Жанр: История
Начало Руси
...ся Ян, старец добрый, жив лет 90; от него же аз многа
словеса слышах, еже и вписах в летописаньи семь; его же гроб есть в Печерском
монастыре в притворе". Этот старец был не кто иной, как знатный киевский боярин
Ян Вышатич, друг знаменитого игумена Феодосия Печерского. Автор летописи, игумен
Выдубецкий Сильвестр, вероятно, сам был печерским иноком при Феодосии, а потому
имел возможность нередко слышать рассказы Яна, когда тот посещал монастырь (а
м.б. он беседовал с Яном, уже будучи Выдубецким игуменом?). К рассказам Яна,
приводимым летописью, несомненно принадлежит пространное известие о волхвах в
Ростовской области под 1071 г., причем Ян Вышатич главным образом повествовал о
собственных подвигах. Если обратимся к неудачному походу Руси на Царьград в 1043
г., то увидим, во-первых, что тут не только подтверждается присутствие наемных
варягов, но и прямо указано на их антагонизм или несогласие с Русью; а вовторых,
явно прославляется Вы-шата, "отец Янев", в ущерб другим начальникам. Из
всех воевод только один Вышата не захотел покинуть 6000 руси, выброшенной бурею
на берег, и сказал мужественные слова: "аще жив буду, с ними, аще ли погибну,
561
то с дружиною". В этом известии нельзя не узнать того же источника, то есть Яна
Вышатича, который, очевидно, любил рассказать что-нибудь любопытное или
похвальное о себе и своем отце. Подробности похода 1043 г. он, конечно, слыхал
от отца Вышаты; но и сам Ян мог лично участвовать в том же походе, так как имел
уже 27 лет от роду.
Если мы ближе всмотримся в то обстоятельство, что, только благодаря старикам,
подобным Яну Вышатичу, летописец мог вести достоверное повествование с конца X
или начала XI века; что туземных исторических записей о русских событиях он не
имел ранее XI века (исключая некоторые договоры с греками), но еще более
убедимся в том, как шатки и ненадежны его известия о событиях IX века и какое
поле представлялось разного рода генеалогическим басням и тенденциозным
домыслам. Он, например, ровно ничего не знает, по крайней мере не говорит, о
великих походах Руси на восток, в Каспийское море, в первой половине X века; о
чем так громко повествуют арабские писатели.
В параллель с басней о призвании варяжских князей можно поставить в наших
летописях и другие сказания, сообщаемые еще более положительным тоном, но
фактически совершенно неверные, и даже целые документы. Бог весть на каких
основаниях сочиненные. Например, "Сказание о убиении Батыя во Угрех"
(Воскресенск. и Никоновск.) или "Рукописание Магнуша короля Свейского".
(Новогор. IV под 1347 г. Воскресенск. и Софийск. под 1352, Никоновская). Мало
того, в настоящее время на Валааме монахи покажут вам даже могилу этого Магнуса,
который будто бы здесь окончил свою жизнь православным иноком. Это так же, как в
наше время сочинили могилу Синеуса около Белозерска, а под Новгородом вы найдете
могилу Гостомысла. В недавнее время развалины каменной крепости в Старой Ладоге
стали именовать "Рюриковым Городищем"; хотя нет никаких свидетельств о древности
такого названия, и хотя летописи прямо свидетельствуют, что эта крепость
построена ладожским посадником Павлом при Владимире Мономахе, именно в 1116
году. Тем не менее можно иногда встретить ссылки
на подобные названия и могилы, как будто на какое-либо историческое
свидетельство.
Впрочем, опять повторяю, что не призвание трех иноземных князей (наставительный
домысел о начале княжеской власти как источнике гражданского порядка) считаю и
корнем или узлом всего вопроса и всей норманнской системы, а несомненное
искажение первоначального летописного текста, повлекшее за собою смешение
туземной Руси с заморскими варягами в один небывалый народ. Приглашаю своих
противников, и прежде всех достоуважаемого А. А. Куника, сосредоточиться на этом
пункте и сопоставлением всех существующих текстов опровергнуть это мое главное
положение.
Ввиду такого приглашения приведу вкратце мои доводы относительно позднейшего
искажения летописного текста, в котором первоначально Русь стояла на первом
месте во ряду народов, призывавших варяжских князей.
