Жанр: История
Мятеж
...фровать! - выкрикнул и Дублицкий.
- А то поди клевета разная?
- У... у... тогда мы... - рявкнул в тон Караваев и неистово свистнул по голенищу сапога.
Наше дело - дрянь. Да и что же могло быть в шифрованных телеграммах наших
Ташкенту? Одно:
"Давайте подмогу... Бандитов-мятежников надо прикончить... План наших действий
следующий"... И т. д., и т. д.
Словом, раскрыть шифровки - это все равно, что подписать себе смертный приговор.
Там обнаружатся все наши планы, все затеи, все тайные наши надежды. И там - ни одного
"приятного" слова о мятежниках, а за "бандитов" нам, пожалуй, не поздоровится. Как
выйти из положения?
Главное и первое, конечно, - глазом не моргнуть. И отдаленным намеком не дать
понять, что ты опешил, растерялся, что тебя прижали к стене, что нечем тебе оправдаться,
опровергнуть, доказать. Надо делать так, как бы ничего и не случилось особенного, как
будто все их подозренья и предположенья - одна ошибка, чуточное заблужденье, которое
мы им сейчас же, походя, легко раскроем и докажем.
Спокойствие - вот лозунг, который первым сверкнул в уме, под которым надо
сражаться.
- Эге, да покажите-ка, - тянемся мы за пачкой бумаг к Дублицкому, - так и есть: одни
оперативные... одни оперативные...
- Нет, вы нам... вы нам, - задыхающимся голосом заявляет Дублицкий, - шифр... и
сейчас же все открыть... Где шифр?
- Да! Чтобы сейчас раскрыть! - бухнул Караваев. - А то мы в крепость... И оттуда
потребуем как следует... Шутить не будем...
- Мы не потерпим, чтобы дальше обманывали, - подкрепил Караваева Дублицкий. -
Это что же такое: вчера в ночь и неведомо зачем из Илийска вызывали к проводу Белова...
Ну, да я, положим, не разрешил. Я приказал, чтобы не звали... Знаем мы, зачем зовут...
- Предлагаю выйти, - басисто, осанисто вдруг заявил Караваев, - выйти всем
представителям крепости... Надобно совещанье... Свое. Тут что-то не так...
И, отбрасывая стулья, верезжа скамейками, они повскакали из-за стола, выбежали в
другую комнату. Говорили кратко, вернулись - и сразу вопрос:
- Будете отвечать али нет?
- Что отвечать, товарищи?
- Шифровки, - спрашиваем, - будут аль нет раскрыты?
- Вот что, - утешаем мы буянов, - сядьте. Прежде всего - сядьте на пять минут и
давайте обсудим спокойно... Дело очень серьезное, - его надо решать не сплеча,
вдумчиво. А дело в следующем...
В эту минуту тайком выбрался Мамелюк из зала заседаний к проводу и сообщил
Ташкенту:
- В данное время в штабе происходит объединенное заседание с боевым советом...
Совещание протекает очень скверно... Есть основания определенно думать, что нас за
совещанием же и арестуют...
А мы говорили крепостникам:
- Товарищи, установим сначала главное: дорога ли и вам и нам Советская власть?
- Нечего об этом... Дело надо... о шифровках.
- Это и будет о шифровках... Но сначала скажите... все или не все мы за Советскую
власть?
- Конечно, все! - сердито крикнул Караваев.
- А власть Советскую оберегает Красная Армия...
- Ладно рацей разводить - дело говори...
- Красная Армия... - повторяем мы последние свои слова. - Здесь, в Семиречье, мы
кончаем последние остатки белых...
Крепостники бурно, недовольно заерзали на местах.
И мы торопимся - сразу к делу.
- Эти шифровки - о том и есть: как добить остатки белых... Товарищи, объяснять вам
нечего, вы сами люди военные, сами с боем шли по всему Семиречью целых два года...
