Жанр: История
Мятеж
...что бы то ни стало. Как только выяснится положение... (Видимо,
пропуск. - Д. Ф.). Имейте в виду, что детальные директивы мы давать вам не можем.
Обязательным остается приказание выбраться из Верного и создать военно-гражданский
центр в другом пункте области, по вашему выбору. Фрунзе... Там ли Белов?
- Да, здесь. Сделаем все, что сумеем. Постараюсь во что бы то ни стало выбраться из
Верного. С вашего разрешения, нельзя ли сделать следующее: пока выясняем - окружат, и
выбраться будет безусловно нелегко. В данный момент больше имеется шансов на то, что
я выйду из города. Не найдете ли возможным передать командование дивизией,
например, облвоенкому Шегабутдинову, а самому выехать из Верного на Копальский
тракт?
- Вообще ваш выезд непосредственно к частям дивизии я считаю очень желательным.
Передачу командования Шегабутдинову теперь же, пока положение неясно, считаю
недопустимой. Может, в крайнем случае командование передать наштадиву, а сами
выезжайте, согласно моим прежним приказаниям. Наштадив должен выполнить все ваши
распоряжения, вообще же решение вопроса предоставляю вам, сообразуясь с обстановкой.
Кто у вас наштадив? Фрунзе.
- Наштадив у меня Янушев. Передавать командование ему нежелательно в том
отношении, что - при каком угодно исходе - снова будут провоцировать, что командовать
будет неизвестный для них человек, да (к тому же. - Д. Ф.) офицер. В крайнем случае
полагаю сделать так: войска Джаркентского и Пишпекского районов передам вам,
непосредственно в ваше распоряжение...
- Войска каких районов? Войска Джаркентского - не может быть?
- Извиняюсь, забита голова: Пржевальского и Пишпекского районов. Остальные части
передам в подчинение комбригу девять. Это будет лучший выход.
- Хорошо, но комбриг должен быть подчинен Блажевичу. Кстати, как фамилия
комбрига и где его штаб? Фрунзе.
- Фамилия комбрига девять - Скачков, штабриг находится в селении Гавриловке. Все
же постараюсь как-нибудь уяснить положение, чтобы своим отъездом не испортить дело.
Обо всех изменениях положения, если не будем захвачены, будем извещать регулярно и
через короткий промежуток времени. Срок между донесениями полагаю установить час.
Больше у меня ничего.
- Если даже положение улучшится, все равно выезжайте на север, сдав командование
лицу по вашему выбору. Еще вопрос: какова роль Шегабутдинова? Фрунзе.
- Об этом донесем дополнительно; думаю, что он попал туда по несчастью, и он, по
нашему мнению, оказал там большое влияние, сдерживая красноармейцев, как надо, от
пьянства и тому подобное. Больше у меня ничего нет, разрешите уйти от аппарата и
приступить к выяснению положения. Белов.
- Хорошо, секретное слово вставляйте незаметно, в первых двух фразах один раз, мы
будем делать то же самое...
Затем, по-видимому, был обмен примерными секретными фразами. Говорил из
Ташкента Куйбышев. И та, и другая сторона поняли условность разговора, взаимно
расшифровались. Условились еще раз, что ровно через час Белов уведомит о положении,
если только вообще это будет возможно, если их всех не арестуют здесь же, на месте...
Затем сохранился обрывок одного совершенно панического разговора по проводу, но
кто вел и когда именно - установить нельзя, нет никаких следов. Кто-то из Верного:
- Позовите к аппарату Новицкого, Куйбышева, Фрунзе, всеобщую власть Ташкента...
- У аппарата остальных нет. Я - Новицкий. Начинайте.
По-видимому, штадив повторил свое требование о "всеобщей власти Ташкента".
Новицкий отвечал:
- Отлично. Я понимаю, что нужно к аппарату всю высшую власть. Пока никого нет,
вызвали в штаб, а потому ответьте: не желаете ли вы начать предварительный разговор со
мной и, кроме того, нужно ли присутствие председателя Турцика... крайкома...
