Жанр: История
Мятеж
...ших товарищей уверяли, что Береснев и есть главный вождь мятежа, что он это
все лишь подстроил и с целью толкается в штадиве, чтобы знать все самому
непосредственно и в нужную минуту, когда все ему станет ясно, даст приказ о нашей
кончине!
- Остерегайтесь Береснева, - говорили они, - это известный бандит. Он такие тут по
Семиречью штуки выкидывал, что давно повесить надо... Арестовать его следует
немедленно и держать до конца...
Надо сказать, что в свое время Береснев командовал всеми войсками Семиречья,
считался отличным партизанским командиром, отличался отвагой, безумной личной
храбростью и железной волей. Среди своих бойцов он имел большую популярность, но у
командования числился на худом счету за попустительства своей братве, которая была так
охоча до грабежей и хулиганства. Этому Береснев никогда не поперечил, хотя сам, повидимому,
и был неповинен: просто гладил "бражку" по шерсти, своеобразно охранял
свой "авторитет".
К начдиву Береснев имел какое-то исключительное доверие и уважением проникнут
был необыкновенным, почему и обратился теперь именно к нему за помощью.
Мы с Панфилычем советовались:
- Посадить не штука, но будет ли толк? Во-первых, крепость разъярится, узнав, что
Береснева арестовали, и черт знает чем кончится этот взрыв протеста. Затем, не лучше ли
вообще попытаться использовать его в своих делах?
Мы отозвали Береснева в отдельную комнату и сказали примерно следующее:
- Ты, Береснев, человек умный. Ты, конечно, видишь, что эта глупейшая затея, эта каша,
что заварили крепостники, дорого им обойдется. Ну, что у них может выйти путного?
Ровно ничего. Из Ташкента уж двинуты броневики и пехота, - скоро будет жаркая баня.
Они ведь по дури на ура вышли, они и сами не знают, чего хотят. Они думают, что
Верный далеко, что раз они за горами - значит, и достать нельзя. Вот погоди-ка, что
будет, если только не захотят угомониться. Жарко будет, жестоко будет. Но, знаешь, мы
все силы приложим к тому, чтобы обошлось без капли крови. И ты нам помоги. А там,
быть может, и мы тебе окажемся полезны... Крепость тебя знает, хорошо знает и даже
любит. Ты там - авторитет. Вот мы посылаем делегацию для переговоров, - иди с ними.
Поговори и ты - у крепости больше будет доверия к твоим словам, чем к нашим.
И Береснев согласился. Чем руководствовался он - кто знает. Но согласился.
Мы умышленно ставили ему так круто и откровенно вопрос: пусть, думали, перейдет к
крепостникам. Зато будет знать, что подмога нам из Ташкента уже идет, а это будет
действовать устрашающе, это, может быть, удержит кой от каких шагов. Потом мы
сказали ему, что дело хотим ликвидировать бескровно. Это сказали искренно, это и есть
основная линия наших действий, - пусть в соответствии с ней и свои строит планы. Затем
- и это для него главное - дано понять, что в случае оказания нам помощи мы возьмем его
под свою опеку и поможем, добьемся, чтобы за эту заслугу простили ему старые грехи.
Так приручили мы Павла Береснева.
Держали на глазах, полной веры к нему, разумеется, не имели, но в дело пустили.
Тем временем в 26-й полк с секретным пакетом послали верного хлопца Лысова.
- Запомни, Лысов, - наказывали ему, - если мятежники прочитают письмо - всему
конец. Дальше ждать не станут... Не давайся в руки... и письмо не давай...
Вскакивая на коня, пихая за пазуху пакет, ухмыльнулся Лысов:
- Будет справлено. Будьте в надежде. Если станут отымать пакет - я его в клочья, а
сам... эх!
И крепко ударил ладонью по рукоятке нагана.
- Ну, айда-айда, Лысов, скачи!
Конь заиграл, взметнул тучу пыли, - пропал по улице Лысов.