1) Новгородские летописи, начало которых до нас не дошло, несомненно заключали в
себе легенду о призвании князей. На это указывают: слова новгородских послов в
Швеции в 1611 году, отрывок из Иоакимовой летописи и Летописец патриарха
Никифора. Но в новгородских летописях Русь вместе с другими народами участвует в
призвании князей от заморских варягов (а не от варягов-русов), о чем
свидетельствуют тот же Иоакимовский отрывок, а главным образом Летописец
патриарха Никифора. Сей последний не только составлен в Новгороде, но и дошел до
нас в рукописи XIII века; следовательно, это самый старший из всех имеющихся
налицо летописных списков. А там ясно сказано: "Придоша Русь, Чюдь, Словене,
Кривичи к Варягом, реша: земля наша" и проч.
2) Древние (XII-XIV вв.) западнорусские списки начальной летописи, равно и самые
киевские списки, до нас не дошли. Но они имели текст легенды приблизительно в
том же виде, как и новгородские. Доказательством тому служат черпавшие из них
свои рассказы о Руси польские историки Длугош, Кромер, Меховский, Стрыйковской и
др. Историки эти сообщают, что трех варяжских князей призвал не кто другой, как
сама Русь или
собственно часть ее (nonnulae Ruthenorum nationes - у Длугоша). В особенности
для нас важно показание Стрыйковского, передающего подробно легенду о призвании
князей с цитатой из русских летописей. Он говорит, что русские летописи не
сообщают, кто были варяги, и предается по этому поводу разным домыслам, между
прочим, сближает варягов с ваграми славяне-балтийскими. (Вот когда уже начались
измышления славяно-балтийской теории!) Но замечательны следующие его слова:
"Летописцы русские, не зная, кто были варяги, прямо начинают свои хроники таким
образом: послаша Русь к Варягам, говоря "приходите княжить и владеть нами" и
проч. К тем же писателям XVI века, знакомым с русскими летописями и отделявшим
Русь от Варягов, принадлежит и Герберштейн.
3) В некоторых имеющихся списках Повести временных лет и, между прочим, в
старейших сохранились явные следы первоначальной, то есть Сильвестровой
редакции. Например, в Лаврентьевском, Ипатьевском, Троицком, Переяславском при
описании посольства за море сказано: "реша Русь, Чюдь, Словене, Кривичи и Весь:
земля наша" и проч. В других списках (например, Радзи-виловском) стоит: "реша
Руси, Чудь, Словене, Кривичи". Весьма вероятно, что именно эта ошибка какого-то
писца, сказавшего Руси вместо Русь, повторенная другими переписчиками, и
послужила одним из источников искаженного текста. Так как выходило, что послы,
отправленные к варягам, обращались с своей речью к Руси, то заключили об их
тождестве, и в некоторых летописных сводах получился небывалый народ варягирусь.
По отделении руси от призывающих народов, на первом месте в числе сих
народов осталась Чудь, чем и объясняется это странное первенство Чуди перед
славянами в деле призвания князей. (То же в сводах Софийском и Воскресенском.)
4) Когда Русь по ошибке и невежеству переписчиков отнесена была к Варягам, тогда
явились в тексте позднейшие вставки или глоссы, старавшиеся пояснить этих
непонятных варяго-руссов. Например: "сице бо звяхут ты Варагы Русь яко се другии
зовутся Свее, друзии Урмани,
Англяне, инии Готе". Или: "от тех прозвася Русская земля Новгородци, ти суть
людие Новгородцы от рода Варяжска, преже бо беша Словене" (по Лаврент. списку);
то есть: от варяг прозвались Русскою землею Новгородцы; а эти Новгородцы, будучи
варяжского рода, прежде были славянами - бессмыслица полная. Но если возьмем в
расчет Ипатьевский список, где в данном месте сказано только: "от тех варяг (то
есть от Рюрика с братьями) прозвася Русская земля", и сравним с одним предыдущим
местом летописи, то, может быть, доберемся и до происхождения этой глоссы. А
именно: "в лето 6360, индикта 15, наченшю Михаилу царствовати, начася прозывати
Русская земля. О сем бо уведахом яко при сем цари приходиша Русь на Царьград,
якоже пишет в летописании грецком". В этом первоначальном тексте довольно ясно
говорится, что Русская земля тогда-то, при Михаиле царе, стала впервые
прозываться, то есть впервые имя Руси встретилось в хронике Георгия Амартола по
поводу нападения на Царьград. А глоссатор понял это буквально, то есть что Русь
стала называться Русью только с того времени, к которому легенда приурочила свое
призвание варяжских князей. Выходило, таким образом, что имя Руси пришло к нам с
этими князьями, и тем более что (по указанной выше ошибке) послов посылали Чудь
и Славяне к Руси. Но рядом с подобными глоссами остались и другие, явно
противоречащие им выражения первоначальной редакции. Например: "Поляне яже
зовомая Русь"; или: "Словенск язык и русский один". Образчик позднейшего
искажения текста о призвании видим и на слове Весь. В некоторых списках она
занимает последнее место в ряду призывающих народов, а в других обратилась в
слово вси или вся и отнесена то к предыдущему слову ("Кривичи вси"), то к
последующему ("вся земля наша"). Следовательно, названия первого народа мнимой
федерации (Русь) и последнего (Весь) подверглись отделению от этой федерации,
искажению и вообще путанице.
