Жанр: История
Мятеж
...интересами, нуждами. Можно взять и чужими, но докажи ей сначала, убеди, что не чужие
это, а собственные ее интересы. Тогда поймет.
Потом, в-четвертых.
Глянь на лица, всем в глаза, улови нужные слова, учуй по движеньям, пойми
непременно и то, как передать, как сказать этой толпе слова свои и мысли, - чтобы дошли
они к ней, проникли в сердцевину, как в мозг кинжал.
Если в тон не попал - пропало дело: слова в пространство умчатся, как птицы. В
каждую толпу только те вонзай слова, которых она ждет, которые поймет, которые
единственны, незаменимы. Других не надо. Другие - для другого времени и места, для
другой толпы.
А вот тебе пятый совет, вовсе неожиданный:
- Польсти: з д е с ь это надо!
Не забывай того, что волнуется перед тобой не рабочая масса, которой можно и надо
прямо в глаза сказать серьезную, суровую правду, - там ее поймут. И пусть будет от того
стократ тяжелей, но им враз нельзя не сказать эту горькую правду. Крепостная толпа - не
такая. Эту с р а з у правдой суровой не возьмешь.
Ты скажешь эту правду, скажешь всю, но не сразу - потом. Скажешь тогда, когда их
мысли и сердца будут обмаслены медом лести, когда гладко сможет войти к ним правда -
жесткая, сухая, колючая. Они ее смогут принять только незаметно для себя, как больной -
лекарство в пилюле. Для т а к о г о конца, для своей цели - примени и это средство:
нужную дозу лести. И оно пойдет на пользу, искупится, окупится. Само по себе ни одно
средство ни хорошо, ни плохо, оно оценивается только по достигнутым результатам. Не
слюнявь, иди к цели. Ты скажи мятежникам такое, ч т о они любят слушать, от чего тают
их сердца, от чего опадает их гнев, расползается-ширится доверчивость, пропадает
подозрительность, настороженность, недоверие к тебе и твоему делу. А тогда - бери
голыми руками. Знаешь - как следователь: он сначала вопросами пятого порядка отвлечет
и усыпит твою бдительность и недоверчивость, а потом, когда распояшешься и
обмякнешь, - сам скажешь начистоту, если сам ты не кремневый. А какая же толпа -
кремневая? Буйство - это не сила, буйство только разгул страстей.
Вот тебе все советы.
В последних, так сказать, на разлуку только два слова: когда не помогают никакие
меры и средства, все испытано, все отведано и все - безуспешно, - сойди с трибуны, с
бочки, с ящика, все равно с чего, сойди так же смело, как вошел сюда. Если быть концу -
значит, надо его взять таким, как лучше нельзя. Погибая под кулаками и прикладами,
помирай агитационно! Так умри, чтобы и от смерти твоей была польза.
Умереть по-собачьи, с визгом, трепетом и мольбами - вредно.
Умирай хорошо. Наберись сил, все выверни из нутра своего, все мобилизуй у себя - и в
мозгах и в сердце, не жалей, что много растратишь энергии, - это ведь твоя последняя
мобилизация! Умри хорошо...
Больше нечего сказать. Все.
Мы с Мамелюком в мятежном потоке. Окружили нас тесной, ревущей, зычно гудущей
толпой. Вот они, рядом... И с какой беспредельной злобой, исподлобья взглядывает на нас
угрюмый Букин, как лукаво, ненадежно ухмыляется Чеусов под пышными усами, как
хитро сверкают перламутровые караваевские глазки... Куда ни глянь - угроза.
Мы в пучине разгневанной стихии... Вот, подхватит сейчас и помчит нас, как легкие
щепки на гребнях бушующих волн.
- Товарищи! Нам командующий фронтом приказал идти сюда и говорить с вами. Ваши
и наши представители вчера на заседании договорились по всем вопросам, которые
волновали крепость. Эти решения мы сообщили центру и имеем оттуда ответ. О
результатах вчерашнего совещания и об ответе центра и будет теперь наша речь. Не
станем выхватывать отдельные мелочи и спорить по ним. Я прошу сделать так: один за
другим, последовательно, я переберу все вопросы вчерашнего заседания, расскажу, как и
что мы по каждому из них решили, как на каждый вопрос отозвался Ташкент и что теперь
приказывает вам и нам делать... Первый вопрос заключается в следующем...
