Днепровских порогов
Так же сильно ошибаются норманисты, считая вопрос о Днепровских порогах вопросом
чисто филологическим. Без помощи истории он неразрешим. Если бы мы имели другие
несомненные доказательства тому, что Русь пришла из Скандинавии, тогда только
можно было бы в русских названиях Константина Багрянородного искать
скандинавских звуков. Взятые сами по себе эти имена, по выражению г. Погодина,
представляют только открытое поле для догадок. В прошлой статье мы уже указывали
на то, что с помощью натяжек эти имена объясняются из наречий скандинавских, что
с помощью таких же натяжек они были объясняемы из языков литовского и
венгерского и могут быть объясняемы из языка славянского. Следовательно, перевес
должна решить сумма данных исторических. Эта сумма решительно на стороне
славяно-русской, а не норманской.
Чтобы сделать вопрос о порогах чисто филологическим, норманистам следовало
доказать, что имена эти легко и исключительно объясняются из скандинавских
языков. Но такой исключительности они не доказали; а за исходный пункт своих
объяснений берут все-таки не
филологию, а историю. Но что же это за история? Так как, говорят они,
несомненно, что Норманны плавали из Балтийского моря в Черное, то необходимо они
должны были и дать свои названия Днепровским порогам; а затем имена их
поднимают на этимологическую дыбу (употребляю их любимое выражение) и вымучивают
из них немецкие звуки. Но их исходный пункт совершенно ложный. Во-первых, если б
и плавали, то мы не видим необходимости давать свои географические названия в
чужой земле; это может быть, может и не быть. А главное, нет ни
малейших указаний на то, чтобы Норманны в сколь-нибудь значительном числе
плавали по Днепру в Византию ранее того времени, когда писал Константин
Багрянородный. В наших летописях (оставим в стороне легенду о призванных
Варягах) первое достоверное известие о их плавании в Византию относится к
княжению Владимира Св. После завоевания Киевского стола с помощью Варягов,
он часть их отпустил в Грецию. И с этим известием поразительно согласны все
иноземные свидетельства. По исландским сагам, Норманны начинают посещать Киев
тоже не ранее времени Владимира; а о плавании по Днепровским порогам саги совсем
молчат; у Византийцев первое упоминание о Варягах относится к XI столетию; у
Арабов слово Варанк тоже появляется только в XI веке. Константин
Багрянородный при описании порогов ничего не говорит о Норманнах или о пути из
Балтийского моря; он прямо указывает на Новгород, как на самый северный пункт,
откуда Руссы начинают свое путешествие в Византию. Мы уже заметили, что
само путешествие это могло совершаться только после объединения северной и южной
Руси под властью одного княжеского рода. Значительная часть пути шла кроме того
не водой, а сушей по огромным волокам (как свидетельствует договор Смоленска с
Ригой и Готским берегом). Из рассказа Константина ясно видно, что русские суда
строились зимою на притоках Днепра, а весною сплавлялись к Киеву. Новгородские
суда никогда и не проходили в Днепр. Вообще путешествие это совершалось с такими
препятствиями, что, по прямому
свидетельству Адама Бременского, даже и в XI веке северные Европейцы
предпочитали ему морской объезд в Грецию вокруг Западной Европы. С этим
свидетельством согласуются и скандинавские саги, рассказывающие о путешествиях
Норманнов в Константинополь и Святую Землю. Из тех же саг можно заключить, что
на своих морских судах Скандинавы доезжали до Ладоги (Альдейгаборг), но не
далее. (Плавание по Волхову против течения было затруднительно по причине
порогов.) Каких же нужно еще доказательств тому, что Норманны ранее Владимира не
плавали караванами по Днепровским порогам? О возможных отдельных случаях мы не
говорим; эти случаи не могут установить целую систему географических названий,
употребление которых вошло в такую силу, что было известно и при дворе
Византийском (где, как мы сказали, о Варягах нет и помину до XI века). А чтоб
они когда-либо проходили из Балтики в Днепр на собственных кораблях, о том не
может быть и речи1.