5) Те же польские историки указывают на другой факт искажения в первоначальном
тексте, именно на Оскольда и Дира, которые являются у них туземными
князьями, потомками мифического Кия, что гораздо естественнее и сообразнее с
ходом рассказа. (Нечто подобное видим в Степен кн., Никоновс. лет. и Русск.
хронографе в Изборнике А. Попова.) Все это указывает на разнообразие, на
варианты летописного текста. Наконец, если бы в первоначальном тексте легенды
прямо и положительно говорилось, что Русь принадлежала к варягам, то не могло бы
явиться и весьма разнообразного толкования имени Руси по свидетельству польских
историков и некоторых русских летописей. Кроме домысла о происхождении ее от
варягов, приводилось до шести следующих толкований: 1) от Руса, брата Чеху и
Леху; 2) от сарматского народа Роксалан; 3) от города Русы; 4) от русых волос;
5) от слова рассеяния; 6) от реки Русы или Рось.
Надеюсь, что все приведенные мною ссылки и указания суть факты, которые каждый
может проверить. А затем приглашаю опровергнуть те выводы, которые я делаю на
основании этих факторов.
Изыскания о начале Руси, как я сказал, натолкнули меня, между прочим, на вопрос
о народности древних болгар. А пересмотр этого вопроса привел меня к тому
убеждению, что прежнее его решение было основано на явных недоразумениях, и
предвзятых толкованиях. Та же немецкая наука, которая построила норманнскую
систему Руси, усмотрела в болгарах какое-то туранское происхождение. Против нее
восстал было Венелин. Но Шафарик, находившийся под непосредственным влиянием
этой науки, своим авторитетом освятил мнение немцев; а за ним и западные, и наши
слависты начали повторять это мнение как бы какую-то, в самом деле, научную
истину. В действительности никто из них, положительно никто, не занялся этим
вопросом специально и не обследовал его со всех сторон. Тем не менее некоторые
из них, в особенности гг. Макушев и Ягич, заодно с А. А. Куником, весьма
враждебно отнеслись к моему исследованию о происхождении болгар. Между тем до
сих пор последователи туранской теории сами еще не уста566
новили твердого, определенного мнения об этом происхождении: большая часть их,
вслед за Шафариком, видит в болгарах чудское или финское племя, а некоторые
усматривают в них турецкую расу. Г. Куник построил даже особую теорию чувашскотатарского
их происхождения. Главным орудием подобных имен, которые не поддаются
никаким строго научным объяснениям, а обыкновенно вздергиваются на
этимологическую дыбу (любимое выражение наших норманистов), благодаря которой и
получаются желаемые результаты. Любопытно при этом, что люди, не знающие финских
или татарских языков, смело относят данные имена к тому или другому из этих
языков.
Немалое влияние имеет в этом вопросе то обстоятельство, что наши университетские
слависты - собственно специалисты по славянским наречиям, а не по славянской
истории. Кафедра славянская большею частию у нас так поставлена, что история
славян как бы для нее необязательна, а обязательны только их наречия. Еще менее
можем ожидать строго научной, беспристрастной обработки древнеславянской истории
от наших академиков-немцев. Поэтому и не удивительно, что древнейшая история
славянства еще не имеет под собою твердо установленной почвы и слишком далеко
отстала от той степени обработки, какою пользуется в науке начальная история
племени германского.