- Да вообще я прошу: позовите к аппарату всю высшую власть...
Тут какая-то заминка. А дальше:
- Какую высшую власть, - спрашивает Новицкий, - военную или гражданскую?
- Ну, да, конечно, военную - зачем нам гражданская. Вот, например, Куйбышева,
Новицкого (? - Д. Ф.). Председателя Турцика, всех сюда надо позвать поскорей - поняли
или нет теперь-то?
- Председатель Турцика - гражданская власть, а не военная, - урезонил Новицкий, - вы
сами себе противоречите...
Из Верного огрызнулись, и, видимо, еще крепче повторено было требование "позвать
всех".
- Так вы понимаете, - тщетно, хотя и разумно, убеждал паникера Новицкий, - что в
скором времени все прибыть не могут, а потому предлагаю вам начать разговор...
Неизвестно, состоялся ли этот разговор. На этом ленты оборваны. Кто себя вел так
панически - черт его знает! И даже точно неизвестно, в какой момент мятежа велся
самый этот разговор. Наиболее подходящим, по критичности для штадива, является как
будто именно этот - когда ждали с минуты на минуту налета, когда жгли бумаги
особотдела.
А впрочем, неизвестно.
Белов обдумывал положение в связи с тем, что ему вот-вот придется исчезнуть из
Верного. Советовался с Янушевым, начальником штадива. Советовался с Позднышевым. А
в открытые окна штаба доносился с улиц тревожный гул скакавших отрядов. И вдруг
прибежал из крепости Медведич - он там все время был около тюрьмы, пока сидели мы -
арестованные:
- Освободили всех, повели куда-то на заседание... Надо быть, в ихний совет...
В штадиве радостно все встрепенулись. Блеснула надежда, что минует благополучно.
Кинулись снова к телефонной трубке:
- Это крепость?
- Да. Что надо?
- Позовите освобожденного из тюрьмы Фурманова...
Я был в это время уже в помещении боеревкома. Окликнули меня, передали трубку, -
Это ты?
- Я.
- Освобожден?
- Да.
- Сюда пустят, в штадив?
- Не знаю. Верно, пустят. Подробности потом. Сейчас начинается заседание...
Обстановка в штадиве переменилась. Не ослабляя зоркости, не выпуская оружия, все,
однако ж, стали спокойней. Ждали нас. А мы заседали. И только глубокой ночью
прискакали в штадив - измученные, усталые, с лицами серыми от пыли, от нервности, от
бессонных ночей...
Обрадованные друзья встречали у входа, до боли сжимали руки:
- Живы... Живы... А мы уж думали...
Так гурьбой прошли в комнату, там открыли экстренное заседанье.
Всего два вопроса:
Первый - успокоить дивизию и область.
Второй - переговоры с Ташкентом.
Тут разговоров было немного: набросали приказ, позаботились, чтоб он срочно и всюду
мог попасть.
ПРИКАЗ
Военного Совета 3-й Туркестанской дивизии
Гарнизоном гор. Верного было предложено создать орган власти, которому
подчинялись бы все военные и гражданские областные организации. После того как
гарнизоном занята была крепость, там организовался Боевой революционный совет. В
результате переговоров Военсовета дивизии, Боевого ревкома крепости и других
организаций выяснилось, что причиной всего происшедшего был целый ряд
недоразумений, окончательно ныне выясненных и ликвидированных. Военный совет
дивизии, Боеревком крепости и Облревком пришли к полному и дружному соглашению
на следующих основаниях: во главе дивизии, как прежде, стоит Военсовет дивизии,
объединившийся с Боеревкомом крепости, а в Об. ревком добавлено от гарнизона 5
представителей.
Все провокационные слухи о бесчинствах, грабежах, кровопролитии и пр. являются
подлой выдумкой наших врагов, и всем честным гражданам предлагается всемерно с
ними бороться, а виновные будут немедленно предаваться суду по законам военного
времени.
Предвоенсовета Ф у р м а н о в.
Тов. председателя Ч е у с о в.
За секретаря Щ у к и н.
