Жанр: История
Начало Руси
...ятия о мужской красоте она применяла
599
к вопросу о гуннах; тогда как у них самым привлекательным мужчиною был тот, кто
убил наибольшее количество неприятелей и кто мог обвешать шею и грудь своего
коня пучками волос с кожею, содранною с неприятельских черепов. (Говорю это по
сравнению с другими народами тех времен.) У народов диких и воинственных мы
нередко встречаем старание придать страшный вид своей наружности, чтобы ужасать
неприятелей. Этот обычай еще в нашу эпоху можно было наблюдать, например, у тех
американских дикарей, которые уродовали свои лица и устраивали себе из волос и
перьев громадные головные уборы. Нечто подобное встречается и у древних
германцев в эпоху более раннюю, чем гуннская. У древних европейских народов мы
встречаем также примеры татуирования своего тела, скальпирования неприятелей и
тому подобные обычаи, свойственные временам диким и воинственным. Очевидно,
гунны отличались особым усердием по части уродования своих лиц и придания себе
страшного вида, тогда как у более западных европейских народов, и между прочим у
готов, подобные обычаи уже давно смягчились или выходили из употребления.
Иорнанд между прочим говорит, что те, кто мог бы противостоять им в войне, не
выносили их ужасного вида и в страхе обращались в бегство (qu os bello forsitan
minime supetabant vultus sui terrore minium pavorem ingerehtes, terribilitate
fugabant). Конечно, в этих его словах опять-таки есть доля преувеличения, чтобы
несколько оправдать поражение любезных ему готов; однако несомненно и то, что
гунны своим искусственным уродством в некоторой степени достигали цели, т. е.
одним своим видом наводили страх на неприятеля. Если мы обратимся к вторжениям в
Европу действительно туранских народов, каковы угры, печенеги, половцы и наконец
татаро-монголы, то не найдем никаких свидетельств, чтобы эти народы поражали
европейцев одною своею страшною наружностию. Историческая этнография находила в
описании гуннов калмыцкий тип. Но кого же и когда калмыки пугали одним своим
видом. Разве детей, а никак не взрослых мужчин, носивших оружие?
Я повторяю, что только воображение европейских писателей нового времени
усмотрело монгольские черты в описании гуннов у Аммиана и Иорнанда. Никто из них
не говорит об узких косых глазах, выдававшихся скулах, остром подбородке и т. п.
отличиях монгольского типа. Никто также не говорит о желтизне их кожи. Иорнанд
сообщает, что лицо гуннов ужасающей черноты; но если принять буквально это
свидетельство, то их можно, пожалуй, относить к маврам, арабам, наконец к
цыганам (а известно, что цыгане принадлежат к арийской расе), и т. п. В этом
случае мы можем предположить или искусственное чернение своего лица опять с тою
же целью придать себе страшный вид, или обычное преувеличение Иорнанда по
отношению к ненавистным гуннам. Да славяне, по известию греческих писателей той
же эпохи, совсем и не отличались белизною лица. Об этом прямо говорит
византийский историк VI века Прокопий; он же замечает, что они были покрыты
грязью и всякою нечистотою и вообще имели гуннские нравы. Прокопий между прочим
сообщает известие, что Белые гунны имели белую кожу и были отнюдь не безобразны.
(De Bello Pers. I, 3.) Из этого известия можем заключать, что не все гунны
следовали обычаю безобразить свое лицо, или что Белые гунны принадлежали к иному
племени. В противоположность Белым гуннам в источниках мы однако же не находим
названия Черные гунны. Впоследствии в X веке встречаем в Приазовье "Черных
болгар" или собственно Черную Болгарию. Но такие названия не означают непременно
деления народов по цвету кожи. Так, в русской летописи мы находим Черных и Белых
угров без указания, в каком отношении они находились друг к другу. Далее
известны названия Белая, Черная и Червонная Русь, которые опять-таки не имеют
никакого отношения к цвету кожи. Точно так же известны Белые хорваты, но никаких
Черных хорватов мы не знаем.