В каком виде дошли до нас названия порогов?
В значительно искаженном. В чем убеждает и сравнение с другими географическими
названиями у Константина, также нередко искаженными. И замечательно, что там,
где Константину приходится упоминать о ка1Пусть
крайний норманизм, вместо всех поверхностных разглагольствий и
голословных уверений, попытается доказать сколько-нибудь научным образом хотя
только одно из своих положений: что Норманны плавали по Днепровским порогам
ранее известий Константина Багрянородного. Мы говорим научным образом, т. е. не
одною только ссылкой на легендарные известия нашей летописи о Варягах и
Варягоруссах; ибо весь вопрос заключается в том: подтверждаются ли эти известия
какими-либо свидетельствами несомненно историческими, а не баснословными?
Что Варяги не плавали далее Ладоги, ясное доказательство тому находим, например,
в договоре Новгорода с Готландом 1270 года. Здесь находится условие о русских
лодочниках и ладьях, на которые перегружались товары, приходившие из-за моря и
поднимались вверх по Волхову. Иногда они перегружались уже на Неве. (См. соч.
Андреевского, стр. 25, 80, 100.) В Записках священника Виноградова ("Рус. Стар."
1878. Август. 561 стр.) рассказано, что яхту, подаренную Александром I
Аракчееву, тащили в Грузию мимо Волховских порогов, причем 500 человек тянули по
60 сажень в день по бревнам, смазанным салом. Позд. прим.
ких-либо географических названиях два или три раза, то иногда во всех этих
случаях являются варианты. Например, племена, платившие дань Руси, в одном месте
названы Кривитены и Ленцанины; в другом Кривичи, Сервы, Вервяны, Друнгувиты; в
третьем Ультины, Дервленины, Ленценины. Так как имена порогов он упоминает
только один раз, то мы не имеем никакой возможности проверить их и установить
сколько-нибудь определенное чтение; а с позднейшими именами порогов слова обеих
параллелей расходятся так далеко (за исключением Ненасытецкого), что и с этой
стороны почти также нет помощи. Что имена искажены, лучше всего свидетельствуют
славянские названия: три из них (Неясыть, Островунипраг и отчасти Вульнипраг)
еще могут быть понятны; три других (Есупи, Геландри и Веруци) делаются понятными
только вследствие приложенных переводов; а один (Напрези) остается совершенно
темным, несмотря на греческий перевод. Точно так же одно из русских названий
(Леанти) не поддается никакому словопроизводству. Впрочем, об ошибках
Константина в описании порогов никто не сомневался даже и между норманистами. Да
можно ли требовать от Византийского императора, чтоб он верно описал пороги в X
в., когда их неверно описал, например, Боплань в XVII веке, лично их видевший.
Итак данные в этом отношении слишком неточны, чтобы делать из них точные выводы,
и, однако, норманисты их делают.
Во-первых, они задались тем положением, что так называемые русские названия не
суть варианты славянских, а их переводы, хотя Константин нигде о том не говорит
и просто предлагает перевод после каждого славянского названия. Во-вторых, он
называет русскими пять порогов, а норманисты прибавляют к ним и остальные два
(Есупи и Геландри). О первом из них, Есупи, Константин говорит, что он по-русски
и по-славянски значит "не спи". Кажется ясно, что это славянское слово или, по
крайней мере, славянское осмысление, и его однако, достаточно для
доказательства, что и русские названия суть только славянские; ибо где же в двух
раз150
ных языках можно найти две тождественные глагольные формы, да еще такие формы,
как повелительное наклонение? Однако норманисты и тут ухитрились: с помощью
разных германских наречий они сочинили повелительное наклонение с двойным
отрицанием, ne suefe (что будет значит: нет! не спи!), и пустили его в параллель
со славянским глаголом. Не говоря уже о такой вопиющей натяжке, мы думаем, что
тут и самое славянское слово неверно. Ибо сколько мы ни искали аналоги в
славяно-русском языке этому названию, однако не нашли. Укажите в нашем языке
хотя одно географическое название в повелительном наклонении и притом в таком
простом однословном виде. В летописях, и то не ранее XIII века, мы находим
некоторые прозвища, впрочем не топографические, а личные, происшедшие из
повелительного наклонения в соединении с другим словом, например, Молибоговичи,
Держикрай Володиславич. А для такой формы как Неспи решительно не видим аналогии
и, что ни говорите, такое название совершенно не в духе русского языка (на эту
странность уже указал отчасти г. Юргевич. (Зап. Од. Об. И. и Д. VI.) От XVI века
название этого порога дошло до нас в форме Будило (Кн. Б. Чертежа). Такая форма
нам понятна и совершенно гармонирует с летописными Твердило, Нездило и т. п. Мы
делаем предположение: может быть, объяснение названия или осмысление его
Константин принял за самое название.
