Жанр: История
Начало Руси
...янно притекали в Восточную Европу" (стр.
319). Такое мое положение о своеобразном русском вкусе, с незапамятных времен
развивавшемся на греко-восточных образцах, очевидно, не нравится тем, которые не
признают за нашими предками более старой и более оригинальной гражданственности.
По их мнению, как Русское государство - не древнего и самобытного происхождения,
а создано западными пришельцами не ранее второй
548
половины IX века, так и старое русское искусство не имело какого-либо более
древнего начала и своеобразного характера, а явилось простым внешним подражанием
прежде Византии, потом западу. Это отрицание древнерусской самобытности, как мы
видим, доходит до того, что и начало нашему военному искусству будто бы положили
варяги, и христианство, и грамоту к нам ввели тоже варяги.
Обратимся к приведенным выше положениям "Очерков" о стиле суздальских храмов.
Во-первых, автор решительно говорит об архитектурных романских образцах, тогда
как в изложении подробностей никакой собственно романской архитектуры мы не
видим. Одноглавие не составляет какой-либо отличительной романской черты: оно
существует и в храмах чисто византийского типа. Относительно плана суздальских
церквей опять мы видим византийский или собственно византийско-киевский тип.
Нельзя сравнивать суздальские постройки с храмом св. Марка в Венеции, помимо
этой византийско-киевской архитектуры, которой он соответствует и по времени, и
по характеру стиля. Он такой же пятиглавый, как соборы Черниговский и
Новгородский (последний имеет шестую главу над вежею), а своими мозаиками
сближается с Киево-Софийским. В плане он несколько отступает от них; например,
имеет только одно алтарное полукружие, тогда как на Руси утвердилось
преимущественно тройное. Вообще св. Марк принадлежит к типу чисто византийскому,
а не романскому, хотя последний и возник на византийской основе. Далее, нельзя
говорить о каком-то западном влиянии, которое - может быть - через Смоленск,
Новгород и Псков проникло в северо-восточную Россию еще ранее Андрея
Боголюбского. Псков пока не играл значительной роли в сношении с Западом; а
храмы смоленские и новгородские той эпохи принадлежат к такому же византийскому
типу, как и киевские. В домонгольский период гражданственность Суздальской Руси
не была ниже Новгородской, особенно в деле зодчества: храмы суздальские
несравненно изящнее построены и украшены, нежели храмы новгородские. В течение
всего этого
периода Суздальский край находился под непосредственным влиянием киевской
гражданственности, и ростовско-владимирские храмы доказывают это лучше всего.
Автор "Очерков" начинает историю суздальского храмового зодчества с построек
Юрия Долгорукого и образцов для них ищет на западе, в романской архитектуре,
полагаясь на выводы названных выше сторонников романского влияния. Между тем в
книге моей (стр. 211) указан первоначальный образец для этого зодчества, именно
Успенский храм в Киево-Печерском монастыре. В сказании Печерского патерика о
построении сего последнего храма прямо говорится, что по его точному подобию
Владимир Мономах создал храм Богородицы в Ростове, в такую же высоту, ширину и
долготу, и велел расписать его теми же самыми иконами и на тех же самых местах.
А сын Мономаха, Юрий Долгорукий, во время своего княжения "в ту же меру"
построил Богородичный собор в Суздале. (Памятники Русской Литературы XII и XIII
веков. Изд. Яковлевым. С.-Пб. 1872, стр. CXXIII.) Это свидетельство, доселе
упускавшееся из виду, ясно указывает на то, что суздальское храмовое зодчество
возникло под непосредственным влиянием зодчества киевского. Росписание икон на
тех же самых местах подтверждает, что архитектурные здания были тождественны с
Киево-Печерским храмом. Разумеется, при дальнейшем развитии этого зодчества
происходили некоторые несущественные видоизменения и приспособления
первоначального образца.