По поводу болгар я уже имел случай отвечать гг. Макушеву и Кунику. (См. выше "К
вопросу о болгарах".) Г. Ягичу отвечать было нечего, потому что его немецкое
издание Archiv fur Slavische Philologie при всяком удобном случае резко, но
голословно высказывало свое несочувствие моим исследованиям о руси и болгарах.
Другое дело, если бы г. Ягич попытался что-нибудь в этих исследованиях
опровергнуть систематически, научным образом. Но так как, будучи филологом и
отчасти этнографом, он менее всего историк славянства, то собственно нельзя и
ожидать от него подобных опровержений.
Между тем недостаток Исторической почвы, недостаток историко-критического метода
по отношению к древней истории славянства со стороны славистов-профессо567
ров, как мы видим, отражается и на их учениках, то есть на тех молодых ученых,
которые посвящают свои труды какому-либо отделу именно из этой древней
славянской истории.
Перед нами, например, два сочинения молодых ученых, относящиеся к балканским
славянам; одно: "Из истории древних болгар" М. Соколова. С.-Пб. 1879; другое:
"Известия Константина Багрянородного о сербах и хорватах" К. Грота. С.-Пб. 1880.
Оба сочинения удостоены награждения золотой медалью от С.-Петербургского
университета. Награда заслуженная: от молодых ученых невозможно и требовать
более основательного знакомства с источниками и литературою предмета; нельзя
также требовать от них вполне самостоятельного и зрелого критического отношения
к этой литературе. Отдавая должную им справедливость вообще, мы остановимся
только на том, как они отнеслись к вопросу о болгарской народности.
Преимущественно укажем на сочинение г. Соколова, которое специально посвящено
болгарам; оно распадается на две половины: "Образование болгарской
национальности" и "Принятие христианства болгарскими славянами".
Казалось бы, что сочинение, наполовину посвященное вопросу о национальности
болгар, должно было отнестись к нему с особым тщанием, рассмотреть новую
постановку этого вопроса и взвесить ее доводы. Ничуть не бывало. Тут мы видим
повторение все тех же приемов и натяжек, которые так запутали и затемнили
вопрос. Перечисляется масса славянских племен, поселившихся в восточной половине
Балканского полуострова, с их именами и местами жительства, и эти племена
трактуются отдельно от болгар, как бы существовавшие там до их прихода (57-58).
А между тем источники упоминают об этих славянских племенах уже после водворения
Аспаруховых болгар, и нет никаких данных утверждать, чтоб это не были племена
именно болгарские. И те семь славянских родов, которые нашел там Аспарух (точее
Есперик), кроме сербов (или северян), были, вероятнее всего, болгары,
переселение которых за Дунай совершалось в течение, по крайней мере, двух
столетий до Аспаруха.
Сам автор соглашается, что кутургуры, поселившиеся во Фракии при Юстиниане, были
болгары; что сии последние появились за Дунаем еще ранее, в V веке; что с того
времени не прекращалось их движение в эту сторону (стр. 40 и далее). Но в то же
время автор продолжает исходным пунктом для болгарской истории считать легенду о
Курате и его пяти сыновьях, относимых к VII веку, и без всяких доказательств
выдавать эту легенду за исторический факт. Нельзя же принять за серьезное
возражение мне и за доказательство ее историчности предположение, что "в их
(Никифора и Феофана) изложении сохранились следы близости к событию автора того
источника, которым они пользовались" (76). И это единственное возражение,
которое я встретил у г. Соколова на исследование мое о болгарах. Впрочем, он
упоминает обо мне еще раз, заметив, что я свое мнение о воинственности славян
заимствовал у г. Дринова (91). Между тем моя борьба с антиславистами появилась в
печати, если не ошибаюсь, двумя годами ранее диссертации г. Дринова, который
притом в своей диссертации и в отношении болгар принадлежит также к
антиславистам. Г. Соколов добавляет при этом: "Достаточно подробное опровержение
теории Иловайского сделал Макушев в рецензии на книгу Иречка" (об этом
опровержении г. Макушева, поверхностном и голословном, см. мой ответ выше). Я
даже полагаю, что г. Соколов прочел только рецензию г. Макушева, но моего
исследования, вероятно, не читал.