И я рассказал им, в чем дело. За первым вопросом - второй, за вторым - третий...
Сначала, первые минуты, особенно трудно, галдели, не слушали, перебегали с места на
место, вызывающе бряцали оружием, смеялись громко промеж себя, харкали, крякали,
вскрикивали резко, всвистывали, ухали дико, презрительно, не слушая речь...
Но мчался, врезался в толпу поток таких волнующих заманчиво-притягательных слов:
- Продразверстка... Особотдел... Расстрелы... Переброска...
Просвистеть эти слова не было никому охоты - наоборот, захотелось всем слышать и
знать, во все вступиться.
"Надо слухнуть, чего там брехает", - видимо, каждый решил про себя.
И всего через пять или шесть минут такая восстановилась тишина, будто тут и не
тысячи стояли, а кучка в десять человек, и будто это вовсе не мятежная, гневная толпа, а
внимательные, близкие, приятели... И уже легко было говорить, крепко бодрило это
чуткое внимание притихшей толпы...
- Кто сказал, что вы против Советской власти? Как можете против Советской власти
идти вы, красные бойцы, чьими трупами усеяны и чьею политы кровью КопальскоЛепсинские
горы и равнины?! Это подлая ложь, что вы враги Советской власти. Вы ее
истинные друзья, потому что создана она на костях ваших братьев, красных героев, жизнь
отдавших за нее!
Это, разумеется, было верно. Два года изнурительной борьбы тому были порукой. Но
это же теперь, во дни мятежа, наполовину оказалось и неверно. Надо было отбросить,
забыть пока вторую половину вопроса и говорить только о первой, говорить только о
заслугах бойцов-семиреков, надо было взволновать одних, осрамить других, заставить
раздуматься третьих над тем, что они теперь вольно или невольно делают.
Тихо, недвижимо, в глубоком молчании застыла толпа, жадно ловила слова,
пронимавшие ее до сердца.
Я говорил уже второй час...
Вдруг на телегу вскочил Вуйчич:
- Товарищи... Срочно прекратить митинг... Роют окопы... Показались киргизские роты,
вооруженные пулеметами... И еще идут на крепость броневики!!!
Ахнула толпа. Вмиг, как сон, разлетелось молчание, и зазвенела она, загудела, заухала
тысячами криков, приказаний, команд...
За секунды перед тем спокойно стоявшая, она вдруг забесилась, как сумасшедшая,
заметалась в разные стороны...
- Пройдемте в боесовет, - сказал Чеусов.
Мы переглянулись с Мамелюком и, ничего не поняв, пошли сквозь мечущуюся в панике
массу красноармейцев...
Только вошли в помещение, как за нами вошел и Вуйчич.
- Ошибка оказалась, - заявил он, не глядя на нас. - Тревога-то ложная вышла... Никого
нет... Только зря напужали...
И криво, нехорошо ухмыльнулся.
Тут мы сразу поняли все.
Вожаки-мятежники сами устроили эту ложную тревогу. Им надо было сорвать митинг.
Они полагали, что в самом начале сорвет его сама толпа, которую перед тем они ловко
нашпиговали. Но толпа не сорвала - наоборот, она слушала сосредоточенно, внимательно,
серьезно.
И была опасность, что мы, представители военного совета, заговорим, "околдуем" эту
толпу, овладеем сначала ее вниманием, а потом, может быть, и расположеньем,
сочувствием...
Может быть, в т а к о м состоянии мы сумеем навязать ей, внимающей чутко толпе,
свои мысли, свою волю...
- Э, да тут грозная опасность, не зевай!
И главари порешили расшибить то впечатление, которое мы уже успели произвести,
они ловко оборвали митинг. Вспугнутая крепость похваталась за оружие, кинулась к
пулеметам, приготовилась встретить неведомого врага.