Итак, вопрос о романском влиянии должен быть сведен не к архитектуре, а
собственно к наружной орнаментации и дугообразным порталам. Хотя в постройке
суздальских храмов и участвовали западные мастера, но они должны были вполне
подчиняться установившемуся греко-русскому типу; церковное разъединение наше с
западом, ревность к греческому обряду и высшая духовная власть, находившаяся в
руках Греков, препятствовали всякому отступлению от этого типа. Не забудем, что
сооружение данных храмов производилось под непосредственным наблюдением
епископов и вообще духовенства. Еще менее могло быть отступлений в украшении
внутренних стен, которое на севере состояло исключительно из фресковой
иконописи. Некоторая свобода могла быть предоставлена только наружным
украшениям. Действительно, художество воспользовалось этою долею свободы и
покрыло стены суздальских храмов затейливыми, по местам раскрашенными,
рельефами. В этих только украшениях и могло сказаться влияние западных мастеров,
но не в такой степени, как полагают поборники романского влияния. В данных
украшениях, несомненно, сказался и собственный русский вкус, как известно,
весьма наклонный к пестроте и затейливости. Оживленный спор между романистами и
византийцами по поводу суздальского стиля вообще начался с 1869 года, то есть с
Первого археологического съезда. Я внимательно следил за этим спором. Когда же
вышло сочинение Виолле-ле-Дюка, то для меня было очень важно, что такой знаток
романской архитектуры, и по своему положению лицо беспристрастное, не только не
усмотрел в суздальских орнаментах исключительно романского влияния, а напротив,
указал на присутствие художественного вкуса, развивавшегося преимущественно под
влиянием Византии и Востока. Впрочем, ученый архитектор вдался несколько в
другую крайность, то есть предоставил восточным элементам уже чрезмерное
преобладание. Притом введенный в заблуждение норманнскою теорией происхождения
Руси, он припутал еще и скандинавские элементы.
Считая проводниками романского влияния в Суздаль северно-русские города,
Смоленск и Новгород, автор "Очерков" не обратил внимания еще на другое
фактическое указание: на присутствие разных узорчатых порталов и раскрашенных с
позолотою наружных рельефов ("прилепов") в юго-западной Руси того времени. О них
говорит волынский летописец, сообщая нам подробности о построенной Даниилом
Романовичем на Холме церкви Иоанна Златоуста. В Галиции, скорее чем в Суздале,
могло сказаться западное влияние. Любопытно, однако, что приведенное летописцем
имя "хитреца", высекавшего узоры на камне (Авдий), совсем не указывает на
западное происхождение. Конечно, и там изящный Холмский
храм не был каким-либо нововведением, а явился результатом долгого
предшествовавшего развития художеств. Тот же летописец, по поводу татарского
нашествия, говорит о большом количестве русских мастеров всякого рода. Так
называемые обронные, то есть скульптурные украшения не были совершенною новостью
на Руси ни в Суздале, ни в Холме. Они не чужды и древнекиевским орнаментам, на
что указывают рельефы Ярославовой гробницы и некоторые другие фрагменты с
высеченными на камне фигурами животных и людей. Звериным мотивам Дмитровского
собора предшествовали таковые же мотивы киево-софийских фресок. В "Очерках", в
примечании 94-м, как доказательство немецкой народности строителей Дмитровского
собора и сильного немецкого влияния на его обронные украшения, указаны "те орлы,
которые мы видим в числе его орнаментов и которые при Фридрихе I введены были в
герб западных императоров". По этому поводу заметим, что орел является и гербом
Галицкого княжения, судя по известию той же Волынской летописи. Она говорит, что
наверху каменной башни, воздвигнутой Даниилом близ Холма, стоял изваянный из
камня орел, и, по-видимому, двуглавый. Такой, именно двуглавый, орел
свидетельствует опять о происхождении герба из Византии, хотя к Галичу Германия
была бы еще ближе.
Что касается до мастеров в Суздальском крае, то поборники преобладавшего
западного влияния обыкновенно приводят свидетельства летописи над 1194 годом по
поводу обновления собора в городе Суздале. Епископ Иоанн не искал мастеров из
немцев, а нашел своих: одни лили олово, другие им покрывали кровлю, третьи
белили стены известью. Но здесь говорится о мастерах-техниках, о штукатурах и
литейщиках. Каменные постройки на нашем севере начались собственно с
христианских храмов, а в техническом отношении там мы, несомненно, должны были
кое-чему поучиться у немцев, между прочим искусству каменной резьбы, особенно
человеческих фигур. Но вопрос идет о стиле и орнаментах; а это не одно и то же.