Ну, скажите откровенно... Положим, вот ты, Караваев, сам, - ну был бы ты командиром
бригады... Мог ведь быть, не так ли? (Караваев неопределенно самодовольно искривил
губы.) И перед тобой враг. Ты отдаешь боевой приказ: что ты его - с площади в открытую
станешь отдавать? Нет, не с площади. Тайком. Вот такими же шифровками, не так ли? Ну,
так что тут и удивляться, товарищи, когда начальник дивизии отдает секретно свои
боевые приказы. Разве это неправильно? И разве...
Вдруг распахнулись двери, быстро вошли несколько человек.
- Представители партии, - отрекомендовались они собранию. - Нас контролерами
прислали на телеграф...
Вся обстановка заседания перевернулась. Надо было не упустить момента.
- Вот видите, товарищи, - подхватываем мы, - в дальнейшем даже ни одного слова не
пройдет мимо вашего общего контроля. Чего еще?
И таким образом повернули мы разговор, что присутствующие согласились на
необходимости в тайне держать оперативные приказы, на том, что знать их надо только
начальнику и комиссару дивизии. Этих телеграмм не должен будет касаться даже и сам
новоявленный контроль:
Оперативные!
Шифровки Дублицкого, как "оперативные", тоже были забракованы, и на них больше
не задерживались.
Внимание сосредоточили на выработке инструкции для контролеров и на проверке того
состава, что прислала партия. Затеял эту проверку Караваев и сразу двоим сделал "отвод".
- Почему, - спрашиваем, - они же от партии?
- Хоть и от партии, - заявил он, - а мусульманы, киргизя оба, лучше уж дать "своих"...
Тут мы открыли дебаты по национальному вопросу... Метали громы-молнии. Жарко
протестовали. Поколебали. Настояли на своем. Обоих согласились оставить в контроле.
В этот момент с телеграфа прибежали с желанной вестью:
- Ревсовет телеграмму дает!
Эх, куда тут полетели все наши споры-разговоры. Карьером помчались все к проводу.
Ташкент сообщал:
Секретно. Город Верный. Военному Совету
3-й Туркдивизии 14/VI.
Реввоенсовет фронта постановил:
П е р в о е. В интересах скорейшего осуществления всех законных практических
пожеланий, высказанных конференцией частей и общим собранием Верненского
гарнизона, допустить включение в состав Военного совета дивизии двух представителей
от гарнизона, фамилии коих представить Реввоенсовету на утверждение.
В т о р о е. В этих же видах, допустить в Обревком трех представителей, фамилии
которых представить на утверждение.
Т р е т ь е. Реорганизованному Военсовету и Обревкому приступить к исполнению
обязанностей, призвав к тому же все части и учреждения.
Ч е т в е р т о е. Все приказы фронта, в том числе и касающиеся переброски войск,
подлежат неуклонному исполнению.
П я т о е. Ответственность за исполнение данного постановления возлагается
персонально на Военный совет дивизии и также гарнизонный совет крепости.
Ш е с т о е. Те части и лица, которые уклоняются от исполнения приказов, являются
изменниками и предателями делу революции и трудового народа, и с ними должно быть
поступлено по революционному закону.
С е д ь м о е. Реввоенсовет фронта уверен, что Военсовет дивизии и совет крепости
обладают достаточным авторитетом для проведения настоящего приказа.
В о с ь м о е. Никаких перерешений по данному вопросу возбуждено быть не может.
Д е в я т о е. О времени получения настоящего приказа и мерах, принятых в исполнение
его, донести.
Командующий М. Ф р у н з е-М и х а й л о в.
Реввоенсовет фронта К у й б ы ш е в.
Кончено. Это нам последняя грамота из Ташкента:
"Никаких перерешений по данному вопросу возбуждено быть не может".
И он прав, ревсовет: что тут без конца мусолиться?
Его ответ и должен быть таким лаконическим и категоричным:
"Уступаю, дескать, но... твердо приказываю!"
И мы понимаем, что вместе с этой бумажкой настал -
"Наш последний, решительный бой".
На этой телеграмме кончаются словесные разговоры Ташкента. Дальше он станет
действовать оружием... И мы его ждем, оружия... Ждем, но ведь - где ж оно?!