Надо было торопиться бросить этот приказ в массу, только больше волнующуюся от
неведенья, надо было известить, что "договорились", что "все благополучно", и т. д. и т. д.,
ибо уже издалека прилетели слухи, будто в Верном разгром, резня, непрерывные бои...
Эти слухи подогревали, подталкивали нерешительных, накаляли атмосферу и без того
горячо накаленную.
Дальше - переговоры с Ташкентом. Крепостники заявили, что "новая власть" должна
быть сейчас же, немедленно, тут же - по проводу утверждена центром, иначе... иначе она
не может и не будет работать.
- Нам надо, - заявил Чеусов, - чтобы не бумажки одни подписывать, а действительно...
власть - так власть... чтобы все слушали. Что скажем, то и делать... И пока утвержденья не
будет, работать нельзя...
Нам приходилось дорожить только что наладившимся примирением. Оно удлиняло
передышку, давало возможность подтягивать горами 4-й полк, поджидать помощь из
Ташкента, разлагать тем временем восставших... Малейшая неловкость, неуступчивость,
заносчивость наша могли все перевернуть вверх ногами - и тогда... что тогда?
Тогда можно в с е г о сгоряча ждать.
Поэтому и крепостным теперь мы не возражали, только предупредили, что и "тут же - у
провода" могут-де власть нашу и не утвердить, что Ташкенту надо же подумать,
посоветоваться - словом, с ответом они, видимо, там повременят...
- Немного можно, отчего же, - снисходительно согласились крепостные.
Мы говорили по проводу:
- У аппарата Фурманов и другие. Говорю я, Фурманов. По получении от вас приказа мы
устроили совещание, рассмотрели вами поставленные вопросы. После этого направились
в крепость на общее собрание, и мне предоставлено было слово для разъяснения. Но это
не удалось: была пущена ложная тревога, митинг сорван... После этого было совещание,
на котором мы были арестованы и посажены в заключение, через два часа мы были
освобождены и на новом совещании (с боеревкомом. - Д. Ф.) согласились на принятии
следующего:
"Объединить оба совета: боесовет и военсовет дивизии в полном составе всех членов. В
Облревком (избрать от гарнизона. - Д. Ф.) пять товарищей. Немедленно приступить к
работе и объявить приказом по войскам и населению о составе и донести центру". Это
постановление считать окончательным, и весь инцидент считать ликвидированным. Я
ходатайствую об утверждении этого соглашения, потому что это успокоит окончательно.
По дивизии издали приказ об организации власти, где вкратце объясняем все
происшедшее. Я кончил. Фурманов.
- Где были арестованы вы и ваши товарищи? И по чьему приказанию?
- Трудно сказать - п о ч ь е м у, но в присутствии членов боевого ревкома.
- Сообщите новый состав военсовета.
Перечисляю им фамилии двенадцати человек: семь в военсовет, пять в облревком,
указываю партийность некоторых крепостников, занимаемую должность. А в заключенье:
- Члены боеревкома гарантируют нам полную неприкосновенность личности. Завтра с
утра приступим к работе.
Ташкент чего-то не понял. Спрашивает:
- Откуда взяли двенадцать, когда перечислили пять?
Наш ему ответ:
- Это следует вам разобраться. Во всяком случае, не задерживать из-за этого
утверждения, так как всех их выдвинул гарнизон. Содержание приказа перепечатывается
и будет вам сообщено...
- Сейчас доложу. Ждите.
Говоривший по проводу представитель реввоенсовета фронта отошел. Мы ждали.
Стояли и не разговаривали. Так намучились, что язык во рту не ворочался. Это уж третья
бессонная ночь. Ишь, разжижается она, белеют сумерки рассвета. А мы все на ногах - и
так вчерашняя, так позавчерашняя ночь, так уж трое суток в нервной ежесекундной
горячке, на ногах, без минуты сна. Кто-то сел на окно и захрапел в ту же минуту, другой
прислонился к стене и дремлет-качается, будто пьяный. Тихо в штабе. Ташкент отвечал:
- Реввоенсовет сообщает, что ответ на все ваши вопросы будет завтра...