Потом узнали, что доскакал он благополучно: переулками пустых окраин выбрался в
горы, а там пробирался глухими, неезжими тропинками. Эти места ему близко были
знакомы: горное бездорожье служило ему самым близким и верным путем.
В пакете командиру полка описывалось происшедшее и указывалось, как надо
поступать со своим полком и как нам помочь в нужную минуту. Сам комполка опасений
не внушал, но братва в полку была столь разнузданной, что смахнуть его могла в единый
миг: это же были почти одни семиреки...
Тем временем и крепость в 26-й полк послала своих представителей.
Но Лысов прискакал первым, насторожил, ко всему приготовил командира полка.
Крепостную делегацию, как только она показалась, похватали и посадили в каталажку.
Напрасно крепостники шумели, протестовали, ссылаясь на свои полномочия, потрясали
мандатами, требовали разговоров со всем полком. Их к полку, разумеется, не пустили, а
страсти утишили тем, что показали дула винтовок и не шуткой пригрозили. Полк ничего
не знал про мятежную делегацию.
А делегация именно к полку и рвалась, требовала, чтобы пустили ее поговорить на
открытом собрании зараз "со всеми братьями-красноармейцами". Это было для нас самое
опасное. Тут бы непременно "своя своих познаша". Весь полк согласился бы не с нами, - с
мятежниками: это ведь были все те же семиреки!
В нашем пакете указывалось на необходимость полк удержать на месте во что бы то ни
стало; крепостников ни под каким видом к бойцам не пропускать; осветить должным
образом верненские события, как начало белогвардейского восстания, стремящегося
свергнуть в области Советскую власть. И затем - вынести постановление, закрепить в
резолюции готовность полка защищать Советскую власть с оружием в руках, осуждая
восставших, угрожая им расправой.
Такие же сведения дали мы и 4-му кавалерийскому. Эти сведения попали и в КараБулак.
Вскоре из всех этих мест действительно примчались в Верный резолюции:
"Советскую власть в обиду не дадим!"
Это была нам серьезная поддержка. Этими резолюциями потом мы немало козыряли,
хотя и знали, что грош им цена, что приди назавтра в город 26-й полк - и через десять
минут он будет в крепости, а через двадцать - снимет нам головы.
Да и крепость не без оснований заявляла:
- Какие это резолюции, какая им цена, кто их принимал? Полки-то, наверное, о них и
не знают; одни командиры да коммунисты принимали... А ты нам самый полк подавай -
мы с ним сами начистоту поговорим.
И уж совершенно очевидно, что, поговорив с полками "начистоту", крепость имела, бы
их в своих рядах. Мы это знали и потому в своей среде резолюциям цены большой не
придавали, хоть и использовали их широко, раздули и нашумели, разгласили,
опубликовали, где можно, грозили ими налево и направо.
А силы наши, жалкие наши силы, все таяли и таяли.
Уж давно к крепостникам перебежала комендантская команда, перебежали и остатки
караульного батальона, приведенные Масанчи: не то что сочувствовали они мятежникам,
а просто боялись оставаться маленькою кучкой против такого сонмища врагов. По этим
же соображениям и партшкола начала поговаривать об уходе в крепость; из особовской и
трибунальской команд то и дело исчезали отдельные перебежчики, а один даже утащил с
собою пулеметный замок.
Рассыпались, пропадали наши силы, скоро они и вовсе нас оставили. Ушли партийная
школа и рота интернационалистов.
Всего-навсего осталось нас человек пятнадцать - двадцать партийцев. Теперь о
вооруженном сопротивлении и думать было бы смешно: исход дела - мы это понимали -
будет зависеть исключительно от нашего умения лавировать, от спокойствия и выдержки,
от крепких нервов и неутомимой, несдающейся энергии.
Двадцать человек против пятитысячной разъяренной толпы! Теперь в крепость
набежало даже больше пяти тысяч. Вооруженных только - было полторы! Население
пригнало лошадей, - там создаются свои конные части.