А когда оказалось, что тревога ложная, до того ли тут было, чтобы снова созывать
митинг и снова беседовать? Кому была охота... Так и сорвали. А мы сидим в боесовете и
скучно, тошнотворно обсуждаем какие-то вовсе второстепенные вопросы. Мы
недоумеваем: зачем теперь и кому мы сами тут нужны?
Скоро и это все объяснилось. За столом и вокруг стола народу сидело, стояло -
множество. Заседанье боесовета было летучее, наспех сколоченное - проще сказать,
подстроенное. Особенно суетливо и нервно вел себя Вуйчич: он то и дело выскакивал и
куда-то убегал. Потом минут через пятнадцать пришел вместе с Тегнерядновым, и оба
быстро протиснулись прямо к нам.
- А знаете, - обратился Вуйчич, - знаете про то, что красноармейцы требуют разнести
все советские учреждения? Они... они приказали нам вас арестовать... От имени всех
красноармейцев... да... арестовать...
Было совершенно очевидно, что "все красноармейцы" вовсе тут ни при чем - нас
арестовывала кучка негодяев. Но что ж поделать?
Я обратился к Чеусову:
- Это что ж, товарищ Чеусов, значит, и боесовет согласен на наш арест? Это с вашего
разрешенья?
- Нет...
Он смутился, явно растерялся:
- Мы ничего не знали... Это... это ничего неизвестно...
- Так вы спросите их, - указали мы Чеусову на Вуйчича и других.
Но Тегнеряднов крикнул:
- Ладно, довольно болтать, иди без разговоров!
И, зайдя сзади, нас кулаками и прикладами стали выталкивать в дверь. Чеусов и другие
- ни слова. Вся эта комедия разыграна была с ведома боесовета, и скрыть этого он не
сумел.
Вышли... Шли двором. Недоуменно смотрели на нас встречавшиеся красноармейцы -
видно было, что об аресте нашем большинство ничего не знает. Но не станешь же к ним
теперь обращаться за помощью. Пришли в казематку, протолкнули нас всех в узкую
полумрачную каморку. Там сидели уже ранее арестованных человек пятнадцать, все
больше политические работники дивизии и партшкольцы. В уголку, в самом конце
каморки, встретились пять дружков: Бочаров, Кравчук, Пацынко, Мамелюк и я.
- Плохо дело, ребята...
- Ни к черту не годится...
- Теперь возьмут еще человек пяток - десяток: в штадиве ничего не останется...
- И что только будет тогда...
- Да уж, без удержу...
- А удрать тут некуда?
Такой вели меж собой мы разговор.
Приподнимались по стене, ползали по грязному полу, обшаривали каморку...
- Можно всего ожидать...
- Конечно... от такой шпаны...
- Тш-ш-ш... тут у них, может, шпики сидят...
- Да, потише, ребята, - вишь, кто-то заглядывает в окно...
К решетчатому окну подошли несколько человек красноармейцев и заглянули, но вряд
ли что им было видно в казематном полумраке. И с этих пор, как заглянули двое, уже все
время подходили новые и тоже заглядывали - один другому, слышно, сообщал:
- Попались главари-то... сидят...
И, позванивая оружием снаружи, приникли к решетке, силились нас рассмотреть,
перешучивались, отмачивали словечки, иные слали проклятья, угрожали, обещая
недоброе.
Сидим мы, вполголоса поговариваем. О чем тут говорить, в такие минуты? Положенье
наше яснее ясного: в лапах у мятежников, в казематке, тронуться некуда, говорить не с
кем, просить нечего и не у кого - мы тут совершенно беспомощны. И самое большое, что
сможем сделать, - это умереть как следует, если уж к тому ведет дело.
