Жанр: История
Мятеж
...ные штаны, как на шесте мешок,
болтались на худых долгих ногах, сползая, словно хвостиками, двумя подвязками на босые
широкие грязные ступни с черными и, верно уж, вонючими, пропотелыми пальцами.
Рубашка коротка ему, долговязому: чуть прикрыла пуп и влезла рукавами на самые локти
тонких, сухих, нездоровых рук. Руками на ходу бестолково болтает, как плетьми. Голова,
словно птичья головка: шустрая, мелкая, беспокойная. Волосенки жидкие - то ли русы, то
ли рыжи - видно, что голову наспех у забора обдергивали-стригли полковые ножницы.
Лицо у Вуйчича в густых, заплесневелых веснушках, желто-буры впалые, иссохшие щеки,
нос - разваренной картошкой, длинна по-гусиному сальная потная шея: верно,
чахоточный. Глаза мертвы, тусклы, невеселы, никогда не веселы, и никогда им не
сверкнуть, как сверкнут волчьи караваевские, - у Вуйчича словно налили под веки
мутную густую влагу, и глаза в ней беспомощно завязли, затонули, обессилели и чуть
ворочаются в глубоких орбитах: медленно, зловеще, налиты злобой и непокорностью,
буйволиным упрямством.
Неотлучно с Вуйчичем - Тегнеряднов. Молодой парень, лет что-нибудь под двадцать
пять. Лицо как лицо: средних качеств, сразу не бросается, ничем не выделяется из тысячи
других. Быстрые движенья, быстрая речь, настойчивая жестикуляция - все говорит о
молодой, неизрасходованной силе. Молодость - это первое, чем веяло от Тегнеряднова.
От молодости и его энергия: прет наружу свежая силища, здоровье не тронуто жизненным
искусом. Тегнеряднов равнялся по Вуйчичу: тот надумывал и говорил, Тегнеряднов делал,
исполнял. Они все время вместе. Один был нужен другому.
Из карбатальона был и Букин.
Страшилище. Чудище. Пугало. Росту голиафского. Широты в плечах - соответственной.
Рыжие густущие усищи - словно крылья мельницы: размашистые, большущие, шевелятся,
как живые. Это не пышные чеусовские игрушки, а настоящие голиафские, серьезные усы,
на которых легко провисеть полчаса трехлетнему ребенку. И где-то в деревне у Букина в
самом деле был такой Алешка-сынишка, которого так любил он брать в неуклюжие
могучие руки, когда цеплялся тот за отцовские усы, вздымал над головой и дико ревел
пьяной октавой - под беспомощный плач сухощавой, малокровной, перепуганной жены.
- Алешка, Алешка, сукин сын... Возьму вот тебя, мать твою раскроши, как шмякну об
пол - ничего не останется... У... у... гу... подлец...
И он ласкал его рыжими крыльями-усами, а Алешка плакал навзрыд от боли и со
смертельного перепуга от ласковых отцовских слов.
Возле Букина всегда было стоять как будто страшновато: хватит вот сверху кулачищем
по башке и - конец. Тут и поляжешь бесславно костьми. Его большущая круглая голова,
все черты его здоровенного буро-матового лица, каждое движение увесистой коряги-руки
так тебе и говорили:
"Лучше не тронь. Не тронь, говорю, а то вот кокну - и дух вон, лапти кверху".
На плоском, тупом лице - мясист и крепок обрубок-нос! Под самым носом густые
усищи разжелтил табачищем: ежеминутно нюхает, прорва. Зубы - крокодильи: куда тут
караваевские, - у того зубишки перед букинскими, словно перед волчьими у малого
хорька: Букин сожрет и Караваева со всеми потрохами. И с зубами сожрет. Все переварит
этакое пугало. Глаза букинские как будто темно-зеленые, но цвет их менялся от
настроений: в ладном настроении они рассиропливаются в бледно-серые, а когда гневен
Букин - темнеют глаза, грозовеют, как тучи, становятся мрачно-черны, наливаются
страстной, звериной жадностью. В разговоре краток и крут. Не голос у Букина - рычанье
хрипучее, а речь у него такая всегда увесистая, окончательная:
- Уб...б...бью св...в...в...вол...л...лчь.