Словом, растет и крепнет крепость по часам и минутам, а мы, мы силами высохли до
дна, остались крошечной кучкой, - мы предоставлены только себе самим.
Из особого отдела сюда же, в штадив, перевезли все ценности, все важнейшие бумаги и
дела. Заботливый Мамелюк настоял на том, чтобы и из банка ценности перебросить сюда
же. И их перевезли.
Все сгрудились в штадиве, словно на крошечном островке, осажденном ревущей,
бушующей, гневной стихией.
Наши делегаты из крепости воротились ни с чем, крепостников мы тоже отпустили
"голодных", только разожгли им аппетиты намеками на вооруженную подмогу из
Ташкента, на наши скрытые силы здесь, в Верном, нашу технику и т. д. и т. д.
Крепость просила новую делегацию. И на этот раз определенно указывала, кого хочет
видеть: начдива, военкомдива, двух комбригов, завподивом и т. д.
Нет, довольно, пока не надо показывать, что мы исполняем немедленно их любое
желание! Надо повременить, иначе сразу поймут, что мы бессильны и на все немедленно
согласны. И, кроме того, почему же это нужны им такие "именитые" делегаты - начдив,
два комбрига... Нет, нет, дело ясное: это они хотят снять у нас самый цвет, нашу военную
головку. Такую жертву принести мы не можем.
Мы отказали. Заявили, что в крепости совещаться не хотим, а предлагаем у себя в
штадиве. От штадива они отказались. Тогда предложили мы им нейтральное место, не
крепость и не штадив - штаб киргизской бригады. Крепость помялась, покочевряжилась,
но согласилась. Было условлено, что сойдемся там в четыре часа дня и с каждой стороны
будет по десять представителей. Готовились к заседанию, собирали материал,
совещались.
Я около этого времени дал Ташкенту телеграмму:
Ташкент, Реввоенсовет Туркфронта тов. Новицкому
Сообщаю новые сведения. К батальону присоединились следующие части: караульный
батальон, батальон 25-го полка, нештатный артвзвод, милиция, Интернациональная рота
за исключением 70 человек, и, кроме всего этого, к н и м н е п р е р ы в н о с т е к а е т с я
н а с е л е н и е. В крепости создан руководящий орган, так называемый Боевой совет. Он
намеревается провозгласить свою диктатуру, о ц е п и т ь г о р о д, р а з о г н а т ь
О с о б о т д е л и Р е в т р и б у н а л. Это, безусловно, найдет и уже находит широкое
сочувствие у населения, которое к данному моменту снабдило восставших лошадьми.
И м е ю т с я с в е д е н и я, ч т о в о с с т а в ш и е н а д н я х с о з ы в а ю т к а к о й-т о
с ъ е з д. Ночью восставшими послана делегация в Илийское к 26-му полку, но наказ этой
делегации узнать не удается. Двенадцатого в десять часов утра получено сообщение от
комполка 26-го по проводу о том, что он делегацию арестовал, но это действие мы
считаем проявлением дисциплинированности самого командира, но отнюдь не полка,
вероятно, солидарного во всем с восставшими, так как эти последние решили не
принимать никаких решительных мер до прихода 26-го полка, который ими ошибочно
ожидается с часу на час. При создавшейся обстановке и впредь до подкрепления мы
считаем преждевременным объявлять свою диктатуру, так как наша слабость реальной
силой не позволяет нам диктовать. Одно название диктатуры не придает нам сил, а с
другой стороны, оно озлобит крепостников и вынудит их открыто заявить о своем
военном превосходстве. Не регламентируя своей диктатуры и не раздражая этим
крепостников, мы в то же время продолжаем издавать свои приказы и распоряжения.