Признаться, мы все ждали худого конца. И как его было не ждать? Если уж так легко
сорвали митинг и не возобновили его, если уж так легко взяли нас и посадили, - отчего ж
и не кончить нас столь же легко. Мы всецело у них в руках. Мы - да еще десяток в
штадиве - единственное им препятствие на пути к становлению с в о е й власти... В чем
же дело? Отчего не предположить что нас выведут и расстреляют. Разве сами мы, подняв
восстание, где-нибудь в белогвардейском стане и захватив белую головку, не можем
вгорячах "послать ее в штаб Духонина"? Конечно, можем. А тут еще такая необузданно
дикая толпа. И никаких принципов. Никакого, по существу, руководства. Отчего не
предположить? И мы ждали. Сам собою угас, прекратился разговор. Наши соседи тоже
притихли - верно, думали о том же, что и мы, того же ждали... В каморке мертвая тишь.
Чернел, сгущался полумрак. Я придвинулся к окошку, снял сапоги, протянулся,
примостился и, по привычке, вытащил клочок бумаги, вкривь и вкось начал записывать
свои мысли в столь необычном состоянии. Я не видел строк, писал наугад. Но хотелось
записать именно т е п е р ь, в самый этот редкостный момент жизни...
Так прошло часа два... Вдруг за дверью, в коридоре какая-то возня. Слышно, как быстро
подошли к нашей каморке несколько человек и о чем-то заговорили со стражей, - нас
оберегали двое с винтовками, стоявшие за дверью. Не то спрашивали, не то уговаривали,
не то бранились, - не разберешь. И тут же завизжала, растворилась тяжелая дверь. Чужой
голос зычно рявкнул во тьму каморки:
- Здесь Фурманов?
Мы замерли. Насторожили уши. Сразу у меня словно оторвалось сердце и упало. Во рту
будто полили холодными мятными каплями, дрогнула и задергалась нижняя губа
судорогой, как электрическим током, дернуло ноги и руки, взгляд застыл и впился в
дверь, откуда рявкнул голос, - все тело напряглось, застыло, окаменело.
Мы промолчали. А зычный голос снова:
- Фурманов здесь?
- Здесь, - отвечаю ему из темного угла и голосу стараюсь придать здоровую, крепкую
бодрость.
- Выходи...
- Куда?
- Выходи.
- Я босой.
- Все равно - выходи босой...
И вдруг нам всем стало ясно:
"Уводят расстреливать!"
Я на прощанье друзьям:
- Ведут кончать... Прощайте, ребята.
- Ну, что ты... это, верно, на допрос... - успокоил было Мамелюк. И Бочаров и Кравчук
что-то шепнули утешительное, а слабонервный Пацынко дрожал и в смертельном ужасе
ни слова не мог выговорить, только прижался к стене и как-то странно, страшно глядел
оттуда прямо мне в лицо, будто говорил: "Кончено... А за тобой и меня поведут..."
Но что же делать, что делать?
Я сжал руку первому Мамелюку:
- Прощай...
А в голове молнией мысль:
"Умереть надо хорошо... Надо умереть не трусом... Но как не хочется, о, как не хочется
умирать..."
- Я не пойду, - вдруг заявил я им неожиданно для себя самого. - Приведите когонибудь
из членов боеревкома - с ним пойду, а с вами без него не пойду...
Но в эту минуту произошло что-то странное. Мы видим, как эти пришедшие, что
столпились в просвете дверей, занервничали, заторопились, не стоят на месте... И вдруг
они опрометью кинулись из каземата... Мы ничего не понимали... А к дверям уж кто-то
торопился, мы слышали чьи-то новые шаги...
- Ба, Муратов...
Он мигом сорвал с носа пенсне, быстро проговорил:
- Товарищи, мы вас сейчас освободим.
- Как?.. Муратов... Как освободим?
- Так вот, сейчас выпустим...
Мы слушаем и не верим тому, что слышим.
- Каким образом, Муратов? Скажи!
- Потом, потом...
И он заторопился, ушел за дверь, а через минуту вернулся снова. Под стражей нас
вывели из каморки и повели в помещение боесовета. Боесовет заседал в полном составе.
- Пожалуйте с нами на заседанье, - нагло улыбаясь, заявил Чеусов.