Я нисколько не исключаю некоторого романского влияния на суздальские прилепы и
прямо
указываю в своей книге на участие западных мастеров в суздальских постройках
(особенно Андрея Боголюбского). Мое главное положение состоит в том, что
владими-ро-суздальский архитектурный стиль есть дальнейшее развитие византийскокиевского,
его непосредственное продолжение; что в суздальской орнаментации
наряду с романским влиянием сказался своеобразный русский вкус, и проявились
многие своеобразные мотивы, напоминающие более восточный, чем западный пошиб.
Собственно архитектурный стиль развивался не из романского, а параллельно с ним;
тот и другой имел византийскую основу, но суздальский к ней ближе, чем
романский. Только варварское татарское иго воспрепятствовало дальнейшему
самобытному развитию изящного русского стиля на нашем северо-востоке.
Приведенная "Очерками" в числе своих авторитетов анонимная брошюра,
озаглавленная "Виолле-ле-Дюк и архитектура в России", является крайнею степенью
романизма в данном споре и полным отрицанием самобытных черт в древнерусском
художестве. Но брошюра эта сама исполнена фактических промахов, начиная с того,
что Ярослав соорудил церковь св. Софии в Киеве будто бы "по образцу храма
Юстиниана в Константинополе" (стр. 4). Известно, что Киево-Софийский собор
принадлежит иному, более позднему византийскому типу, чем Константинопольская
София. Почти такая же неточность повторяется на следующей странице относительно
Черниговского собора, в котором были галереи для женщин, будто бы не
встречающиеся в других русских храмах. Хоры или галереи для женщин существуют и
в суздальских храмах, но обыкновенно они ограничиваются там одною западною
стороною, подобно некоторым византийским церквам близкого к той эпохи периода.
При сравнении суздальских храмов с киево-черниговскими, автор брошюры упустил из
виду, например, Успенский храм черниговского Елецкого монастыря, который в
архитектурном отношении может служить одним из звеньев, связующих ростовскосуздальский
стиль с киево-чер-ниговским. Далее говорится, будто "области Ростова
и Суздаля, покрытые в те отдаленные времена дремучими
лесами и непроходимыми болотами, не имели почти никаких сношений с востоком"
(стр. 6). Это противоречит не только арабским свидетельствам и арабским монетам,
но даже нашим летописям. Болота и леса не мешали сообщениям по водному Волжскому
пути (к тому же сношения и связи русского племени с востоком начались, конечно,
не с X века, а еще в те времена, когда русское или Роксаланское племя соседило с
Боспорским царством и прикавказскими народами. Далее, будто бы "в Ростовской
земле до XIII века находился всего один монастырь" (стр. 7), тогда как только
известных нам монастырей можно насчитать около десятка. "Тип самого здания
владимирского Успенского собора был избран совершенно противоположным
византийскому" (ibid). Этот тип, как известно, общий ростовско-суздальским
храмам, а что послужило им непосредственным образцом, мы указали выше; да и без
этого указания один поверхностный взгляд на планы и разрезы здания убеждает в
византийско-киевских образцах. "Великий князь Всеволод обратился (за
строителями) к Фридриху I, находившемуся с ним в близких сношениях после того,
как последний приютил сына его, Владимира, и помог ему снова овладеть княжеством
Галицким" (стр. 17). В этих немногих словах находим целый ряд неточностей. Вопервых,
едва ли Фридрих Барбарусса имеет какое-либо отношение к Дмитровскому
собору, о котором летопись упоминает спустя семь лет после его смерти. Владимир
был племянник, а не сын Всеволода III. "Близкие сношения" между Всеволодом и
Фридрихом не могли возникнуть вследствие услуги, оказанной последним Владимиру:
она случилась в тот момент, когда император собирался в крестовый поход;
действительно, он вскоре отправился и погиб в этом походе. Наоборот, Фридрих
радушно принял беглеца Владимира, потому что прежде того находился в дружеских
отношениях со Всеволодом. Помянутое выше свидетельство летописи под 1194 годом
заставляет предполагать, что Всеволод мог уже найти у себя дома мастеров для
постройки Дмитровского собора. Несколько позднейший по времени Юрьевский собор и
его роскошное обронное узорочье даже некоторыми поборниками романизма при554
знаются за произведение русских мастеров. А не могла же эта русская
художественная школа образоваться вдруг, без долгого предварительного развития.