"Что касается национальности болгар, то в настоящее время можно считать
окончательно доказанным, к какой группе народов они принадлежали" - говорит г.
Соколов (89). И тут же из дальнейшего развития этого положения мы видим, что
ничего не только окончательно не доказано, а напротив, сами антислависты
распадаются на две категории: одни относят болгар к чудской или финской группе,
а другие - к тюркской. Г. Соколов склоняется к последней. Затем следуют обычные
измышления против арийской народности болгар, как-то: "конный, воинственный
народ со многими обычаями, свойственными только азиатским народам турецкотатарского
племени"; "креп569
кая военная организация, развитое военное искусство и сильная монархическая
власть", и все это противополагается "мягким нравам славян", отсутствию у них
"военной, государственной организации". Отсталость и ненаучность подобных
доводов я уже объяснял не раз и не буду вновь о них распространяться. Тут все
произвольно и гадательно. Откуда, например, из каких источников взято это
положение о сильной монархической власти у болгар еще в то время, когда они
появились на пределах Византийской империи? И чем она была сильнее княжеской
власти у русских и других славян? Что это за смешение всех славян того времени в
один мирный, оседлый, пеший народ? История застает славян на пространстве от
Адриатического моря до Волги, в горных и степных местах, по берегам морей и
внутри континента, в соседстве с дикими и культурными народами, и все это будто
имело одни обычаи, один склад жизни, одно политическое состояние и т.д.? Откуда
это гадание, что именно восточные славяне, пришедшие прямо из черноморских
степей, не могли явиться народом грубым, склонным к грабежу и разорению чужих
земель? Произвол во всех этих доводах слишком очевиден, чтоб иметь притязание на
какое-нибудь научное значение.
В своих исследованиях я, надеюсь, ясно показал, что, говоря о нравах и обычаях,
наивно было бы смешивать вопрос о степени и характере культуры с вопросом о
народности, что остатки кочевого быта не могут служить признаками исключительно
туранского происхождения, и т. п.
Верх совершенства в приемах антиславистов составляют те гадания, посредством
которых они пытаются объяснить быстрое и совершенно непонятное превращение
болгар в славян уже в IX веке. Вот эти гадания: "Влияние славян на болгар
началось ранее их переселения за Дунай"; "очень может быть, что в Аспаруховой
орде был элемент славянский". "Болгарский элемент несомненно продолжал
существовать и после крещения болгар - в Добрудже, удобной для пастбищ коней,
где положение их было изолировано". "Орда Аспаруха была не очень многочисленная,
не могла довольствоваться соб570
ственными силами и для борьбы с греками употребляла покоренных славян" (93-94).
В наше время исторической критики как-то совестно вести борьбу с такими наивными
приемами; их несостоятельность должна бросаться в глаза даже всякому, не
посвященному в дело науки и обладающему только здравым смыслом. Чтобы спасти
мнимое туранство болгар, оказывается необходимым прибегнуть к таким
произвольным, ни на каких исторических свидетельствах не основанным гаданиям,
как малочисленность болгар и присутствие славян в какой-то болгарской орде еще
прежде ее переселения за Дунай. Оказывается, что этот грозный, воинственный
болгарский народ был так слаб, что покорил себе балканских славян с помощью
невоинственных, покоренных славян, неизвестно откуда взявшихся и к какой ветви
принадлежавших. Оказывается, что этот энергический, господствующий над славянами
народ, снабженный сильною монархическою властью и военно-государственною
организацией, не устоял перед кротким, покоренным племенем и быстро растаял;
причем принял его язык, и так основательно, что не оставил в этом языке никаких
своих следов. А что это за болгары, сохранившие свою татарскую национальность в
Добрудже? На каких источниках это основано? И куда же исчезла эта якобы
сохранившаяся там народность? Совершенно несправедливо также ссылаться на
принятие христианства в оправдание такого превращения. Христианство тут ни при
чем. Угры также покорили славян, поселились между ними, крестились (сначала
также по византийскому обряду), однако не утратили своего языка и народности.
Вообще таких примеров нет, чтобы какой-либо господствующий народ быстро утратил
свой язык, приняв христианство. Одним словом, тут мы встречаем полное неведение
основных, элементарных законов исторической жизни народов и государств,
совершенное неведение законов вымирания старых языков или образования новых.