Мы все еще путем ничего не понимали. Но решили держаться с достоинством:
- Какое заседанье? О чем нам совещаться?
- А, видите ли, это просто недоразумение... Вы извините, что так с вами вышло...
Боесовет совершенно этого не знал и сразу не мог приостановить, но вот... видите... как
только он обсудил - он тотчас же вас и выпустил... Вы извините, это просто
недоразумение...
Мы ему ни слова в ответ. Мы еще в те минуты ничего не знали толком, как и почему
нас освободили, мы это узнали только позже, у себя, в штадиве.
- Посовещаться надо относительно того, какой теперь власти оставаться в области.
- Отлично...
И мы уселись все за широкий стол. Они всю левую заняли часть, мы - правую, а
посередине - "представители комитета партии".
Открылось заседание.
Уж кстати надо сказать и о том, почему нас так скоро освободили. Не все члены
боесовета были настроены так буйственно, как Вуйчич, Букин, Караваев, Петров, не все
желали и добивались нашего расстрела. Между ними, главарями, не было полного ладу,
не существовало единого мнения. И вот, чтобы решить нашу судьбу, они решили созвать
представителей от всех тридцати с лишком крепостных рот, опросить их, и что скажут эти
представители, то и делать. И, как потом мы узнали, масса красноармейская значительно
поколеблена и разволнована была нашим выступлением на митинге, на некоторое время
была сагитирована и перестала видеть в нас "злейших врагов", а увидела людей, с
которыми может говорить и даже... договориться! Словом, когда собрались эти тридцать
- сорок пять представителей от рот, они все голосовали за немедленное наше
освобождение ("против" или "воздержалось" что-то двое или трое всего), за освобождение
и возобновление переговоров... "Активисты" боесовета, - так называли себя те, что были
настроены к нам непримиримо и добивались расстрела, - активисты были озадачены,
обозлены и раздавлены этим постановлением собравшихся. Так мы и решили, что это
именно они, активисты, в ту критическую минуту ворвались в каземат и хотели нас
сгоряча расстрелять, пока не успели освободить - а там разбирайся, когда дело будет
сделано! И как мы ни стремились узнать, кто же именно ворвался в каморку, - узнать не
могли. Поспешность, с которой они подбежали к двери, торопливость, с которой
требовали от меня выходить и следовать куда-то за ними, даже... босого, затем их
неожиданное, внезапное бегство, когда заслышали шаги Муратова и других с ним, шедших
нас освобождать, - все это говорит за правильность общего мнения о предполагавшейся
расправе с заключенными.
Но так или иначе - беда пока миновала.
Мы очутились на заседании боесовета.
Вновь и вновь стоит этот роковой вопрос - о власти.
Крепостники говорят:
- Мы вам предлагаем влиться... Теперь только мы настоящая власть... и даже мы приказ
об этом издали... Мы вам предлагаем... влить в наш боевой совет ваш военсовет...
- Вы предлагаете нелепость, - заявляем мы им. - Подумайте только, что из этого
выйдет: высшей властью считается власть крепости. Затем...
- Нет, не крепости одной, - отражают они удар, - тут и вы будете... Военсовет...
- От этого дело не меняется; вы же предлагаете нам "влиться", а это значит вот что:
существует г л а в н а я власть - это власть крепостная, и есть власть
в т о р о с т е п е н н а я - это та самая, что до сих пор была... И эта вторая растворилась в
первой... Но ведь эта вторая, "старая"-то власть, - вы понимаете ли и помните ли это,
товарищи, - она ведь и есть утвержденная центром...
- А что нам до того? - огрызаются крепостники.
- Как что? Да вы же республику семиреченскую создавать не будете? Так создавать,
чтобы она вовсе не связана была с Ташкентом, то есть с центром вообще?
- Конечно, нет...
- Так неужели вы думаете, что центр так-таки совершенно спокойно и отнесется к
тому, что здесь свергнута старая, им утвержденная власть, а образовалась новая, ему
незнакомая...
- Да мы же будем вместе...