- Рр...р...рас...с...стерзаю, под...длец...ц...ца...
От Букина все время пахло могилой.
Был с крепостниками Александр Щукин. Из офицеров. Но из сереньких офицеров, из
тех, которые несли на себе "империалистическую"... Одно званье - что офицер, душком
гнилым только чуть-чуть попахивал, а на деле остался сиволапым, заскорузлым, от земли.
Он все хорохорился, гоношился, как петух, - всем и всеми был недоволен, в том числе и
крепостными соратниками, все ему казалось, что везде и всякие дела идут и плохо, и
медленно, и ведут-то их неумело:
- Эх, кабы мне всю волю, я бы...
Но всей воли ему не давали, а сам взять не умел: мелко плавал. Ростом Щукин мал,
лицом серо-желт, глазами постоянно взволнованно-тороплив, движеньями непоседлив и
суетлив, речью бессвязен, умом недалеко ушел: середняк, одно слово.
В крепости был потом комендантом, а брат его, Вася - так В а с я и есть: Хреноктопорик,
назвали мы его, когда попался потом в руки; толку незначительного, хотя и
секретарствовал у восставших в боевом совете; трусок, мещанчик, мечтает о тихой жизни
- в крепость попал за компанию с братом.
Затем явился, - не сейчас, не в этот час восстания, а позже, - Чернов: Федька Чернов,
как его звали в крепости. Чернов черен, как чернила, весь черный: лицом, волосами,
бровями, усами, бритой густой щетиной бороды. Годов немного, под тридцать; не ходит -
бегает, и не бегает, а катится, как шар: круглый, упругий, подвижный. Служил он прежде
сам в дивизионном особотделе, чекистом себя называл горделиво, но от особого же и
пострадал за пакостные разные делишки. Теперь готов был в разнуздавшейся мести все
перебить в особом, а заодно и все, что с ним и около, - мстить так мстить: по-черновски!
Был Федька "комиссаром" крепости. Специальностью избрал погром особого отдела и
трибунала. Потом, когда по приговору вели расстреливать, - плакал, как девочка
слабонервная, молил о пощаде, не выдержал пути.
Хулиган-скандалист по натуре - Федька и в крепости со всеми перебранился. Бунтовалшебуршил,
подбивать на "штучки" большой был мастер и охотник.
Кроме названных, были и другие в руководителях. Но про них не теперь - упомянем в
своем месте. Это про них сказано - первые главари. И самые к тому же колоритные. Это -
вожди, но лучше сказать, не вожди - зачинщики. Так точнее, правильнее. У вождя -
большие горизонты, у вождя - широкие планы, он знает, что делает, что надо и что будет
делать. Он видит вперед.
А эти просто были зачинщики. Они зачинали сегодня то, что завтра взорвалось бы все
равно и без них. Они только более красочно и бурно отражали в себе подлинное
настроенье взбунтовавшихся - и в этом смысле олицетворяли общие интересы. Но их
хватало только на бунт. Встать, рвануться, оглушить, - это их дело, это по плечу. А дальше
не хватало ни мысли, ни опыта, ни знанья: путь был глух и неясен. Они знали, из-за чего
поднялись, но вовсе не знали - как что устранять, что надо собирать и создавать заново.
Их на дорогу - н а с в о ю д о р о г у - вывел бы кто-то другой, всего верней - Щербаков и
Анненков. Но тем и значительно было восстание, что в о ж д е й оно не имело, что
вырвалось из берегов само собою, что оно отражало в вихре своем интересы целого слоя:
кулацкого крестьянства, не желающего над собой ничьей опеки, стремящегося
размахнуться вволю.
Зачинщики-главари только стояли впереди, но ведь надо же кому-то и впереди стоять,
не всем сзади. И те из красноармейцев, что были "покулачистей" - эх, как охотно шли они
за ними. А крепкие мужички? Да эти в один миг все распознали и унюхали: недаром и
лошадей в крепость нагнали, и фуражу, и хлеба навезли, и сами винтовки брали с собой, -
или по селам увозили или тут с ними оставались, в крепости.
За сутки в крепость народу набралось... пять тысяч! Целое войско. И гнев и протест у
них тут у всех, и желанья - общие.