Делегаты крепостные кривят губы, недовольно мычат: они ждали другого.
А нам надо, чтобы слово Ташкента было сохранено во всем авторитете. Крепостные
пытаются снова затеять разговор и "поставить на вид" Ташкенту, что "так долго" ждать
они не намерены, что не ручаются за массу и т. д., и т. д. Мы с трудом их отговариваем и
уговариваем. Прощаемся с Ташкентом. Уходим все от провода.
Крепостники уезжают к себе. А мы в штадиве кучкой - Позднышев, Мамелюк,
Панфилыч, я, Бочаров и другие - обсуждаем обстановку. И видим, что вся эта
"договоренность" с крепостью - фальшь одна, оттяжка. И больше ничего.
Дело этим во всяком случае не кончится. Развязка должна быть иная. "Утверждением"
власти, разумеется, крепость будет отчасти успокоена, будут на время предотвращены
эксцессы, но окончательный выход из положения все-таки в другом, не в этом...
Не выдержали усталости, на заре поддались, к столам и окнам притулились,
растянулись, спали крепко на них - холодных и грязных...
Тих город. Крепость тиха. В штадиве - беспорядочно валялись человеческие тела,
словно на поле брани: полегли все мертвым сном.
Белов сообщил нам свой разговор с Фрунзе. Крепко задумались, взвешивали: бежать
ему сейчас или не бежать? Что выгоднее в данной обстановке? И решили, что Панфилычу
следует остаться на месте.
Во-первых, создав военно-гражданский центр, где-то за пределами Верного, он тем
самым вовсе похерит верненскую власть, хоть и призрачную, хоть и бессильную, но ведь
она и такая для крепости кой-что значит, - во всяком случае сдерживает вот уже
четвертые сутки крепостников. Тогда же, как убежит, крепости будут развязаны руки,
будет как бы подан сигнал к еще более решительному выступлению. Верный будет
объявлен как бы вне закона - словом, тогда сами собой откроются военные действия. А
наша задача - их не допустить, на них решиться лишь тогда, когда н и о д н о й, ни
малейшей возможности не будет обойтись без фронта. Это естественно, что Ташкент т а к
сказал, а не иначе - для него тот момент и был п о с л е д н и м, за которым должен
неизбежно развернуться фронт. Мы тогда сидели частью в тюрьме. Штадив ждал
разгрома. Все висело на волоске. А теперь снова вернулась какая-то надежда и
возможность не допустить столкновения. Это во-первых.
Во-вторых, близится ташкентская подмога, приближается к Верному 4-й кавполк. Когда
нависнут над мятежниками эти силы - вряд ли примут они бой, мы тогда возьмем их
голыми руками. В-третьих, в лице Белова мы потеряем ценнейшего умного советчика, к
голосу которого прислушивается и крепость.
И, наконец, поползет провокация, что начдив убежал с деньгами или от трусости, или
что-нибудь в этом роде; как материал - крепостникам и это на руку. Зачем давать?
Оставшихся, безусловно, поторопятся перехватить, чтобы и они не сбежали, а там -
расправа за расправой. И когда нас не станет - крепость начнет осуществлять свою
"программу". А эта программа: разгром Советской власти.
Так мы Белова и не пустили.
Он известил Ташкент, что остается с нами. Протеста оттуда не было.
В эту ночь скрылись в горы Масарский и Горячев. Им нельзя было дальше оставаться на
виду: все чаще и чаще грозили растерзать. Им коней приготовил Медведич. Где-то
спрятал в ущелье. И ночью сам их туда проводил. Ускакали. А жен с подложными
документами - айда на Ташкент!