Ничего подобного нигде история нам не представляет.
Обращу внимание еще на следующее: Рядом с произвольным предположением о
малочисленности болгар ставится еще другое произвольное пред571
положение о том, что они ославянились не так быстро; что от VII века (времени их
окончательного водворения за Дунаем) до IX века (времени крещения и славянской
письменности) прошло около двух веков. И этот срок все-таки небывалый для
превращения господствующего энергического племени в покоренное, притом якобы
вялое, пассивное племя, дотоле ничем себя не заявившее и никакою культурою не
обладавшее. Но не замечают еще при этом следующего промаха. Доказательства
неславянства болгар, на основании их варварских нравов, сгруппированные
Шафариком (на которого ссылаются), взяты преимущественно из войн Крума с
Византией и из Ответов папы Николая I в 866 г. В эпоху же своего крещения (около
860 г.) болгары пользуются славянскою грамотой и вообще являются уже чистыми
славянами. Итак, если взять в расчет варварство болгар во время Крума, то для
превращения их в славян получится каких-нибудь пятьдесят лет. А если принять во
внимание указание на варварские превращения болгар в славян не только времени не
останется, а первые продолжали оставаться болгарами, то есть самими собою, так
сказать, вне всяких сроков. Одним словом, со всех сторон такие вопиющие
противоречия, такое отсутствие смысла, что говорить после того о каком-то
туранстве болгарских личных имен, прибегая при этом к греческой транскрипции и
всякого рода натяжкам, и искать поддержки этому туранству в этимологических
домыслах - просто недостойно людей, занимающихся наукою1. Вообще, в виду
выставленного мною на передний план положения о невозможности помянутого
превращения болгар в славян при данных условиях, заниматься всякого рода иными
аргументами, вроде некоторых личных имен и некоторых обычаев - я в настоящее
время считаю не более как толчением воды, простым делом самолюбия или
национального пристрастия со стороны корифеев туранских теорий. Считаю долгом
1В высшей степени ненаучно и ссылаться на непонятные речения в известной Росписи
болгарских князей (найденной А. Поповым) как на признак туранства болгар; прежде
следовало разъяснить эти речения, а потом еще доказать их принадлежность
болгарскому языку.
оговориться при этом, что книгою г. Соколова я пользуюсь как новым случаем
указать на полный недостаток научных историко-критических приемов той школы, к
которой он принадлежит относительно данного вопроса. От него, как начинающего
молодого ученого, нельзя еще требовать полной самостоятельности и критической
зрелости в подобных вопросах. Я имею в виду собственно тех, кого он повторяет.
Нельзя не заметить, что в вопросах о неславянстве руси и болгар петербургская
университетская наука находится под непосредственным влиянием С.-Петербургской
академии наук и главным образом А. А. Куника. По крайней мере, я постоянно
встречаюсь со ссылками на него в статьях и книгах петербургских молодых и
немолодых ученых, как скоро речь заходит о древней Руси и болгарах. (К ним
принадлежит и г. Соколов.)
Относительно названного выше сочинения г. К. Грота я должен отдать
справедливость его изысканиям о Сербах и Хорватах. Тут можно было бы сделать
только кое-какие замечания второстепенной важности. Но одно из приложений к
своей книге он посвятил Болгарам, где касается вопроса о их народности. При этом
он почти буквально, только вкратце, повторяет те же доводы и те же положения,
какие предлагает г. Соколов. От г. Грота, конечно, также нельзя еще требовать
самостоятельности в этом случае и критического отношения к туранской теории
своих руководителей.
Итак, я обвиняю своих противников по данным вопросам в сильном недостатке
истинных критических приемов, в занятиях мелочами, вообще предметами, не
имеющими серьезного значения, и в упущении из виду главных и важнейших сторон.
Так, в вопросе о Руси я приглашал их прежде всего объяснить, как и куда
бесследно пропал сильный Роксаланский народ и филологически опровергнуть, что
первая половина его имени тождественна с названием Рось; затем приглашал
доказать, что уже первоначальный летописный текст заключал в себе смешение
Варягов с Русью в один народ, а далее доказать возможность того, чтобы целая
федерация разноплеменных народов призвала откуда-то из-за моря чуждый на573
род для господства над собою. Точно так же в вопросе о Болгарах прежде всего им
...Закладка в соц.сетях