Как только Петров с Караваевым привели восставших в крепость - ясно стало, что надо
спешить разрабатывать какой-то план каких-то действий. Пока они возились около
оружия, бегали, осматривали крепость и окрестности, прикидывали, как обороняться "в
случае, ежели что"... облюбовывали лучшие места, советовались и готовились к
решительным делам, - в крепости открылось собрание, и на этом собрании сразу же встал
вопрос о власти.
Какую власть - временную или постоянную? Как ее назвать? Кого избрать? Что ей
делать? И что делать с той властью, что теперь осталась в городе?
Шуму было, шуму - как полагается. Чеусов держал речи - одну за другой. Выступали
Вуйчич, Букин, Щукин, другие. Столковались на том, что постоянную власть сразу
создавать нельзя, надо временную.
Потом - и срочно - созвать областной съезд и уж тогда - постоянную.
Назвать... Как власть назвать? О, тут миллион проектов и предложений:
Революционный штаб... Штаб революции... Штаб горных орлов... Комитет свободы и
равенства... Всеобщий совет революции... Боевой комитет революции...
Бузили-бузили и выбрали:
"Боевой революционный комитет", а сокращенно: боеревком.
Но многие звали: "боевой совет", боесовет. Нам неизвестно, может, и изменили когданибудь
позже это на заседаниях, но за все время звали и так и этак, на первом же собранье
крепко окрестили: "боеревком".
Чеусов - председателем. Это уж официально и во всеуслышание. А прежде, говорят,
небольшая кучка и Вуйчича председателем избрала, но это мимолетно, кратковременно,
незаметно.
До Щукина тоже какого-то Скокова комендантом считали крепостным, но настоящий
комендант, постоянный, до последнего дня мятежа, - Александр Щукин.
В боеревком и Вуйчича избрали, и Букина, и Петрова с Караваевым, и еще набрали
несколько человек. Что делать - не знали. Собрались члены боеревкома после общего
собрания в маленькую комнату крепостного дома и обсуждали: что же делать теперь?
Ну, вышли; ну, пришли; а дальше, дальше что?
Прежде всего связь к полкам - к 26-му и 4-му, который тоже идет сюда. Снарядили
летунов, письма им дали, словами зарядили наглухо, - айда.
Затем - караулы во все стороны и наново разослать и усилить те, что есть.
Подсчитать крепостные силы и привести их в боевую готовность.
Определить, что за силы у военсовета.
Связаться с селами-деревнями.
Закрыть из Верного выходы и входы.
Издать серию приказов..
Посадили секретарем Щукина Василия, заставили его обстрагивать корявые
предложенья и вклеивать их в протоколы, а по протоколам этим - требовать исполненья
от тех, кому что приказывается.
Заработала машина... Часть официальная, впрочем, была у них всегда в пренебреженье,
и под разными распоряжениями подписывались кому как вздумается: где один
председатель, где секретарь, а где и за секретаря подмахнет кто-нибудь, случившийся у
стола, потом оба подпишутся, а то сразу человек шесть - восемь, это уж для большего весу
и на бумагах немалого значения.
Как только населенье узнало, что крепость захвачена восставшими, от разных
организаций сейчас же помчались туда вестники, представители, делегаты, разузнать
точно, в чем дело, бить челом победителю, просить милости и разрешенья встать "под
высокую руку". Прибежали, например, скорее всякого здорового - представители
инвалидов:
- Так и так... одно видели до сих пор утеснение от Советской власти: ни торговать не
дает, ни сама не кормит - насилье одно. А потому - мы навсегда с вами, и ежели
потребуется - мы с оружием в руках...
Члены боеревкома одобрили и ободрили новых своих союзников, и те мало-помалу
перекочевали в крепость, ютясь около тучных крестьянских телег, понаехавших из
деревень.
Потом вестник прилетел от верненского исправительного дома:
- Мы, дескать, борцы за свободу народную, а сидим в тюрьме - за что, спрашивается?
Комиссары там разные - ничего себе: бриллианты, золото воруют, а тут и часишки какиенибудь
взять нельзя - сейчас же в тюрьму... С...с...с...волочь... И потом - насилье всякое:
бьют по мордам, по бокам, плетками - день и ночь все бьют... С...с...с...волочи!!!