Помянутое искусственное уродование у гуннов, по всем признакам, вместе с
поселением их в придунайских странах и с успехами их гражданственности
постепенно смягчалось и выходило из употребления. Прокопий, гово601
ря о византийских партиях цирка, сообщает, что эти партии в своем костюме и
прическе подражали гуннам, т. е. брили щеки и подбородок и подстригали кругом
голову, оставляя чуб на затылке или на темени. Трудно предположить, чтобы в
Византии явились гуннские моды, если бы гунны продолжали себя безобразить так
же, как в предыдущие века. Наконец болгаре, водворившиеся на Балканском
полуострове, будучи чисто гуннским народом, во всех известиях о них не
представляют даже никакого намека на какие-либо неарийские черты их наружности.
Обращу также внимание на гуннских женщин. Очевидно, обычай безобразить свое лицо
касался только одних мужчин, как "рожденных для битв", по выражению Сидония.
Хотя женщины сарматские известны своим участием в войнах, но на безобразие
гуннских женщин не встречаем ни малейшего намека. Напротив, в немецкой песне о
Нибелунгах говорится о множестве красивых женщин в стране гуннов. Имеем полную
возможность заключить, что гуннские женщины отнюдь не были чужды общей славянкам
миловидности.
Что касается до объема и сложения гуннов, приведенное описание их Сидонием ясно
подтверждает, что они были коренастый, но статный народ среднего роста; они даже
были бы высокого роста, если бы ноги у них своею длиною соответствовали
туловищу. На это обстоятельство, очевидно, влияла привычка с детства постоянно
сидеть на коне, отчего ноги развивались не совсем нормально и получали выгнутую
наружу форму. (Есть мнение, что у нас великороссы отличаются от малороссов также
более короткими ногами.) Хотя высокий рост и не составляет непременную
принадлежность всех славянских народов, тем не менее Иорнанд, называя гуннов
малорослыми (exigui quidem forma), и в этом случае относится к ним с очевидным
пристрастием, если его известие сличить с указанным сейчас свидетельством
Сидония и приведенным выше Аммиана (prodigiosae formae).
С другой стороны, мы встречаем иные свидетельства, может быть, также
пристрастные, о невысоком росте некоторых славянских племен. Так, византийский
писа602
тель IX века Феофан рассказывает следующее по поводу смерти римского императора
Валентиниана, царствовавшего во второй половине IV века. Савроматы, "народ
малорослый и жалкий", восстали против римлян, но были побеждены императором и
прислали просить мира. Смотря на послов, Валентиниан спросил: "Ужели все
савроматы такого жалкого вида?" - "Ты видишь из них самых лучших", - отвечали
послы. Тогда он громко воскликнул об ужасном положении Римской империи, против
которой восстают даже такие презренные люди как савроматы. От этого сильного
восклицания и энергического всплеска руками у Валентиниана будто бы лопнула
жила, и он истек кровию. Известие это имеет несколько легендарный характер; но
оно указывает на то, как свысока иногда смотрели греки и римляне на дунайских
сарматов; а под дунайскими сарматами в данном случае несомненно разумеется один
из славянских народов. Кстати, прибавим, что в помянутом панегирике Аполинарий
Сидоний мир, заключенный после победы Антемия над гуннами, называет Сарматским
миром (Sarmaticae paci pretium etc.). Ясно, что гуннов в его время причисляли к
народам сарматским. А что под сарматами разумелись племена арийские, не
туранские, в этом теперь согласны почти все ученые.
Средний рост гуннов, взятых в массе, само собою разумеется, не мешал многим
отдельным личностям достигать атлетических размеров. Так, мы имеем известия
армянских историков от V до VII и VIII века, которые повествуют о гуннах,
делавших в древности набеги с Северного Кавказа на армянские владения; причем
иногда встречаем упоминания о гуннских богатырях, вступивших в единоборство с
армянскими героями. Из византийских же известий напомню в особенности рассказ
Прокопия о гуннском витязе Хорсоманте, в истории Готской войны.
Из той характеристики гуннов, которую дает нам Сидоний, обращу ваше внимание еще
на одну подробность. Именно на фразу succincta sub ilibus alvus - низко
подпоясанный живот. Никто из западных ученых доселе, по-видимому, не замечал
этой подробности; они
даже ее не совсем понимали. Например, в имеющемся у меня под рукою ЛионскоПарижском
издании 1836 года, снабженном переводом и комментариями, авторы их
Грегуар и Коломбе передают эту черту в переводе словами une taille svelte (31
стр.), а в комментарии: ils n'ont presque point de ventre (346 стр.). Но Сидоний
совсем не хотел сказать, что у гуннов была тонкая талия или что живота у них
почти не было. Он говорит, что они низко подпоясывались по животу. Для нас,
русских, такое подпоясывание совершенно понятно, ибо мы и до сих пор встречаем
его у наших крестьян. Относительно гуннов означенная фраза сделается для нас еще
нагляднее, если мы посмотрим на керченские фрески, открытые в 1872 году, где
сарматский элемент Пантикапеи является именно опоясанным низко по животу. И если
черта эта была замечена в те времена, то ясно, что она также составляла одно из
бросающихся в лицо отличий от других народов.