А пока дожидаемся - нас, верно, прикончат: долго ли и крепость сама будет нянчиться?
- Товарищи, - ласково говорим делегатам крепости. - Это п о с л е д н я я депеша -
сами видите. Ежели вы воистину не хотите кровопролития - помогайте нам. Без вашей
помощи - что мы сделаем? Давайте вместе. Сядем сейчас снова за стол и обсудим
тщательнейшим образом все, что говорит Ташкент. А потом - доложим в крепости. И как
там решат - так и быть. Другого выхода нет, все равно...
И снова мы сидели в той же комнате и за тем же столом, разбирали, прощупывали
каждое слово ответа. А в разговоре, чуть заметно, мы им напоминали:
Броневики ташкентские недалеко...
4-й кавполк подходит...
Резолюция 26-го полка и Кара-Булакского гарнизона - против крепости...
Эти наши сообщенья хоть и были вовсе не новы, однако ж заметно смиряли заносчивый
тон восставших.
Затем еще дали знать, что в Пишпеке работает наш штаб, и он успел уж подчинить себе
войска пишпекские, токмакские, нарынские, Пржевальские, - словом, вы, дескать,
крепостники, остались чуть ли не сами только с собой. Кто еще с вами?
Разговоры кончились. Назавтра в десять утра мне поручено было делать в крепости
основной доклад.
Вожаки крепостные обещали подмогу, уверяли, что все минует тихо... Обещали... А
какая цена этим обещаньям? И затем - не было тут ни Петрова, ни Букина, Вуйчича,
Тегнеряднова, Чернова, Щукина Александра. А эти - первостепенные ведь бунтари и есть.
Они нейдут, чураются, они что-то думают и готовят про себя. С нами сидели: Чеусов,
Караваев, Дублицкий, Вилецкий, Невротов, Фоменко, Петренко, кто-то еще...
Ну, пока по местам! Что будет, то завтра увидим, а уж мы постараемся напоследок, чтоб
было оно по-нашему!
Мы тут, в штадиве, заседали, а Петров, крепостной главком, отдавал одно распоряженье
за другим, чувствовал себя хозяином положения: назначал на разные должности, приказал
"командиру 1-го полка" занять белые казармы, отрядил в исправительный дом своего
молодца, Мамонтова, дав ему полномочия "освобождать товарищей красноармейцев,
кроме белогвардейцев". В исправдоме на ту пору уголовщиков находилось человек
полтораста. Мамонтов под своим председательством снарядил особую комиссию и
"исследовал заключенных". В результате - оставил на месте человек пяток, а всех
остальных освободил; из них большая часть немедленно вооружилась. Уголовщина вышла
на волю! В этот же день Ленинский (чуть ли не комиссар сводного госпиталя) представил
Петрову в крепость список человек в восемьдесят - служащих и красноармейцев этого
госпиталя. Под списком красовалось обращение, отчеканенное собственной рукой
Ленинского:
"Прошу, если только найдете возможным, удовлетворить желание служащих
верненского госпиталя, изъявивших горячее желание встать с винтовкой в руках на защиту
мирного труда и справедливости..."
Все поднялись на нас: и дома инвалидов, и госпитали, и уголовники.
В полдень Чернов с небольшим отрядом налетел на особый отдел. И учинил
мастерский разгром. Двух-трех часовых, что до сих пор сторожили помещение, выгнали
во двор. Метались очумело из комнаты в комнату, штыками и шашками протыкали на
пробу диваны, мягкие стулья, рассекали обои, - искали там секретного. В момент
взломаны были столы, из ящиков выброшено все вон, ящики с визгом били о крепкий пол.
Носились с гиканьем по комнатам, отыскивая секретные бумаги и "драгоценности". Но
найти ничего не могли, - все важное Масарский увез в штадив. В пустых комнатах
особого орал Чернов:
- С...с...волл...чи. Все украли" Все увезли... Наше будет. Все будет наше. Айда, ребята,
взламывай полы, где тут расстрелянные?!