Немало пережили они, пока добрались к своим. Их за Верным встретил
неприятельский разъезд, потребовал документы, а документы были заготовлены
фальшивые. Сошло. Посмотрели, повертели, поверить не поверили, но и подозрений
больших не высказали: двое взялись сопровождать. И вот остановились на ночевку где-то
на перепутье, у харчевни. Выпрягли наши друзья лошадей, заправились, улеглись. А сами
все подумывали - как бы это ночью тягу дать от своих конвоиров? Антонина
Кондурушкина, как только захрапели кругом, уговорила своего возницу запрягать -
готовиться к побегу. Тот было поартачился сначала, однако ж тихо запряг, выбрался
неприметно на дорогу. Уселись беглянки, покатили дальше, на Курдай. У харчевни,
видимо, поздно их хватились - крепко, долго спали конвоиры, прозевали своих
спутников. Перепуганные, каждую секунду ожидавшие погони, ехали быстро два-три часа.
Вот миновали какой-то полустанок, - не тронули, никто не остановил. Подъезжали к
другому - глядь, там целая груда народу. Они было мимо проехать хотели, благо дорога
тут саженей на двести от постройки, но в толпе загалдели, замахали руками, приказывали
подъезжать. Что тут делать - надо ехать. Не удирать же на крестьянской таратайке, когда
там заскакивают на поседланных коней. Повернули оглобли, подъехали:
- Кто такие?
- В Пишпек едем.
- Из Верного?
- Из Верного.
В это время Ия - дочка - шепнула Антонине:
- Мама, глянь-ка: ведь это Козлов.
Антонина глянула - и впрямь Козлов стоит - комендант трибунала.
"Эх, подлец, подлец, и ты с ними", - подумалось скорбно.
Но и виду не показала, что узнала его.
А Козлов сам к ней:
- Вы это каким образом? То-то хорошо - сейчас ему телеграмму дадим.
- Кому телеграмму?
- Да Ивану Семенычу (то есть Кондурушкину), он же в Пишпеке, он как раз и не знает,
все беспокоится - живы вы али нет.
- Так вы-то тут?.. - взволнованно глянула она на Козлова.
- А мы самая застава и есть, - пояснил Козлов, - мы из Пишпека...
Радости не было границ: своя своих признаша. Беглянок накормили, дали свежих
почтовых лошадей, проводили на Пишпек.
Рано утром прибежал из крепости киргиз-красноармеец из караульного батальона:
- Где Шигабудин, Шигабудин нада скарея.
- В чем дело?
- Шигабудин нада - очинь скора, очинь нада.
Оказалось тревожное: по приказу Петрова, всех мусульман-красноармейцев в крепости
разоружили.
Когда они спрашивали - зачем это делается, им лишь одно отвечали:
- Петров приказал!
А Петрова нигде не могут найти.
Обстоятельство чрезвычайно подозрительное - попусту разоружать не станут. Мы
насторожились, хотели поехать, узнать все на месте, а тут как раз из крепости
прискакали: Караваев, Дублицкий, человек десяток с ними конных:
- Получен ли ответ из Ташкента?
- Нет, не получен...
- Значит, что же это за власть такая - то ее выбирали, а то и утверждать не хотят. Кто
же так согласится, а? Вы что думаете - мы терпеть, ждать, што ли, станем?.. Да там, в
крепости, хоть сейчас... Ежели ответа нет, мы... мы и знать тогда ничего не хотим... Мы
ждать больше не станем... Хватит! Д-да!
Пока мы убеждали Караваева, что надо повременить, что в центр мы уж послали
телеграмму, чтобы там поторопились с ответом, что ждем этого ответа с минуты на
минуту, пока мы об этом обо всем толковали - Дублицкий во дворе терся около ящиков и
корзин с тлевшими бумагами особого отдела. И кое-что, по-видимому, оттуда выхватил -
такое, что не успело вовсе сгореть.
Кроме того, выяснилось позже, он где-то раздобыл шифрованные телеграммы штадива.
Эти бумажки в его руках чуть не сыграли потом для нас роковую роль.
Крепостники уехали. Ни от них, ни от кого вообще нам так и не удалось ничего
разузнать о разоруженье красноармейцев-мусульман. За первой делегацией - вторая, за
второй - третья: через каждые полчаса справляются про ответ из центра, заявляют, что
крепость волнуется, терпеть больше не хочет, готова выступить, потому что с ней-де не
считаются, ей не дают работать и т. д., и т. д.