Вообще, рассказ об обращении Всеволода к Фридриху и о посылке сим последним
строителей не основан ни на каких данных. Не продолжаем далее выписок,
обнаруживающих разлад помянутой брошюры с точными фактами. Автор "Очерков"
положился на выводы этой полемической брошюры, очевидно, без особой критики.
VI
Заключительное слово о народности руссов и болгар1
В предыдущей статье ("Специальные труды по начальной русской истории") я
старался показать на некоторых специальных исторических трудах последнего
времени, в какие неизбежные противоречия с фактами и несомненными
свидетельствами впадают те исследователи начального периода нашей истории,
которые продолжают принимать за свой исходный пункт норманнскую теорию
происхождения Руси. Вот уже в течение десяти лет я веду постоянную, непрерывную
борьбу с этою искусственною теорией, которая, благодаря долговременному
господству в русской историографии, успела приобрести почти догматический
характер и многочисленных сторонников. К тому же на ее поддержку выступила и
племенная тенденция в лице ученых преимущественно немецкого происхождения.
Понятно, что при подобных условиях легкомысленно было бы думать, что с нею можно
раз навсегда покончить в один, в два приема. Нет, чтобы покончить с нею
основательно и бесповоротно, чтобы расчистить место более прочному, более
научному построению нашего исторического фундамента, нужно было вести возможно
энергичную и неустанную борьбу, нужно было отражать сыпавшиеся с разных сторон
возражения, замечания, недоумения и даже глумления. На1Из
Журн. М. Н. Пр. 1881. Май.
деюсь, соотечественники не упрекнут меня в том, чтоб я отступил перед этою
борьбою. Я имею доказательства, что варяго-русский вопрос, в 1871 году поднятый
мною вновь и на новых основаниях, пользуется несомненным вниманием русского
образованного общества; хотя некоторые поверхностные отзывы и пытались ославить
его скучным, надоевшим вопросом. Это внимание, помимо собственного, научного
интереса, служило мне немалым одобрением в помянутой борьбе. В настоящей своей
статье я желаю объяснить последний фазис вопроса, указать вообще на приемы моих
противников и прибавить еще несколько черт к сумме прежних своих доказательств.
Я много благодарен моим возражателям в том отношении, что они заставляли меня
вновь и вновь возвращаться к предмету, проверять свои основания и все более
углубляться в сущность вопроса. Благодаря тому, некоторые его стороны и
подробности, мало освещенные и недостаточно развитые в первых моих статьях,
впоследствии более уяснились и подвинулись в обработке, а некоторые соображения
и доказательства второстепенной важности подверглись поправкам или совсем
отброшены.
Между прочим в своих изысканиях о руссах я натолкнулся на болгарские племена,
обитавшие в Южной Руси, и счел необходимым пересмотр вопроса о болгарах. Этот
пересмотр привел меня к тому выводу, что болгаре, как и русь, были чистое
восточно-славянское племя. Тогда сделалось возможным отнести так называемую
славянскую параллель в названиях Днепровских порогов у Константина
Багрянородного именно к названиям какой-либо болгарской ветви. Уяснилось тогда
для меня отношение так называемых Черных Болгар к Руси Тмутраканской, и
сделалось возможным предположение, что русские письмена, найденные Кириллом и
Мефодием в Крыму, были не что иное, как письмена славяно-болгарские. Уяснилась
таким образом и связь начального русского христианства с греческими городами в
Тавриде. Далее, высказанное мною в первых статьях предположение, что
относительно сказания о призвании варягов-руси в летописях, дошедших до нас, мы
имеем дело с позднейшим искажен556
ным текстом и с какими-то позднейшими вставками - это предположение впоследствии
подверглось более тщательному обследованию. Конечный мой вывод был тот, что
басня о призвании трех варяжских князей, несомненно, была внесена уже в
первоначальный текст Повести временных лет самим игуменом Выдубецким
Сильвестром, который был автором этой повести, а не переписчиком ее (как
ошибочно думали, полагая сочинителем ее печерского инока Нестора, автора житий
игумена Феодосия и Бориса и Глеба). Начало басни о призвании варягов я отнес к
первой половине XI века, а развитие ее - ко второй половине, то есть к эпохе
сыновей и внуков Ингигерды. Потом в некоторых списках летописи, не ранее конца
XII века, русь, посылавшая послов к варягам, была спутана с самими варягами, и
тогда получился небывалый народ варяги-русь. Я указал и на самый процесс этого
искажения, именно в списках северо-восточных: утверждению такого искаженного
текста много способствовала наступившая эпоха татарского ига, эпоха упадка
древнерусской образованности и затемнения киевских преданий.