Второе имя, не имеющее параллели, это Геландри. Норманисты подыскали ему близкое
созвучие в исландском языке, giallandi и giallandri (звенящий). Но, как нарочно,
Константин не говорит, что это название русское; а просто замечает, что пославянски
оно означает "шум порога" (hcos fragmou). Во всех других случаях он
русское название предваряет словом по-русски; перевод же греческий везде ставит
вслед за славянским названием. На этом основании антинорманисты отличают его к
так называемым славянским названиям. Во всяком случае мы имеем право считать
его, как и Есупи, названием общим, то есть славянорусским и искать ему объясне151
ние в славянорусском языке. Уже г. Костомаров во время спора с г. Погодиным
сделал предложение, не скрывается ли в этом название корень гул? Мы думаем, что
это сближение довольно удачное; а потому еще в первой статье предложили название
Гуландарь или Гуландря. Если русскому человеку придется назвать предмет,
издающий гул, то он, по всей вероятности, скажет или Гудило, или Гуландря1.
Относительно параллельных названий норманисты, как сказано, задались положением,
что русские названия представляют переводом славянских, и по этому поводу
прибегают ко всевозможным натяжкам. Русское Улворси стоит против славянского
Островунипраг. Но что, кажется, общего между ул и остров? Однако они усиливаются
доказать, что эти слова однозначащие; только нужно сделать маленькое изменение:
ул обратим в холм. Holm в скандинавских наречиях значит остров, a fors водопад;
следовательно получим holm-fors, что и будет соответствовать порогу Островуну.
Такое произвольное превращение нисколько не оправдывается теми соображениями,
что хо в греческом может обратиться в у, а м пред ( пропасть. Мало ли что может
быть, однако не всегда бывает, и особенно это можно сказать о собственных
именах. Если чуждые имена переходят в народное употребление, то народ более или
менее переработает их
1 Что такая форма нисколько не чужда русскому языку, на то указывают и теперь
еще употребляемые слова в роде: глухандарь или глухандря, слепандря и т. п. Эти
формы - остаток старины - существуют до сих пор, и вы из народного языка их
никак не изгоните, а потому предложенная мною форма возможна. В таком темном
вопросе, как название порогов, мы по необходимости должны вращаться только в
сфере возможного, а никак не положительного. Если же иногда можно подыскать в
немецких языках слово, близкое по звуку и даже по смыслу вроде giallandi, то при
родстве индоевропейских корней мы не находим ничего удивительного (притом это не
повелительное наклонение). Кстати укажем и на другое созвучие слову Геландри:
Хиландра, сербский монастырь на Афоне. Для возможного объяснения порога Геландри
укажем еще на глагол уландать, который, по словарю Даля, в Олонец. губ. значит:
выть, вопить, завывать. Последнее очень подходит к толкованию Константина Б.:
шум или гул порога.