Вам необходимо уяснить, что наши силы далеко не равные и всякий резкий шаг может
родить нежелательные осложнения. До прихода новых сил мы с неизбежностью
держимся выжидательно и завязали с ними переговоры. Была их делегация у нас и
сообщила, что крепостники не будут предпринимать против нас никаких мер, но в их
словах была отмечена неточность и противоречие. Мы в свою очередь посылали к ним
делегацию из четырех товарищей, но переговоры ни к чему не привели, так как
крепостники решение крупных вопросов, например вопросов об оружии, очищении
крепости, подчинении нашим приказам и прочее, откладывают до прихода 26-го полка.
Они предложили прислать в крепость для переговоров начдива, военкомдива, двух
комбригов и завполитотделом.
Это нам показалось подозрительным. Выходило так, что они у нас могли снять разом
всю военную головку, и поэтому мы предложили им заседание устроить в нейтральном
доме, пригласив туда по равному количеству представителей от обеих сторон.
Ответа пока нет.
Сообщите, что и когда выслано вами в подкрепление.
Уполреввоенсовета Д м. Ф у р м а н о в.
Эту телеграмму шифровал неизменный Рубанчик, помогал ему Никитченко, а что надо
было печатать - на посту стояла Лидочка Отмарштейн. Мы Рубанчику изумлялись, -
шифры он запоминал с быстротой необыкновенной, выдалбливал их наизусть и чужую
шифровку нам читал по памяти, как простую писаную бумажку.
Город давно уж был на ногах. Встревоженное население еще с ночи, в первые же
минуты восстания, узнало о переходе войск из казарм в крепость.
Тут-то и поползли и поскакали разные слухи и измышления:
- Сдавшиеся казаки захватили город.
- Щербаков наскочил из Китая, и весь город занят белыми...
- "Власти" перевешаны...
- Красноармейцы сдались "казакам"...
Болтали что кому приходило на ум. Один другого вперегонку обвирали и перевирали,
наслаивали на слухи свои "факты" и соображения. Слухи тучами носились над городом,
рассыпались брызгами в живом человеческом потоке, в нем пропадали и из него
вырывались вновь, мчались дальше неузнаваемо-странные, совсем иные, на себя
непохожие: уж такова доля летучего слуха.
По учреждениям, разумеется, тоже работа на ум не шла - никто ничего не делал,
слонялись без толку в коридорах, шушукались за столами, за углами, в нишах окон, иные
настораживались робко, иные мужественно сплетничали, подхихикивали или поматывали
головами и молча отходили, покусывая ус, почесывая затылок, - все в зависимости от
того, рады или не рады были услышанному.
Не объявляя своей диктатуры официально, мы все же пытались в каждом своем
выступлении сохранять крепкий, уверенный тон, чтобы хоть он прикрывал до известной
степени наше вопиющее бессилие. Отпечатали и по городу пустили мы листовку:
ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ...
По городу распускаются провокационные слухи о том, что местная крепость занята
белогвардейцами.
Военный совет, Областной военно-революционный комитет, Областной комитет
партии коммунистов-большевиков самым решительным образом заявляют, что подобные
слухи носят характер самой черной, неприкрытой провокации, и вместе с тем
предупреждают, что с распространителями подобных слухов они будут бороться самым
решительным способом.
То печальное недоразумение, которое случайно имеет ныне место среди части
Верненского гарнизона, несомненно будет улажено в самом непродолжительном
времени.
Военный совет, Военно-революционный комитет и Областной комитет партии
предлагают всем учреждениям и должностным лицам спокойно продолжать свою
повседневную работу.
Никакой паники, никаким колебаниям не может быть места в эти дни среди партийных
и советских работников и всех граждан Семиреченской области.
За председателя Военного совета Д м. Ф у р м а н о в.
За председателя Областного военного революционного комитета П а ц ы н к о.
Член Областного комитета партии В е р н и ч е в.
12 июня 1920 г.
11 часов утра.
Писали, но уж, конечно, знали, что "спокойно продолжать повседневную работу" никто
не будет, да и не сможет до тех пор, пока не будет ликвидирован самый мятеж. Листовку
выпустили мы больше для того, чтобы напомнить о себе, заявить, что живы, что нас еще
не укокошили и что мы еще сохранили немало бодрости и даже дерзости: пугаем "самым
решительным способом", который... и осуществить-то нечем.