Стало известно, что Александр Щукин особо рьяно будоражит крепость:
- Мое слово - сейчас же выступать! Мое слово - не ждать никаких ответов: ну, к черту
эти ответы. Власть наша, и наступать надо немедля, а то - какая мы есть сила?!!
Крепость гулко откликается ему активным сочувствием. Охота выступать нарастает
минутами. Скоро она назреет до предела - и тогда...
Мы торопим центр с ответом. Мы сообщаем о том, как взволнована мятежная масса,
как ее провоцируют на этом долго не присылаемом ответе, мы настойчиво просим
торопиться...
Здесь обнаружилась разница масштабов, которыми Ташкент и мы измеряли события:
если там измеряли их часами, то мы считали каждую минуту, - нам вовсе не безразлично
было, в одиннадцать или в двенадцать получим мы ответ. Дорога была буквально каждая
минута. Из-за этого "ответа" у нас с Ташкентом даже произошла небольшая перепалка.
Когда терпенье истощилось, а крепость участила справки про "ответ", дав нам всего один
час сроку, когда совершенно стало очевидным, что "промедление краху подобно", - я дал
центру ультимативную телеграмму:
Реввоенсовет Туркфронта. Вне очереди.
Сообщите, будет ли получен от вас через час приказ, утверждающий власть Семиречья.
Если не будет получен положительный ответ - мы вынуждены будем до вашего
утверждения создать временную власть, ибо влияние гарнизона и общая нервность могут
разрешиться нежелательным образом.
Предвоенсовета Ф у р м а н о в.
На эту телеграмму получил я подзатыльник:
Верный. Предвоенсовета дивизии - Фурманову.
Ваш запрос с постановкой срока для ответов Реввоенсовет считает возмутительным.
Ответ Реввоенсовета последует в срок по усмотрению и в течение сегодняшнего дня.
Секретарь Реввоенсовета С а в и н.
Заострять отношения в такой момент - беда. Надо вывести все на чистую воду, все
сделать понятным. Я дал ответ, правда, суровый и соленый, зато откровенный до конца.
Вот он, ответ Ташкенту:
Реввоенсовет Туркфронта. Ташкент.
Вне всякой очереди. Военная.
Реввоенсоветом фронта совершенно неправильно понято предложение о сроке, в
который должен быть дан ответ о конструировании власти в Семиречье. Я, Фурманов,
этого вопроса не ставил и не мог ставить в силу дисциплинированности. Вопрос
поставлен большинством членов объединенного заседания членов Военсовета и
Боеревкома крепости. Следует уяснить конкретную обстановку, в которой выносятся
всякие постановления: все войска под ружьем; по городу разъезжают вооруженные
группы; обстановка до крайности наэлектризована и может разрядиться тяжким образом
из-за чьей бы то ни было медлительности. Заключение центра и его возмущение считаю
ошибочным, поспешным и основанным на недоразумении. Все будет позже освещено,
объяснено подробно, если это вообще когда-либо придется сделать. Рекомендую не
упускать из виду того, что в данное время пятнадцать центральных работников отчаянно
борются за предотвращение висящего в воздухе кровопролития, за оставление, хотя бы в
несовершенном виде, государственного аппарата, и эта борьба идет против вооруженной
многотысячной красноармейской массы во имя революции. Отвечайте впредь более
осторожно и не дискредитируйте нас своими ответами, ибо вы можете окончательно
подорвать своей неосторожностью налаживающееся соглашение и потопить Верный, а
может быть, и все Семиречье в огне безумного, кровавого столкновения. Об
осторожности и фактическом понимании наших сообщений вас предупреждали
неоднократно, и я полагаю, что ваша ошибка с поспешным заключением ясна теперь и
вам самим. Положение начало значительно проясняться после того, как (мы. - Д. Ф.)
были выпущены из крепости из-под ареста. Требуется максимальная вдумчивость и
осторожность даже в мельчайших вопросах, что усвоить следует как нам, так и вам.