Итак, мнение о чудско- или турко-монгольском происхождении гуннов, основанное
главным образом на описании их страшной наружности - это мнение падает само
собою, как скоро мы подвергнем его более тщательному анализу. Тогда мы убедимся,
что с одной стороны в этом описании заключается значительная доля преувеличения,
а с другой оно ясно указывает на искусственное уродование гуннских физиономий
руками их родителей или их собственными, на их несомненное старание придать себе
страшный вид, внушавший неприятелям ужас и трепет. После наружности
доказательством туранства служили свирепые, дикие нравы гуннов, их кочевой образ
жизни, и т. п. Но такие доказательства порождались недостаточною зрелостью
сравнительной историко-этнографической науки. Сравнивая быт и степень развития
разных народов, мы убеждаемся, что дикость, воинственность, кочевание и т. п. не
могут служить признаками только монгольских или турецких племен. Арийские
племена также проходили ступени кочевого быта, особенно там, где их окружала
степная природа. А своею воинственностью они в общей массе превосходили народы
чудско- и турко-монгольские. Визан604
тийские писатели нравами прямо уподобляют гуннов склавинам и антам. Свирепостью
своею гунны поражали только на войне, а во время мира это был простодушный
народ, по свидетельству того же Прокопия - черты, которыми по преимуществу
отличается славянская раса. Относительно жестокости готы в те времена не только
не были ниже гуннов, а иногда едва ли их не превосходили. Так сам Иорнанд
рассказывает, что готский король Винитар, победив антов, взял в плен их князя
Бокса (Богша) и повесил его вместе с его сыновьями и семидесятью боярами.
Известны также и в ту же эпоху свирепость вандалов, их хищничество и страсть к
разрушению. Следовательно, подобные черты никоим образом не могут служить
доказательством туранской расы. Для нас гораздо важнее то обстоятельство, что
гунны оказались народом весьма восприимчивым к европейской христианской
цивилизации, пример чему мы видим на болгарах как на коренном гуннском племени.
Известно, какие сравнительно быстрые успехи сделали они относительно
гражданственности и как некоторое время они, в свою очередь, были главными
двигателями в деле цивилизации почти всего славянского мира. Даже и гунны,
оставшиеся в странах приазовских, совсем не были народом жалким и бедным, как
это можно заключить из слов того же Иорнанда. В первой половине VI века мы
встречаем у кубанско-таманских гуннов князя Горда, который ездил в
Константинополь, там принял крещение, причем сам император Юстиниан был его
восприемником. А воротясь домой, Горд затеял гонение на язычество и велел
истреблять идолов, а те, которые были сделаны из серебра и электра, приказывал
расплавлять. Такими мерами он вызвал возмущение и погиб. Но эти идолы, изваянные
из серебра и электра (смесь серебра с золотом), конечно, не говорят в пользу
особой бедности и дикости азовских гуннов того времени.
Только когда мы отрешимся от всех указанных недоразумений и заблуждений, которые
долго господствовали в науке по отношению к гуннам, только тогда для нас
сделаются совершенно понятными и ясными многие места средневековых писателей,
где гунны очевидно сближа605
ются или прямо отождествляются с славянами. Приведу примеры: армянский историк V
века Моисей Хоренский, сообщая о вторжении болгар с Северного Кавказа в Армению,
прибавляет, что местность, в которой они поселились, получила название Вананд,
т. е. земля Вендов. А слово Венды, сколько известно, служит древнейшим названием
славян вообще или значительной их части. Из византийских писателей Прокопий по
нравам и обычаям сближает гуннов с Склавинами и Антами; Кедрен прямо говорит
"Гунны или Склавины". Из западных или латинских летописцев Беда Достопочтенный
называет гуннами западных славян. Саксон Грамматик говорит о войне датчан с
гуннским царем; причем под гуннами разумеет часть балтийских славян. Эдда
древнейшая или Семундова упоминает гуннских богатырей, в том числе Ярислейфа, т.