- Э... нет, это не совсем вместе, когда вы предлагаете влиться... И он, Ташкент, знаете,
что может нам всем вместе пищик тогда поприжать - пошлет к черту, да и все тут... не
признает... а подчиняться не будем - и пристукнет, да...
Этакая логика, видимо, озадачила мятежников. Они не находили, что нам возразить. А
мы ловили момент - ловили, но помнили, что зарываться сразу не надо, и пока что были
готовы ограничиться на малом.
- Давайте вот так, - предложили мы им. - Военсовет - власть государственная, не так
ли? С военсоветом и Ташкент станет говорить, как со с в о е й организацией, - так
давайте не его вольем, а в него вольем ваш боесовет: тогда с нами и считаться в центре
станут, и в то же время ваш орган фактически будет у власти...
- Зачем же нам вливаться, коли сила за нами... Пусть наоборот...
Но мы скоро их уломали, сбили азарт. И все уж было слажено, договорено, кончались
споры, хотели решать так, как мы им предложили.
В эту ответственную минуту посредине стола поднялась, подобно греческой пифии,
сухопарая Штекер, партийная представительница.
- Не влиться, а с л и т ь с я надо на равных правах, по равному числу членов, - вдруг
брякнула она неожиданно.
Мятежники уцепились за это спасительное предложение. В самом деле: и у власти они,
и центром будут, верно, признаны, и престиж не уронят своего боесовета...
Снова жарко вспыхнули прения. Теперь уже никак уговорить было невозможно. Надо
было мириться нам, что будем не "вливать", а "сливать".
С горькой досадой пришлось нам идти на уступку. Столковались. Определили число.
Не помню, там же или после наметились выборные лица. Вопрос был исчерпан.
Постановили теперь же, ночью, - а была уж глубокая ночь, совещались несколько часов, -
ехать нам в штадив к прямому проводу и поставить в известность обо всем центральную
власть, требовать у нее утверждения этого нашего решенья.
Оставили душную комнатку боесовета. Вышли на свежий прохладный воздух ночи.
Вскочили на поседланных тут же коней. Поскакали в штадив. С нами было трое-четверо
из членов боесовета.
А штадив за эти часы - часы нашего отсутствия, - пережил драму. Когда мы уехали в
крепость, там, в штадиве, оставался всего десяток работников. Было у нас условлено, что
они установят с крепостью связь и все время будут следить за ходом и результатами
нашей работы. Они наметили несколько человек из верных ребят, связались с
Агидуллиным, который в этих делах показал себя большим мастером и решил не
выпускать нас из виду.
Первый разведчик сообщил неопределенное.
- Пришли в крепость и чего-то там ждут...
Второй - точнее. И нечто утешительное:
- Открылся митинг... Наши говорят, а крепость вся молчит и слушает...
Было около шести вечера. Связь вдруг оборвалась, никто не приходил из крепости,
ничего не сообщал... В чем дело?
- Алло, алло, - звонят по телефону.
- Это что, из крепости?
- Да, что еще?
- Скажите, как идет митинг?
- Как надо...
- Ну, а где Фурманов, Мамелюк и другие, - нельзя ли кого позвать к телефону?
Молчание.
- Алло, алло... Вы слушаете?
Молчание. Трубка брошена, крепость не хочет отвечать.
И раз, и два, и три, и опять звонили в крепость. Там кто-то берет трубку, начинает
разговор, но лишь попросят кого к телефону - в ответ гробовое молчание.
Наконец примчался из крепости вестник:
- Наших арестовали, посадили в тюрьму...
- Как, за что?
- Ничего не знаю, только собрание спешно оборвали... сказали, что киргизы на
крепость идут... а их всех посадили зараз...
В штадиве вверх ногами полетела жизнь. Сейчас же все - под ружье. А всех -
ничтожная горстка. Уставили пулемет, приготовились встретить. В первые же минуты
ждали, что налетят:
- Раз арестовали наших, - решили они, - раз посадили в тюрьму - значит, сейчас ударят
на штаб!