сообразно с правилами своей фонетики; но образованный человек записывает
иноземное название приблизительно так, как его слышит; он мог ослышаться,
смешать иноземное слово с своим, если оно близко, и наконец просто ошибиться;
но такая искусственная переделка, как холм в ул, невероятна. У Константина мы
встречаем название славянского племени Oultiaoi, и узнаем в них Угличей; но
если, по примеру норманистов, вместо ул предложить холм, то получим Холмичи,
небывалый у нас народ. В первой статье своей, для объяснения Ульворси и Улборси
между прочим мы предложили вместо ул читать вуля; что нам кажется ближе к
истине, чем holm. Тогда в греческой передаче здесь пропало только начальное в; а
н пропало уже в самом русском выговоре, то есть вместо Вулнбор говорилось Вулбор
или Вулборс; что согласно с духом русской фонетики. (Так в Слове о Полку Игореве
пестворец вместо песнтворец.) Первоначальная полная форма его, вероятно, была
Вулнибор или Вулниборс. В таком случае это слово надобно поставить в параллель с
славянским Вулнипраг (а впоследствии оба они обратились в Вулныг)1.
1 Какое чтение надобно предпочесть, Улворси или Улборси, мы не решаем; в старых
славяно-русских названиях вместо бор встречается и вор, так: Ракобор или
Раковор; следовательно, можно предположить и форму Вулниворс. (Так, мы говорим
теперь тур, а прежде существовала форма турс). На существование старинной формы
борс или борз, преимущественно в применении к быстрому течению, может указывать
и прилагательное борзый (р. Борзна, лев. пр. Десны). А что форма Вулборз
возможна в славянском языке, то уже г. Юргевич указал на существование реки
Волборза в Мазовии (приток Нерева) и на имя новгородского боярина XIII века
Воиборзова или Волборзова. Шафарик приводит древне-славянское имя Волбор (I.
96). В рус. летописи встречается еще под 1169 г. имя южнорусского боярина
Войбор; кроме того в Вологод. губ. есть река Волбож (Шегрен- Зыряне. 300).
Норманисты говорят, будто русские названия порогов противны славянскому языку.
Во-первых, наш настоящий выговор значительно удалился от X века; во-вторых, эти
названия искажены; а в-третьих, если читать их так, как есть (не делая
превращений вроде ул в холм), то они еще менее подходят к духу немецкого языка.
Например, возьмем чтение Улборси; оно уже, конечно, будет напоминать не
скандинавское holmfors, а скорее название кавказской горы Элбус или Элбрус. В
славяно-русском языке, без сомнения, найдется более восточных звуков, чем в
северно-немецком. Самое слово волна в древне153
Подобную перестановку мы можем предложить на том основании, что у Константина
Багрянородного параллель не везде верно проведена. В том особенно убеждает нас
русское Струвун, которое стоит против славянского Напрези; а последнее будто
значит малый порог. Это Напрези, как мы сказали, остается для нас совершенно
непонятным, хотя оно названо славянским и представлен его перевод. Как ни
усиливались норманисты Струвун превратить в искусственно составленное слово
Strondbun, однако они сами сознаются, что это толкование натянуто. По нашему
мнению, Струвун поставлен не на месте; вероятно, это не более как другая форма
Островун; следовало сказать по-русски Струвун, по-славянски Остро-вун-порог. Г.
Погодин возражает, что это просто созвучие. В таком случае Вручии и Овруч будет
тоже созвучие? Итак, не нужно сочинять никакого holmfors, когда для Островуна
есть весьма близкий ему вариант Струвун1.
Против Вулнипраг у Константина стоит Варуфорос. Норманисты предлагают сделать из
него Барфорс, так как bar на исландском языке значит волна (греческое ( читают
то в, то б, смотря по своим натяжкам, а вторую часть имени fors они находят и в
Ульворси и в Варуфорос. Но почему же Константин их различил, если б это были
holmfors и barfors. Тогда как он одинаково пишет
-------------------------------------
рус. языке могло произноситься без в, т. е. олно или улна; корень здесь,
конечно, ул, так же как в древнескандинавском ula (готское vula). Кроме реки Улы
мы имеем тот же корень в словах: улица, переулок, улей и т. п. В йотированной
форме отсюда слово юла, юлить, означающее метаться, суетиться; что очень
подходит к порогу. Борс, вероятно, находится в связи с корнем бор, откуда
борьба; а ворс м. б. сродни слову ворот. Укажу еще на слово ворозь, которое, по
словарю Даля, в арханг. наречии означает мелкую снежную пыль, ворса - пушок,
ворох, ворошить. Следовательно, Улворси может значить или волноворот или
косматую, пушистую волну.