е. Ярослава, и вообще под гуннами разумеет славян. Вилькинга Сага город
славянского племени Велетов называет столицею гуннов. Значительная часть древней
России названа страною гуннов у Иорнанда (Гунивар)1, Гельмольда (Гунигард) и
Саксона (Куногардия). Весьма любопытно следующее известие Гельмольда: Saxonum
voce Slavi canes vocantur, т. е. на языке саксов славяне называются собаками.
Тут очевидное сближение названия Гун с немецким словом Hund. Пользуясь этим
созвучием, саксы обратили именование славян гуннами в бранное слово или
наоборот. Для нас важно в этом месте Гельмольда то, что речь идет не об
отдельном каком-либо летописце, а вообще у саксов славяне назывались гуннами.
Наконец Шафарик из одного немецкого сочинения 30-х годов приводит такое
сообщение: В Швейцарии, в Валиском кантоне, потомков, поселившихся там когда-то
славян, немцы до сих пор называют гуннами. (Слав. Древ. I т. 2 кн. 97.) Точно
так же по замечанию латинских
1Отождествлять слово вар, в названии гунивар, с мадьярским словом, означающим
город, было бы слишком поспешно и произвольно. Мало ли какое значение могло
иметь это вар. Напомню название народа у Феофилакта Симокаты Вар и Хуни (сложное
Вархониты). Напомню еще название реки (по-видимому, Днепра) у кочевых народов
времен Константина Б. Варух; что я привожу в связь с названием у него же одного
из Днепровских порогов Вару-форос.
переводчиков и комментаторов Эдды Семунда до сих пор (т. е. до их времени) в
Северной Германии народ называет гуннами древних ее обитателей и их погребальные
холмы именует гуннскими ложами или логовищами Hunenbette (ibid. 96). Все
подобные факты доселе объяснялись помощию разных предположений и измышлений,
напр., близким соседством гуннов и славян, подчинением славян гуннам, или просто
недоразумениями и т. п. Но подобные голословные мнения, повторяю, должны наконец
уступить место более тщательному критическому анализу источников.
Еще большему разъяснению вопроса о гуннах могут помочь раскопки их могильников.
Но тут также является опять вопрос: где же искать этих могильников и как
отличить гуннские курганы от других народов? Я полагаю, главная трудность в том
и заключается, что нет данных для отличия гуннских могил от славянских, и если
бы гунны были особый от них народ, то, вероятно, давно бы и могильники их
обратили на себя внимание своими отличиями. Я только что упомянул о гуннских
ложах или могильниках в Северной Германии. Любопытно было бы узнать, сохранились
ли до наших дней предания о них у местных жителей? Далее, я укажу на Болгарию,
как место оседлости коренного гуннского племени. Древнейшие болгарские могилы в
то же время могилы гуннские; любопытно было бы подвергнуть их исследованию.
Наконец в России, не говоря о раскопках, производимых на юге на Кубани, около
Керчи и около Нижнего Днепра, где несомненно жили Гунны и где, однако, не
найдено их особых могил, укажу на раскопки Д. Я. Самоквасова в древней
Черниговской и Переяславской области, т. е. в земле Северян. Этих Северян мы
имеем полную возможность отождествлять с одним из значительных гуннских племен
(савирами), которые из более южных областей постепенно подвинулись к среднему
Днепру1. Но, как известно, раскопки, произ1О
савирах см. выше, стр. 279, в примечании. С уяснением вопроса о гуннах
становится понятным Иорнандово деление гуннов южной России на две главные ветви:
аулзягры (булгары) и авиры (в некоторых списках савиры). См. выше, стр. 181.
веденные в Северщине, пока не открыли нам никакого особого народа, отличного от
славян и похожего на чудь или монголов.
Насколько удачна предложенная мною новая постановка вопроса о гуннах, пусть
судят другие. Во всяком случае я остаюсь при полном убеждении, что истина рано
или поздно восторжествует в науке и что всякий исторический народ займет в
истории должное ему место, т. е. получит ни более, ни менее того, сколько ему
следует.