Тут были: Позднышев, Ная, жена Кравчука, Масарский, Альтшуллер, Колосов Алеша,
Лидочка, Аксман, Горячев, Рубанчик, Никитчеико, - кто-то еще, несколько человек. Они
решили умереть, но не даваться живыми в руки.
- Товарищ Белов, - крикнул на бегу Масарский, - все равно не удержимся... У меня тут
секретные бумаги особотдела... Сожгу?
- Жги! - согласился машинально Панфилыч.
Через минуту на дворе заполыхали языки пламени, - Масарский запалил ящики и
корзины, доверху набитые "секретами".
В ранних сумерках ненастного дня только искры заметались по двору, и над крышами
домов только дым повалил густой и черный, а зарева не было. В отблесках жаркого костра
шмыгали здесь и там человеческие фигуры, кто-то зарывал в землю лишний "кольт" -
чтоб не достался врагу, кто-то под навесом надворного сарая прятал связки казенных
денег. Мелькали хаковые гимнастерки, под гулкий шепот и треск бумажного костра в
диком танце метались люди - мимо окон штадива, по двору, по крыше, с крыши долой и
мимо изгороди - в штаб. Пугливо, недоуменно озираются кони, фыркают на костер,
вертят нервно сытыми крупами, дергают уздечками шаткую изгородь. Бомбы наготове,
револьвер за поясом, другой в кармане про запас, винтовка рядом в углу заряженная, а там
высунулась гладкая, злая шейка пулемета: ждет...
Штаб переживал агонию...
Позднышев у провода. Он сообщает Ташкенту, что представители военсовета
арестованы в крепости, что каждую минуту можно ожидать налета мятежников. Ташкент
просит к проводу Белова. Подбежал Панфилыч; оттуда говорили:
- Я - Новицкий. Комфронта приказал спросить вас, как дела... У аппарата Куйбышев и
товарищ Фрунзе (они, видимо, внезапно подошли. - Д. Ф.).
- Здравствуйте. Я - Белов. Положение таково: с вашим приказом в крепостной гарнизон
пошел в полном составе военный совет дивизии. Сведений от них официально никаких не
имели. Получили первое сведение, что конфликт улаживается, потом - что все наши
делегаты арестованы, и третье - что крепость, то есть крепостной гарнизон, идет, -
сейчас слышно по улицам пение воинских частей. Посланная разведка сейчас донесла,
что происходит движение по городу. Со всеми мерами охранения стараемся выяснить:
послан специальный человек. Но вообще все в панике и стараются не исполнять
официальных указаний. Если через час мы не сумеем подойти к аппарату, то наверняка
будем все в западне. Особым отделом сожжены все дела. На всякий случай принимайте
меры, какие угодно. Если конфликт не уладится, то впредь... исполнения своего приказа...
(тут что-то пропущено. - Д. Ф.). Пока больше сообщить не могу. Нам верными остались
человек двадцать ответственных работников... Предатели рассыпались по городу. Город
оцеплен, из него выбраться трудно. Я постараюсь пробраться навстречу к полку.
- Говорит Фрунзе. Как только выяснится положение в сторону окончательного
неповиновения гарнизона, вы должны выбраться из города и направиться в сторону
Джаркентско-Копальского тракта, с задачей удержать в наших руках все части,
расположенные там. Туда же вы должны дать приказ направиться и вашим ответственным
сотрудникам. Захватите с собой телеграфный аппарат и связывайтесь с Семипалатинском
с первого возможного пункта. Северной дивизии мною отдан приказ спешно двигаться на
Верный. Думаю, что выбраться из него вполне возможно и что это сделать необходимо.
Помните, что если сумеете выбраться, то этим, может быть, удастся удержать от
выступления остальные части. Пишпекский район беру на себя. Отдайте приказ по всем
частям области о неподчинении их распоряжениям самозваного крепостного совета.
Прикажите всем частям севера от Верного перейти в подчинение комгруппы
семипалатинской, от коего и получать приказания. Частям Пржевальского и Пишпекского
уездов перейти непосредственно в мое подчинение. Эти приказания, особенно на север,
должны быть отданы во
...Закладка в соц.сетях