Часть кинулась на двор - громила там жилые помещенья, сараи. Другая часть
раздобыла топоры и взламывала полы в отделе. Но и в подполье, конечно, не нашли
ничего - только разыскали где-то пять пар погон, отнятых у пленных офицеров, отрыли
компас да несколько царских серебряных монет: это добро припрятал Чернов на нужный
момент. Через два часа не узнать было особотдела: переломала, перебила, весь
опустошила его черновская ватага. Хозяйничала позже она и в военном трибунале.
Спецом по разгрому и здесь был Федька Чернов.
Когда Чернов громил особый - мы как раз обсуждали ответ, полученный от Фрунзе.
О разгроме узнали позже, когда к нам в штадив прибежал арестованный особист -
часовой.
Так разом действовала крепость: с нами говорила милые слова и в то же время
выворачивала полы в особом отделе. Нельзя было верить ни единому слову, ни на одно
решенье нельзя было полагаться: в один миг в такой обстановке все летело вверх дном.
Когда договаривавшиеся с нами в штадиве представители возвратились в крепость,
"активисты" встретили их насмешками и бранью.
- Кого защищаете, сукины дети? Мерзота! Аблакаты, мать вашу мать! Стервяги!!
Поздно вечером экстренно был переизбран боесовет: во главе его встал Букин.
Когда на этом боевом "перевыборном" заседанье разыгрались страсти, когда схватились
между собой в буйном галдеже "активисты" и "пассивисты" - Вуйчич вопрос разрешил
простым верным способом: ввел на заседанье дюжины архаровцев, арестовал
"пассивистов", посадил их в каталажку. Оставшиеся продолжали заседать. Решили:
- Арестовать и расстрелять всех, кто сидит в штадиве!
Дело было к полночи. "Пассивистов" постановили, впрочем, вскоре освободить.
Одумались. Боялись внутреннего взрыва. Фоменко, член боесовета, бывший где-то в
городе, узнал от верного человека о решении в ночь арестовать штадив. Он помчал на
заседание боеревкома, поднял бучу, грозил тяжкими карами, упирая с особой силой на
ташкентские броневики. Он сумел поколебать боеревкомщиков: они в эту ночь не
привели в исполнение своего решенья.
Присутствовавшие на заседании в штадиве "партийцы" верненские с особенным
вниманием прислушивались к сообщениям нашим о близкой подмоге. Читали они и
категорический ответ Ташкента. И смекнули, что дело неладно, что время поворачивать
оглобли в другую сторону. Вечером созвали экстренное заседание городской
организации. И было даже стыдно слушать, как они там рьяно клялись в верности
Советской власти, как восторженно отзывались о "принципе централизации", как звали
всех идти за собою и беспрекословно подчиняться приказам центра - что бы в них ни
говорилось. Это было жалкое и позорное отступление.
Они заранее били отбой - струсили, почуяли близкую опасность, поняли фальшивость
своего положения. Пытался было Чеусов сыграть на шифровках, поразжечь стухающий
огонь, но и это не удалось. Собрание приняло единогласно нескладную, зато громкую
резолюцию:
Заслушав доклад по текущему моменту о происходящих в Верном событиях, а также о
некоторых требованиях со стороны гарнизона, нарушающих существующие положения
структуры рабоче-крестьянского правительства, постановили: предложить вновь
утвержденной областной власти строго придерживаться законоположения Советской
власти и не отступать от полной централизации. Все поступающие приказы и
распоряжения центра немедленно приводить в исполнение. Красноармейцам сделать
разъяснение о недопустимости изменения структуры власти, ибо это пагубно отражается
на общем деле революции и на руку контрреволюции, указав на то, что подобное
выступление равносильно тому, что революционному рабочему и крестьянину, декхану и
казаку, геройски защищавшему интересы бедноты, вонзить нож в спину. Для такого
разъяснения поручается партийным товарищам немедленно приступить к делу в среде
красноармейцев. При этом верненская организация предупреждает все органы Советской
власти, а также отдельных товарищей, что каждое малейшее неисполнение
(распоряжений. - Д. Ф.) центра... будет рассматриваться как противодействие Советскому
правительству, и этих лиц будут рассматривать как врагов трудового народа.