Такое позднейшее искажение первоначального летописного текста, такое смешение
варягов и руси в один народ невежественными переписчиками и сводчиками я
выставил краеугольным камнем всего здания норманнской системы происхождения
Руси, и пригласил моих противников опровергнуть прежде всего этот мои главный
вывод. Весьма любопытно то обстоятельство, что противники, несмотря на
многократные заявления с моей стороны, до сих пор тщательно обходили именно этот
основной пункт моей Роксаланской системы или стародавнего туземного
происхождения Руси. Даже наиболее почтенные из них в своих возражениях
приписывали мне такое мнение, будто самая легенда о призвании варягов "была
сочинена в Новгороде в XIII веке". При этом обыкновенно они ссылались на первые
мои статьи, неверно их перетолковывая и совсем игнорируя последующие, и именно
те, в которых основное мое положение об искажении текста развито наиболее.
Вообще от такого невнимания к новой постановке вопроса и к другим суще557
ственным моим основаниям полемика неизбежно должна была затянуться. Мне нередко
приходилось напоминать, что ответы на многие возражения уже даны в моих статьях;
что прежде, нежели повторять эти возражения, следовало опровергнуть мои ответы.
Я даже приходил иногда к убеждению, что противники не только не вникали в мои
доводы, но и просто не читали их толком или совсем не читали.
В особенности любопытны приемы норманистов по отношению к филологической стороне
вопроса. Если в первых моих статьях и были сделаны попытки дать иные объяснения
собственным именам, нежели давала норманнская система, то впоследствии, глубже
вникая в эту сторону, я убедился в полной несостоятельности современной
филологической науки точно и удовлетворительно объяснить нам древние личные
имена и географические названия; приглашал пока просто остановиться на факте
несомненного употребления большинства данных имен у восточных славян,
употребления, засвидетельствованного разнообразными источниками, и предлагал
только объяснения примерные, за исключением немногих случаев, относительно
которых высказал положительное заключение. Норманисты продолжали игнорировать
эту мою основную мысль и голословно присвоивать своей этимологии монополию
научности, несмотря на вопиющие натяжки и произвол своих объяснений.
Несостоятельность их филологии доказывается тем, что если они в подтверждение
своих толкований и ссылались на какие-то законы языка, то при сем никогда не
могли привести ни одного ясного, бесспорного закона, который мог бы точно и
фактически быть проверенным. А между тем им оставался неизвестным такой фактор,
как закон народного осмысления многих собственных имен, которых настоящий смысл
или давно утратился, или был непонятен по своему инородческому происхождению.
Кроме того, они злоупотребляли тою возможностью, которую представляет для
этимологических толкований общее арийское родство языков немецкого и славянского
корня.
Итак, никто из моих специальных возражателей, сколько-нибудь известных в
ученой литературе, не мо558
жет пожаловаться, чтоб он остался без ответа с моей стороны. В особенности это
относится к покойному Погодину и А. А. Кунику. Последние мои ответы были
представлены на рассуждения о варягах-руси того же петербургского академика
Куника, копенгагенского профессора Томсена и покойного нашего историка Соловьева
(см. выше). Кроме таких специальных противников, в нашей науке и литературе
последнего времени встречались и другие, которые, не принимая на себя
систематической полемики со мною, высказывались или вообще за норманнскую
систему, или прямо против меня, при удобном случае, мимоходом. Но так как их
мнения выражались большею частию или слишком отрывочно, или в голословной,
бездоказательной форме, то они почти не представляют материала для научной
полемики. Однако я не желал по возможности и таковых противников оставлять
совсем без ответа. (Последним доказательством тому служит моя предыдущая
статья.) В настоящее время представлю еще пример выставленных против меня
некоторых соображений, не выдерживающих фактической проверки.