1Древнейшая форма слова остров, по всей вероятности, была струв. По этому поводу
укажем на свидетельство Герберштейна, что остров, образуемый рукавом Оки у
Переславля Рязанского, назывался Струб (кстати, норманисты читают у Константина
Багрянородного Струбун вм. Струвун). А может быть, Струвун значит собственно
"стремнистый" порог. От корня стры равно происходят и струя, и стремя.
второе слово в Острувун-праг и Вулни-лраг). Почему же греческое ((((( должно
непременно означать скандинавское fors? Г. Юргевич указал на существование в
венгерском языке слова forras, означающего водяной вал. А Угры и Русские долго
жили в соседстве друг с другом на берегах порожистых рек Южной России, и
нисколько не удивительно, если подобное слово употреблялось теми и другими.
Наконец, не только близкую к русскому форос, но и тождественную с ним форму, мы
можем указать в греко-латинским phoros, употреблявшемся в смысле проток, пролив,
брод и пр.; оно встречается в сложном имени Bosphoros (Бычий брод, Воловий
переезд и т. п.). Это слово, особенно в его форме роrоs, довольно близко к
нашему порог (множ. числа порози). В русском языке и теперь есть довольно слов,
очень близких к греческим; а в IX и X веках несомненно было еще более. Форма
форос могла также существовать и помимо слова порог и потом угаснуть в русском
языке, как угасли многие старые формы1. Итак, форму второй половины названия
оставляем вопросом; но первую, вар, мы можем принять в ее буквальном смысле, то
есть варение, жар (варно - жарко в Новог. 4-й лет. под 1378 г.). В таком случае
Варуфорос означает Варовой порог и будет соответствовать не Вулнипраг, а другому
славянскому названию, также происходящему от врети или варити, Веручи или
Вручий, который, по объяснению Константина, значит кипение. Параллельное с
Веруси русское название Леанти Лерберг производил от глагола landen - приставать
к берегу; а чтоб указать какое-нибудь соответствие с словом Вручий, делает
догадку, что, пристав к берегу, путники тут варили себе пищу! Это такое
неестественное толкование, что сами норманисты не решаются его повторить. Леанти
до сих пор необъясним ни из какого языка, и по всей вероятности не имеет
никакого отношения к слову Веручи.
1 Мимоходом упоминаем, что на Южном берегу Крыма есть скалистый мыс Форос.
Вероятно, это остаток греческих названий. Но на юге России встречается приток
Дона Форасан. Это уже не греческое название.
Четвертый порог Константин Багрянородный называет по-русски Эйфар или Айфар
(Aeijar), по-славянски Неясыт и переводит последние птицею пеликан. В славянской
Библии пеликан действительно переводится словом неясыт. Но что такое Айфар?
Легберг видел в нем исландское прилагательное aefr- горячий. Но это толкование
слишком неудовлетворительно и впоследствии отвергнуто норманистами. В
скандинавских наречиях нет слова айфар; да Скандинавы и не знали пеликанов,
потому что эта птица у них не водится. Но зато в голландском языке нашлось слово
oievar, которое произносится ujefar (аист). На нем норманисты остановились, и в
подкрепление своего положения приводят еще то обстоятельство, что Петр Великий
дал одному из кораблей, построенных в Воронеже, название Айфар или Ойфар.
Заметьте, какая комбинация. Норманны пеликанов не знали, названия для них не
имели; однако надобно же им было как-нибудь перевести славянское неясыт, и вот
они заимствуют у Фризов слово, означающее аиста. Между тем г. Костомаров по
поводу этого названия указал в литовском языке слово Ajtwaros, означающее какуюто
морскую или водяную птицу. А по указанию Нарбута, то же имя встречается в
литовской мифологии. Литовский язык близок к славянскому и сохраняет многие
слова, вышедшие из употребления в последне
...Закладка в соц.сетях