Ответственность за могущие (возникнуть. - Д. Ф.) какие-либо выступления возлагается на
партийных товарищей. Товарищам предлагают стоять в самой тесной связи с партией,
чтобы не было той оторванности, которая наблюдалась до сих пор...
Эва, когда за ум взялись. Трое суток бунтовали с крепостью заодно, помогали ей против
нас, а тут - на ко!
До того разошлись, что после собрания, - видимо, во искупление грехов своих, -
постановили даже идти агитировать в крепость. Но этот рыцарский жест пропал даром:
недосмотрели того, что скоро уж полночь, на воле черная темь, и крепость спит
наполовину - какая там ночью агитация! Да к тому же, заслышав о партийном решении,
из крепости выслали навстречу идущим своих ходоков, которые заявили, что партию в
крепость не пустят:
- Утром приходите.
Ничего не поделаешь - отложили до утра. Это был час, когда в крепости готовились
переизбрать боесовет. В этот час Петров отдал приказ своему молодцу, Скокову,
разоружить штадив. Скоков прискакал, предъявил "мандат":
Штабу 3-й дивизии
Немедленно сдать все оружие, находящееся как в штабе, так и в Особом отделе и
Ревтрибунале, для получки какового командируются от крепости помощник коменданта
С к о к о в и член Вр. В.-Б. Р. совета Ш к у т и н.
Комвойска П е т р о в.
Комендант крепости Щ у к и н.
Верно: Начальник штаба Б о р о з д и н.
А какое уж там у нас оружие? Взяли несколько винтовок, взяли поломанный пулемет.
Что было поценнее - мы спрятали раньше. Этого не нашли. Револьверов с рук у нас не
отобрали. Дело швах - совсем ни к черту. Близится развязка. Ну, что покажет завтрашний
митинг?
Поздно вечером Шегабутдинов сообщил:
- Многое может завтра случиться. У меня шестьдесят киргизов наготове: вооружены,
как надо... и бомбы на руках. Бомбами, коли пойдет на то, сразу закидают толпу, а в
суматохе не бойся, выхватят всех вас, и к воротам... У ворот тоже свои, - эти вовремя
"снимут" часовых, а там - на коней: кони будут готовы...
План не плох, только чуть романтичен.
Эту ночь никто из нас дома не ночевал, - кто по глухим чужим квартирам, кто в поле,
кто в огороде. Мы с Наей около полуночи воротились из штаба в Белоусовские номера.
Тьма на улице - в трех шагах ничего не видать. Живо прибрали все, что при налетеобыске
могло бы скомпрометировать, заткнул я за пояс второй револьвер, и ощупью, тихо
прокрались на двор, надеясь незаметно шмыгнуть через калитку. Номерами заведовал
Куркин - предатель и шпион. Мы пробрались к калитке. Калитка заперта. Заперта, а
ключи у Куркина, - что ж поделать? Пошли главным ходом, через крыльцо. Только
спустились - в кого-то ткнулись в темноте. Незнакомец вслух произнес мою фамилию.
Показались еще двое на углу, маячили силуэтами. А тьма - тьма темная кругом. Идти
парком: там в условленном месте будет ждать Мамелюк, он и отведет на тайную
квартиру. Чего эти люди стоят: шпионят? А в черном парке такая жуть: из-за каждого
куста, того и гляди, выступит кто-то подстораживающий. Револьвер крепко зажат в руке,
взведен курок. То и дело оглядываемся назад - нет ли кого по пятам. И идем не
тропинкой - вертим то в одну, то в другую сторону, слежку сбиваем с пути: трудно ли
спутать в этакой тьме! На перекрестке встретили Мамелюка; он провел из парка в улицу,
улицей - к незнакомому дому, остановил нас у ворот, постучал тихо в дверь крыльца.