III
Отчет о диспуте 30 декабря 1881 года
Желая проверить свой пересмотр вопроса о гуннах посредством диспута, т. е.
вызвать возражения и обсуждение этого вопроса в среде московских ученых, я
сделал из него реферат, который сообщил 23 декабря в публичном заседании
Этнографического отдела Московского Общества Любителей естествознания,
антропологии и этнографии. (Этот реферат обнимал собою оба напечатанные выше
рассуждения о гуннах.) Во время реферата я указал на керченские фрески, открытые
в 1872 году, с изображениями сарматских типов, которые, не походя на западные и
южные европейские народы, однако, не могут быть отнесены к урало-алтайским
племенам. Копии с этих фресок были заранее развешаны в аудитории на стене.1 С.-Петербургские Ведомости", 1882 год, № 18.
ропологии и этнографии, состоялся публичный диспут по поводу моего реферата о
народности гуннов, предложенного в предыдущем заседании, 23 декабря. Ни одного
сколько-нибудь обстоятельного отчета об этом диспуте я доселе не встретил в
печати. Придавая большую научную важность данному вопросу и желая обратить на
него внимание как русской науки, так и читающей русской публики вообще, я
решаюсь предложить собственный краткий очерк диспута.
Логическим ходом своих разысканий о происхождении русской нации, я, невольно для
самого себя, пришел к пересмотру поднятого когда-то Венелиным вопроса о гуннах,
и результатом этого пересмотра было полное убеждение в несостоятельности
господствовавшей доселе теории их не то монгольского, не то татарского или
финского происхождения, а затем в их близком родстве или тождестве со славянами.
Исследование мое о них и мои положения уже напечатаны. Здесь я сообщу только о
ходе самого диспута. Он не был похож на ученый турнир М. П. Погодина и Н. И.
Костомарова, который происходил в Петербурге, помнится, в I860 году, по вопросу,
откуда были призваны варяго-русские князья. Это был диспут благотворительный,
если не ошибаюсь, с платою за вход в пользу бедных студентов. Чтобы придать ему
какую-нибудь приличную развязку, противники наперед условились в некоторых
взаимных уступках. От такого компромисса, не совсем согласного с научною точкою
зрения, наука на сей раз не понесла ущерба; так как обе противные теории
оказались потом несостоятельными. Не имея в виду никакого материального
благотворения, я просто пригласил научные силы города Москвы принять участие в
обсуждении важного историко-этнографического вопроса. Восемь ученых откликнулись
на мое приглашение и записались заранее.
Первым оппонентом выступил Н. А. Попов, профессор русской истории в Московском
университете. Едва он произнес несколько фраз, как мне стало ясно, что мои
хлопоты по возможности устранить от диспута возражателей не серьезных, бойких на
слова, но в сущнос611
ти возбуждающих одни пустые словопрения - эти хлопоты не увенчались успехом. Г.
Попов объявил, что он не намерен возражать на мои доводы, а хочет сделать
несколько общих замечаний. Затем он прочел приготовленную им речь. Она
представляла не что иное, как резкое, голословное осуждение всех моих
исследований о Руси, болгарах и гуннах, и ядовитые упреки в незнакомстве с
обширною литературою предмета. Но если г. Попов не имел ничего возразить
непосредственно против моих доказательств, то кто же его заставлял принимать
участие в диспуте? Я приглашал московских ученых обсуждать только известный
научный вопрос; а его непрошеное вмешательство с единственною целью в крайне
резкой форме заявить собранию о своем несочувствии всем моим изысканиям, в
данном случае было, по меньшей мере, странно и неуместно. Затем с удивлением
услыхал я о существовании какой-то обширной литературы по гуннскому вопросу;
тогда как, напротив, в европейской ученой литературе, после известных трудов
Амеде Тьери и Бера, мною цитованных, наступил совершенный недостаток подходящих
монографий, сколько-нибудь заслуживающих внимания. Но оказалось, что под
обширною литературою г. Попов разумел несколько мадьярских писателей. По
его словам, эти писатели, в особенности Гунфальви, прекрасно обработали и
бесповоротно решили вопрос о гуннах, прямые потомки которых суть не кто
иные, как трансильванские Секлеры. Казалось бы, если этот вопрос отлично
обработан, то стило только г. Попову воспользоваться сею обработкою, чтобы
уничтожить мои доводы. На деле, однако, ничего подобного не случилось. И как
скоро г. Попов, не удержавшись на почве разглагольствий, пустился в некоторые
подробности о моем реферате, то этим он только убедил в своей недостаточной
компетентности. Таковы, например, его уверения, что уже Тацит ясно и точно
указал место славян в Европе, или что гуннский напиток комос есть не что иное,
как кумыс. (Заметьте, что этот камос приготовлялся из ячменя.) Свою
обвинительную речь г. Попов
закончил предположением, что в дальнейших моих исследованиях, вероятно, авары,
хазары и другие народы также окажутся славянами.