На Казанском археологическом съезде 1877 года один весьма уважаемый мною ученый,
хотя и не безусловный сторонник норманнской теории, по поводу своего реферата "О
характере власти наших первых князей", высказал, между прочим, два возражения.
Против туземного их происхождения будто бы говорят следующие обстоятельства: 1)
на Руси не сохранилось народных легенд о божественном происхождении князей, как
это встречается у других народов, и 2) начальная хронология нашей летописи
достоверна, так как летописец пользовался какими-то старыми записями, что
подтверждается его сказанием о комете 912 года. (Возражения эти, хотя и не
вполне, напечатаны в "Известиях Четвертого археологического съезда" Казань,
1877, стр. 125- 127.) Случайно я не мог в то время ответить на эти возражения.
Отвечаю теперь. Легенды о божественном происхождении князей не везде сохранились
и у других народов. А главное, у кого мы будем искать сохранения таких легенд на
Руси? Они, конечно, могли принадле559
жать только к языческому периоду; а наш летописец-монах или игумен менее всего
расположен был передавать потомству мифологические басни. И если он, почему бы
то ни было, раз остановился на известном домысле о призвании князей из-за моря,
то, естественно, не желал и повторять такие легенды, которые противоречили бы
этому его излюбленному домыслу. Скорее всего подобная легенда могла сохраниться
в поэтических произведениях, проникнутых языческим мировоззрением. И она
действительно сохранилась. Слово о Полку Игореве прямо называет русских князей
потомками (внуками) Даждьбога. Поэт, конечно, не сам придумал такую генеалогию,
а взял ее из народных этнических сказаний. Мало вероятия, чтобы таковые
сказания остались совершенно неизвестными автору начальной летописи, игумну
Сильвестру; но он, повторяю, с своей точки зрения относился к подобной
генеалогии неприязненно, отрицательно. Что же касается до кометы 912 года, то
она менее всего может свидетельствовать в пользу каких-то современных ей русских
записок и достоверности летописной хронологии о варяжских князьях. Известно, что
образцом и главным источником начальной летописи служил славянский
перевод византийской хроники Амартола и его продолжателей. Из той же хроники
заимствовано также известие и о комете 912 г. (см. греческий текст в Учен.
Зап. Акад. Н., кн. VI, стр. 797). В русской летописи оно, конечно ошибкой,
отнесено к 911 году. Мы уверены, что многоуважаемый ученый (К. Н.
Бестужев-Рюмин) примет наше объяснение с обычными ему беспристрастием и
любовью к исторической истине.
Пользуюсь случаем прибавить кое-что к вопросу об источниках русского начального
летописца.
В прежних своих работах я уже указывал на результаты, которые получаются от
сравнения всех известий летописи о морских походах в Византию. Оказывается, что
известия о походах 865 и 941 гг. заимствованы ею буквально из хроники Амартола и
его продолжателей, и в них не упоминается о варягах. Известия о походах 907 и
944 гг. свои собственные, не заимствованные; они бас560
нословны и приплетают варягов. Наконец, известие о походе 1043 г. очевидно
самостоятельное, независимое от византийских хроник; оно отличается от них
подробностями, но сходно с ними указывает на участие наемных варягов. Таким
образом, это участие в данном морском походе является несомненным и
хронологически первым. А отсюда, от времен Владимира и Ярослава, от конца X и
первой половины XI века, летописец делал произвольное заключение о присутствии
варягов и в двух помянутых предыдущих походах, о которых он не имел
положительных, достоверных сведений (см. выше стр. 372-374). Я высказал
предположение, что наш летописец известие о походе 1043 года, конечно,
"почерпнул из рассказов стариков, современников самому событию". Это
предположение свое могу подтвердить и дополнить следующею догадкою, основанною
на сопоставлении разных свидетельств самой летописи. Под 1106 г. в ней
говорится: "престави
...Закладка в соц.сетях