Оттуда глухо кто-то окликнул; Мамелюк назвался, и дверь неприятно и ржаво заскрипела
в тишине. Мамелюк вошел один, а мы, притаившись, следили, как проскакал мимо
всадник и остановился где-то неподалеку: лязг копыт оборвался враз. Чего ему? И кто
этот всадник? На нервах, взвинченных бессонными ночами и бурными тревогами этих
дней, сказывалась чутко каждая мелочь. Всадник озадачил всерьез. Теперь мы были
уверены, что он нас заметил и лишь затем тут вблизи остановился, чтоб следить.
Распластавшись по забору, стояли недвижно. В дверь шепнули, чтобы прекратили
разговор. Так прошло две-три минуты. Вдруг зацокали вновь копыта, - шагом всадник
уезжал за угол улицы, и тише, все тише, спокойнее стальные поцелуи кованых копыт коня.
Мамелюк дохнул в притворенную дверь:
- Входите, только тише - скрипит, окаянная...
Мы протискались в дверную узкую щель, небольшими коридорчиками прошли в
комнаты. Окна снаружи крепко захлопнуты были ставнями, однако ж огня сразу не
зажигали - только минут через десять водрузили на полу, в углу, чахлый огарок восковой
свечи. Человек, к которому привели, мне не был знаком: тип провинциального
конторщика. Мы осмотрелись: просторная чистая квартира - тишь, запах ладана и
целебных трав, мирный обывательский уют. Все были уверены, что всадник выслеживал
нас, что местопребывание наше открыто. Потолковали, как быть, и решили, что хозяину
лучше не спать целую ночь (на себя не надеялись: задремлем, уснем, измученные!), целую
ночь ему ходить по комнатам и прислушиваться возле окон, возле дверей. Чуть что - он
даст нам знать. Во дворе, у ворот станет дежурить верный человек: хозяин сходит, сейчас
его там поставит. В случае тревоги бежать черным ходом во двор, возле забора
приставили скамейку, чтоб разом с нее перемахнуть. Потихоньку, крадучись, пробрались
обратно в комнаты. Спать бы теперь, только и спать бы в этаком душистом тепле да в
тишине. А она нет: нервными глотками, словно воздух пьет, дергается тело, а мысли
скачут - и не поймешь, не помнишь, о чем думал минуту назад. В тревожной,
вздрагивающей дреме провели всю ночь. Ничего не случилось: вся "слежка", верно, была
плодом болезненной нервности, прижитой в эти исключительные дни. А может, кто и
следил, да с толку был сбит?
Поднялись чуть свет. Напились чаю. Выходить не торопились; куда же тут идти -
спозаранок, а до митинга - эге, еще как далеко!
Было около девяти утра, когда пришли мы в пустынные, охолодевшие комнаты штаба
дивизии. Всегда такие строгие и деловитые, эти комнаты были теперь проплеваны,
унавожены грязными сапожищами, закиданы бумажками, окурками, разным мусором -
некому, некогда убирать.
Пришел Позднышев.
- Вместе идем, Никитич? - спрашиваю его.
- Вместе. А скоро?
- Да, чего долго путаться; подождем минут десяток, и айда: чем скорее все выясним,
тем лучше, - сегодня ведь ставим последнюю карту!
Никитич угрюмо, серьезно промолчал. Через короткий срок подошли остальные
военсоветчики. Условились, что в крепость идем мы вдвоем с Никитичем, а оставшиеся
устанавливают с нами связь, следят за развитием переговоров и в случае печального
исхода принимают необходимые меры: дают знать Ташкенту, прячут и сжигают, что
необходимо, вовремя скрываются сами...
Снова друзья жали руки на прощанье, снова серьезно и значительно глядели нам в
глаза, будто спрашивали:
"Неужто в последний раз?"
Мы с Никитичем шли в крепость. Дорогой обсуждали характер выступлений, кой-что
старались предвидеть, предугадать, прикидывали - как лучше поступить в одном, другом,
третьем затруднительном положении... По всем данным - нас встретят враждебно.