На эту странную речь пришлось, конечно, отвечать. Я позволил себе иронический,
надеюсь, впрочем, довольно сдержанный тон, и, главным образом, высказал
удивление тому, что профессор русской истории в вопросах истории славянской
вместо непосредственного изучения источников руководствуется несколькими
тенденциозными мадьярскими воззрениями. Я даже сомневаюсь в том, чтобы г. Попов
действительно читал тех мадьярских писателей, на которых он ссылался с таким
апломбом. В последнее время теория гуннского происхождения секлеров не только не
господствует более в мадьярской литературе, а напротив, сколько мне известно,
почти разрушена, и преимущественно вышеназванным Гунфальви. Вообще, мнение о
своем происхождении от гуннов мадьярские ученые уже не повторяют с прежнею
уверенностью, и вопрос о гуннской народности даже их самих начал ставить в
недоумение1.
После моего ответа, г. Попов не унялся: он снова начал разглагольствовать о моем
реферате вообще, и все в той же нецивилизованной форме. Видя, что вместо
предложенного мною ученого диспута получается нечто совсем другое и что никто не
решается положить предел первобытному красноречию, я взял на себя прервать этот
шумный поток и протестовал против дальнейшего его
1Напомню еще, что моим исходным пунктом для пересмотра гуннского вопроса
послужил вопрос о болгарах, которому я посвятил целых два исследования,
помещенные выше. Там, например, рассмотрены почти все византийские писатели VIIX
вв., повествующие о гуннах, и указано то, что заслуживает внимания по
литературе этого предмета. Таким образом последнее рассуждение о гуннах явилось
естественным дополнением к моим исследованиям о болгарах. Но, по желанию моих
оппонентов, чтобы не осложнять диспута и не затруднять их предварительным и
точным ознакомлением с болгарским вопросом, как он у меня поставлен, между мною
и председателем отдела было условлено не касаться этого вопроса во время
диспута. Я полагаю, что г. Попов, подобно г. Ягичу, едва ли удосужился прочесть
эти исследования мои о болгарах.
течения. Надеюсь, предавая гласности все вышеизложенное, я не выхожу из своего
права, так как всякое публично сказанное слово считаю подлежащим ответственности
наравне с словом печатным. Не прибавляя никаких истолкований этого эпизода,
перехожу к следующим своим оппонентам, которые, по счастию, отнеслись к делу
иначе, так что диспут тотчас вышел из сферы личного препирательства и получил
научный характер.
Вторым возражателем взошел на кафедру профессор и филолог В. Ф. Миллер,
председательствовавший в том же заседании. Возражения его были обстоятельно
составлены и сгруппированы. Они распадались на три отдела: исторический,
этнографический и филологический. При обзоре некоторых византийских известий о
гуннах, он обратил внимание на так называемых Белых или азиатских гуннов,
отличавшихся от других более белым цветом кожи и красивою наружностью. С
этнографической стороны, он упирался на кочевой быт гуннов и на существование у
них шаманства, как на признаки их туранского происхождения. Но главное
возражение г. Миллер сосредоточил на стороне филологической. Он распространился
о том, что личные гуннские имена не заключают в себе ничего славянского и, по
всем признакам, принадлежат монголо-туркским языкам.
Указания источников на употреблявшиеся у гуннов слова мед и страва он старался
устранить, посредством предположения, что эти слова были ими заимствованы у
подчиненных славян; причем высказал сомнение, чтобы мед, как напиток,
существовал у гуннов-кочевников.
После моего ответа г. Миллеру, сделан небольшой перерыв. Затем третьим
оппонентом явился Ф. Е. Корш, также профессор и филолог. Составленные им
возражения, как оказалось, содержали в себе мног
...Закладка в соц.сетях