Ф у р м а н о в.
На это послание дипломатичный Ташкент ответил коротко:
Предвоенсовета Фурманову.
По поручению Реввоенсовета сообщаю, что замечание его о недопустимости назначать
срок ответа не относилось лично к вам.
Секретарь С а в и н.
Этот ответ был получен на следующий день. Мы дружно посмеялись над ловкостью, с
которой он был составлен.
Теперь о деле: дав телеграмму в Ташкент с просьбой торопиться с ответом, мы,
разумеется, не могли сидеть сложа руки и пробавляться ожиданьем. Так, пожалуй,
дождались бы чего-нибудь существенного.
Надо было что-то делать - но что же?
Идти в крепость и уговаривать ее? Пустое, не выйдет ничего, не станут слушать, только
больше обозлятся.
И у нас блеснула верная мысль: известить вождей крепости, что немедленно надо в
штадиве открыть срочное, важное, неотложное - какое хотите - заседанье для разрешения
крупнейших вопросов: созвать и на нем точить балясы, сколько хватит сил. Да, иного
выхода нет. Надо взять их "на пушку"; водить на этом заседанье несколько часов,
задержать около себя, не отпускать до тех пор, пока не получим ташкентского ответа.
Повестка дня нас ничуть не смущала. Мы уверены были заранее, что только затей
разговор про власть, про особый отдел или трибунал, про оружие - они, как волки на
падаль, кинутся на эту приманку, клещами не оторвешь. Пойдут ли только, вот сомненье?
Настрочили бумагу. Отослали в крепость. Часть представителей крепости была здесь
же, в штадиве. И вместе с ними, не дожидаясь остальных, подошедших позже, мы открыли
свое никчемное заседанье.
Набросали повестку дня - все те же самые вопросы про власть, про разверстку,
трибунал и прочее, прочее.
Расселись чинно вокруг стола. Мне поручили председательствовать; секретарем сидел
Мутаров.
Что мы теряем? Ровно ничего.
С руки на руку будем, как мячики, перекидывать разные соображенья, которые уже
сотню раз повторяли раньше; поспорим и погорячимся, внесем кучу предложений,
наплодим груду бумажных, пустяковых решений - не один черт? Разумеется, главное дело
не в этих глупейших заседаньях и обещаньях, - наше дело было в ташкентских броневиках
и в 4-м кавполку, которые шли на помощь. Но делать нечего - стали совещаться. Уж
водили мы их водили, уж путали, путали. Час прошел, два прошло - из Ташкента ответа
все нет. В крепость послали одного из присутствующих крепостных делегатов, чтобы
известил о происходящем "секретном и важном" заседанье в штадиве, чтоб попросил не
волноваться и ждать результатов.
Крепость ответила неожиданно и дружно:
- Коли так, подождем и до утра, некуда торопиться... свои просят, крепостные.
Мы заседали - целых четыре часа заседали! Не стоит вновь повторять страстные споры
о трибунале, особотделе, расстрелах, "грабителях продагентах" и т. д., и т. д. Средь
заседанья ворвалась в комнату хмельная ватага - впереди Караваев и Дублицкий. Караваев
что-то кричит, будто командует торопливо, боится в чем-то опоздать... Но он на втором
плане.
Все внимание на Дублицком.
- Все они... шифрованные... - кричит он с ребяческим вызывающим задором и
размахивает в воздухе небольшою пачкою бумаг. - Все ваши шифровочки тут... - он
причмокнул, хлопнул по пачке и посмотрел на нас торжествующим победным взглядом:
"Ага, дескать, попались, голубчики. Теперь вы все у меня в руках: хочу - помилую, хочу
- прикончу!"
- Как шифровки, какие? - изумляемся мы.
- А такие - все они вот тут у меня, которые с пути взяты, которые здесь...
- Ну, о чем же?
- О чем? - гаркнул Караваев. - А мы затем и приехали... Потребовать от вас
немедленного ответа, о чем они...
- Немедленно расши
...Закладка в соц.сетях