Вчерашний ответ центра - нам это известно - таскали вечером и до ночи по ротам,
читали там, охаивали, подвергали глумлению, - он вызывал остервенелую злобу:
боеревкомщики, даже те, что нам в штадиве обещали свою помощь, и думать не подумали
разъяснить крепостникам сущность этого приказа, и пальцем не ударили о палец, чтобы
выступить в его защиту. Наоборот - подогревали своим едким хихиканьем враждебное,
недоверчивое, презрительное к нему отношение. За ночь только выросла, углубилась,
стала острей и ядовитей у крепостников ненависть к центру, а с этой ненавистью и другая
- к нам. Теперь попадали мы на горячее темя вулкана, назревшего ко взрыву. И думали мы
с Никитичем: ежели нисколько, ни чуточки симпатии, - ну, хоть не симпатии, а внимания
- мы не завоюем, - тогда нечего в эдакой атмосфере и касаться вопросов о трибунале,
расстрелах, подчинении приказам центра, неуспех обеспечен. И притом неуспех, быть
может, с драматической развязкой. Значит, надо дело так обернуть, чтобы первыми
освещались вопросы второстепенные, менее жгучие, такие, на которых легко можно
выступить с успехом, безгневно, удачно и развить даже крутую критику... Из таких,
например, подойдут: об устранении волокиты, бюрократизма, о пропусках, излишествах и
т. д. Если нет иного исхода - самую лютую спустить с цепи демагогию. Да мы на
демагогию согласились заранее - вряд ли без нее обойтись в таком исключительном
положенье! Тут все средства хороши, только вели бы нас к намеченной цели - бескровной
ликвидации мятежа.
Шли и думали, думали и говорили с Никитичем о разных возможных деталях
предстоящего сражения. Пришли на место. Вот она - снова крепость. Два дня назад мы
тут сидели в заключенье. Тогда обошлось. Ну, а как сегодня - обойдется ли?
Ишь, как гудят кругом толпы вооруженных мятежников. И шинели, и гимнастерки, и
пиджаки, и рубахи рваные, и зипуны, и армяки крестьянские - шныряют кругом. У
каждого винтовка. Каждый готов в дело. В бесконечном море голов лиц не видать, не
узнать, перемешались люди в суетливой толчее. Отовсюду гул глухой гудит, словно в
тревогу десятки зычных фабричных гудков. Там перекличка мечется над головами; здесь
густая, угрюмая, зловещая брань; тупыми ножами режет по сердцу скрипучий визг
пересохшего грузовика; звенит и лязгает, сталью присвистывает грозно бряцающее
оружие... Крепость буйно взволнована, крепость охвачена суматошной тревогой. В
каждом лице, в каждом выкрике - угроза, набухшая жажда расправ и бесчинств, страстная
охота дать простор растревоженным, на волю прорвавшимся страстям...
Наэлектризованные толпы вооруженных людей, заранее не доверяющих всему, что им
станут говорить, ненавидящие тех, кто станет это говорить, и жаждущие и готовые к
расправе, - вот обстановка, в которой должны были разрешаться вопросы о
государственной власти Семиречья. Обстановка, вежливо выражаясь, неподходящая.
Обстановка не предвещала ничего доброго. Но дело надо делать. Незаметные, всем чужие
- мы пробрались к боеревкому. Там находились в сборе почти все его члены. Блеснула
мысль: а не лучше ли вопросы разобрать здесь, на заседанье? Уломать тридцать - сорок -
пятьдесят человек куда легче, чем пятитысячную хмельную массу. Созвать сюда
представителей рот, будем мы, будет боеревком. Все выясним, обо всем дотолкуемся, а
там - каждый представитель на собрании своей роты доложит результаты, разъяснит все,
разовьет должным образом; так вернее, ближе к цели. Так вся крепость будет ублажена. А
в те роты, где не все понято, пойдут члены боеревкома вместе с нами, и совместно мы
поможем выяснить непонятное. Словом, нам хотелось иметь дело с р о т а м и, а не со
всей крепостью разом. И так настойчиво убеждали мы присутствующих, что они уже
начали было с нами соглашаться... Но "активисты" не дремали, - они один за другим во
время этих разговоров исчезали из-за стола, скрывались во двор, делали там свое
закулисное дел
...Закладка в соц.сетях