Но этого требовали обстоятельства: листовка чуть-чуть придала нам бодрости, осадила
заносчивость наших противников, - большего мы от нее и не ждали.
Кое-какая техническая сила, разумеется, с нами оставалась: были работники в штадиве,
телеграфисты, машинистка, остался даже кой-кто из команд, но все эти силишки были
так ничтожны и ненадежны, что и их мы опасались утерять ежеминутно, - что тогда
делать, если и телеграфисты нас оставят вдруг?
Но они оставались: может быть, потому, что сознательно были с нами, а может, и
потому, что мы глаз с них не спускали. Неизвестно. Но оставались и работали.
Вот, не странное ли дело: телеграф мятежники повредили только на Пишпек, да и то
несущественно, а рвать его не рвали - для себя, видимо, хранили.
Связь телефонную оставили по всему городу, а с нами, со штадивом, то и дело даже
переговаривали любезно о разных делах.
Они ждали. Они, безусловно, выжидали и были уверены, что с часу на час подойдет в
Верный 26-й стрелковый. В этом они твердо были уверены. А одни, без его подмоги,
начинать окончательное дело не хотели. И, кроме того, у них было совершенно неверное
представление о наших реальных силах, - в особом и в трибунале они считали не
меньше... 800 отборных бойцов и до десятка пулеметов! Откуда были у них эти сведения -
неизвестно, но такое заблуждение крепости было нам очень на руку, и, ухватившись за
него, мы сами раздували и рьяно распространяли слухи об имеющихся в резерве наших
значительных силах. Слухи эти имели свое безусловное действие: они породили в
крепости неуверенность, медлительность, робость, встали поперек активному
выступлению. Тут случилось вскоре одно небольшое происшествие: это происшествие
могло ускорить ход дела и обернуть его против нас драматическим образом.
В инженерную часть дивизии везли из Талгара четыре бочки спирту. Крепостники это
добро перехватили и угнали подводы за собой, а там, в крепости, на манер вольницы
запорожской окружили виночерпиев и требовали по чарке "зелена вина", приспособив на
роль этой чарки... грязную, ржавую консервную банку.
И часть уже успела недурно налакаться.
Но тут вмешались вожаки и остановили пьянство: опасаясь, что наши "10 пулеметов и
800 штыков" их, перепившихся, положат на месте. Понапугали толпу, пригрозили
опасностями - переломили охоту: страх смерти был выше жажды полакать из консервной
банки.
А нам и это было на руку, иначе можно представить себе, что делалось бы вечером,
ночью...
Надо сказать, что попавшие в крепость - Сараев, Шегабутдинов и Стрельцов - одни из
лучших наших товарищей, тоже, но по-своему и в других целях, боролись в крепости с
пьяным разгулом. Они знали, что в пьяном, буйном море прежде всего утопят военный
совет и штаб дивизии. Так каждый по-своему и в своих интересах оберегал крепость от
повального пьянства.
Шумно бушевала крепость. Она собой напоминала встревоженный табор, когда он под
близкой опасностью наспех готовится к бою, в звонком зуде второпях оттачивает тонкие
кинжалы, жирокоперые шашки, недосягаемой, высочайшей напрягся нотой и дрожмя
дрожит в предчувствии неминуемой близкой сечи. Эта лихорадочная беготня, этот
ревущий, неумолчный гомон, воспламеняющие крики, чьи-то кому-то обрывочные,
безнадежные, бессвязные приказы охрипшей глоткой, раздраженные вопросы, дикие, но
бессильные угрозы - звериным ревом дрожит над крепостью мятежный гул. Никакого
начальства. Никакого управления. Долой все к черту! - крепостная масса сама разрешит
все свои вопросы. О том говорили дикие крики и сумасшедшая суета.
Но уже просвечивали первые признаки организации. Чутьем чуяли мятежники, что без
организации ничего не поделать. Долго еще не уходиться разгульному самовольству, еще
долго крепость станет сама, гулом и воем своих собраний, обсуждать вопросы, но к тому
идет, и придет время (пришло бы оно!), когда зажмет железная рука разбушевавшиеся
толпы, заклешит их недвижимо дисциплиной плети, шашки, свинцовой пули и поведет,
прикажет идти.
И пойдут - покорные, безвольные, не видя, не понимая своего нежданного пути.
Ночью у казарм, когда только выступали, раскололись мнения: одни говорили, что надо
тотчас идти на штаб дивизии, захватить его и арестовать или тут же прикончить все
начальство.
Другие урезонивали и до подхода 26-го полка не решались на этот шаг, зато крепость
захватить считали весьма полезным:
во-первых - прибрать в ней к рукам оружие;
во-вторых - укрепиться, приготовиться к встрече;
в-третьих - подогреть на выступление остальные части;
наконец - разбудить деревни, привлечь и вовлечь сразу в дело массу крестьянства.
Со своей точки, правы были, конечно, первые. В интересах восставших надо было
действовать решительно уже с первого момента. Что-нибудь одно: или у штадива есть
силы - и тогда от сил этих не укроешься в крепости, ожидая 26-й полк; или у штадива нет
достаточных сил - и тогда зачем ждать подхода новых сил, когда управишься легко и
теми, что есть налицо? Правы были первые: быстрым ударом надо было грохнуть на
штадив, нас всех арестовать, а может быть, и расстрелять. Власть захватить немедля и
полностью, произвести массовые аресты, заявить о единой собственной власти, - словом,
всем и во всем показать, что за тобой победа! А мятежники - так они сделали? Ничего
подобного: они только наполовину заявили о своей победе, а дальше - открыли с нами
целую серию переговоров и совещаний, как в тину, затянули себя в споры и обсужденья, в
этой тине сами и увязли. Мы их в эту тину усиленно тащили, ибо при данных
обстоятельствах только здесь было наше спасение, спасение нашего дела. Мятежники
выступили с грозными словами, но грозных дел совершить не сумели. Их сбивало с толку
предположение, что в особом, у нас и в трибунале - много сил: недаром после того как
вооружились они награбленным из транспорта оружием и готовы были идти из казарм в
крепость, выслали сначала сильные дозоры к особому и трибуналу - ждали оттуда удара.
Но удара не было. Тихо, без криков, без песен походных, чуть позванивая оружием -
проходили они в густом мраке ночи, рота за ротой, в крепость. Там разбили склады,
растащили из них оружие. Стража крепостная и не подумала сопротивляться -
посторонилась, дала дорогу, а потом и сама присоединилась к восставшим.
Как только вошли - эх, забегали, шныряя по всем углам, загалдели, вверх дном
кувырнули тихую жизнь крепости, врезали в глухое безмолвие ночи лязг, и свист, и
ржанье коней, и крикливую обжигающую брань. Взвыла, заржала, застонала, зазвенела
июльская ночь. Во взбаламученной крепости один за другим все быстрей нарастали, все
грозней завывали пенные, мятежные валы.
В крепости, в центре людского потока, - Петров и Караваев.
Петров - коренаст, крутобок, детина атлетический. Небольшая голова, стриженная
накругло, посажена глубоко и плотно в мускулистые, тяжелые плечи. Ладонь - как
лопата: широченная. Ноги коротки, но крепки и жилисты, легко бросают корпус на ходу.
Вся фигура, как слитая, словно осаженная в землю, ядреная, выносливая. В сощуренных
хитрых зеленых глазках - мысль, а за мыслью дрожит и бьется беспощадная звериная
жестокость. Фронтовик. В бою - боец, неустрашимый рубака. В кругу товарищей -
скандалист, забияка, выпить не дурак, охотник пображничать.
Во всем под стать ему Караваев - забулдыжная, лихая голова: этому ничто нипочем.
Недаром из песни самое у него любимое:
"Все отдам - не пожалею".
И это верно. В бою - и храбр, и находчив, и выручит в беде, и жизнь отдаст вгорячах -
не пожалеет.
А вот тихую, без грома боевого жизнь и любит и не отдаст без слез, станет просить, как
просил потом на суде:
- Пощадите. Простите. Исправлюсь. Смою пятно. Клянусь...
Ростом низок, крепко скроен Караваев, как барсук. Широкоплеч. Жилист и гибок, в
движенье ловок, словно джигит. И на коне, как джигит, - ему конь с седлом, что мяснику
табуретка: верное место. Черные волосы сухи, густы и жестки. Низкий лоб не сулит добра.
Хищные зубы из-под багровых обветренных губ - так сверкнут за лукавой улыбкой, аж
жуть берет: глотку прогрызет и кровь всю высосет. Вампир. Над губами - словно зола
понасыпана, приютились короткие темные усики; под ними, как бык в стену лбом, уперся
в грудь непокорный, крутой подбородок. В черных хитрецких глазах - и забубенная
радость жизни, ухарский пляс под рыдающую гармошку, и безумная, грани не знающая
удаль, всепожирающая, страстная отвага. Говор караваевский - чистый, трескучий,
торопливый говорок. Лукавая, насмешливая улыбка все сбивает с толку, и не знаешь:
правду говорит или глумится, свое держит на уме Караваев. Он с Петровым подымал
казармы, это они строили ночью в строй красноармейцев, подбрасывали винтовки,
отсчитывали патроны, слали дозоры в разные стороны и вели на крепость, подвели, ввели
и там всю суматоху кружили вокруг себя.
К ним в батальон приходил Чеусов, из "коммунистов", работал в милиции, был
начальством. Не боялись его восставшие, знали, что за "коммунист": с т а к и м и
коммунистами можно...
Чеусов говорил про свои нужды, про несчастия милиции, про пакостное начальство,
что наехало из центра, поддакивал насчет "страдающих без вины красноармейцев",
которых-де притесняют и насилуют, и загоняют, охал и ахал вместе с казармами,
проклинал и крыл на чем свет стоит разные "верхи". Словом, был у них "свой человек". И
нужный человек.
Годов ему тридцать пять - тридцать восемь. На желтом сухом лице свинцом отливают
карие остывшие глаза. Темно-русые негустые волосы над высоким, просторным лбом.
Темно-русые, пышно-пуховые усы - он их ладонью то и дело вздыбливает из-под губ. В
движениях медлителен и раздумчив, не быстр и в решениях, но может вскипеть
негодованием - тогда ударит сплеча. Грамотность небольшая, о ней не беспокоится,
живет не ученьем, а больше своими мыслями и тем, что видит-слышит кругом: это
запоминает и понимает быстро. Чеусов приходил в казармы, знал, куда идут
красноармейцы, но с ними не пошел - пришел прямо в крепость. И как пришел - за дело:
речи, речи, речи, разговоры разные, советы, указанья, - вошел в дело плотно, учуял,
обсмаковал, взялся за вожжи.
В батальоне 27-го, в Джаркентском, когда он выступал, было много чужого народу -
вооружали всех набежавших: тут были одиночки комендантской команды штадива, были
из батальона 25-го полка, что здесь стоял, было много ребят из караульного батальона. Из
караульного же были Вуйчич и Букин. Оба играли потом немалую роль.
В Туркестане по местам, иссохшим от зноя, растет корявое, сучковатое, изгорбленное
дерево: с а к с а у л.
Вуйчич напоминал саксаул: так был неуклюж, тощ и высок и согнут-перегнут в разные
стороны, словно кто-то ломал его и не сломал вовсе, а только перекрутил как железный
прут.
Красноармейские иссаленные, во все цвета заштопан
...Закладка в соц.сетях