Серые глазки Чеусова запрыгали под густыми ресницами. Злоба душила спазмами:
- Вот мы им покажем, трах...та..тах!!
И он ухарским росчерком, как пишут полковые фронтовые канцеляристы, набросал
приказ в исправительный дом, вручил его прибежавшему вестнику:
Заведующему верненским исправительным домом
Военно-революционный Совет предписывает не притеснять находящихся под арестом,
и если только один из числа арестованных будет кем бы то ни было уничтожен без ведома
Совета, будешь отвечать своей щкурой.
Председатель Совета Ч е у с о в.
Тов. председателя (п о д п и с ь).
12 июня 1920 г. Крепость.
Потом посидели-подумали и решили, что в военсовете все равно шпана сидит и трусы;
соберут, дескать, они манатки - и поминай, как звали; кто на конях, кто на машине. Нет,
задержать надо подлецов. Никуда не пустим. И Чеусов пишет верному человеку в село, в
Казанскобогородское. А его никак не миновать по пути в Ташкент.
Военная, срочная, Казанскобогородск, начальнику милиции
Вр. Военно-революционный Совет приказывает вам ни одного пассажира не
пропускать по направлению Ташкента без документа, подписанного Советом, которых
задерживать и докладывать Совету для указаний.
Председатель Военно-революционного Совета Ч е у с о в.
Секретарь Г о р л о в.
12 июня 1920 г.
Тут как раз подоспела наша первая делегация, - не знали, что с ней делать, что
говорить. А потом решили:
- Чего глядеть, сажай в тюрьму, пущай сидит.
И посадили. Но потом одумались. Додумались, что и через наших делегатов кой-что
можно выудить, пользу какую-то для крепости извлечь.
Совещались совершенно секретно.
И порешили в военсовет, в штаб дивизии послать свою делегацию - ту самую, которая
изображала потом коллективное немое действо и лишь упорно, монотонно повторяла:
- Мы не уполномочены... Мы только успокоить...
Это была не делегация, а разведка.
Затем обмен визитами принял хроническую форму, движение в крепость и из крепости
совершалось непрерывно.
В первый же момент тревоги, лишь только узнали мы, что крепость занимается
восставшими, - спешно подсчитывали свои силы и цеплялись не то что за каждую
организацию, а за всякую малую кучку, за одиночек: надо было поставить на ноги
решительно всех, кто еще не выступил против нас, - не успеем мы поставить, успеют
поставить против нас. И тут некогда было особо тщательно разбираться в степени
надежности: раз хоть малая имеется надежда - веди, мобилизуй!
Городскую партийную организацию мы вовсе не считали серьезно сознательной и
целиком надежной, но, разумеется, на известную помощь от нее надеялись. И потому на
первых же порах от имени обкома дали распоряжение: парткомитету забить тревогу и
немедленно созвать партийцев, под ружьем явиться всем к военсовету. Идти и говорить
было некогда, каждое мгновенье было у нас поглощено иными заботами, каждое
мгновенье ждали мы налета крепостников и обдумывали торопливо - как его отразить,
этот удар?
Распоряжение обкома там получили, но явиться к нам и не подумали. Наоборот, скоро
завязали отношения с восставшими, отправили туда своих представителей, а дальше -
дали представителей и в самый боеревком. Рано утром 13-го вся партийная организация
под знаменами "проследовала" в крепость и там держала приветственные речи. Эти
молодцы позже все угодили на скамью подсудимых и понесли за предательство крепкую
кару. Мы такого оборота все-таки не ждали, самое большое, что могли предполагать, - это
пассивность "партийцев", их трусость, невмешательство в развертывавшиеся события.
А вышло все по-иному. Скоро четыре "представителя партии" сидели в мятежном
боеревкоме и решали судьбу Советской власти в Семиречье. Как они ни ежились, как они
ни прикрашивались и ни прикрывали себя разными "доводами", - было очевидно лишь
одно: они с мятежниками, - и против нас.
Председатель угоркома даже отослал в центр совершенно ребяческую телеграмму:
никакой помощи, дескать, присылать сюда не надо... все спокойно... восстания никакого
нет, и т. д. и т. д. - что-то в этом роде.
И это п о с л е того как крепость была захвачена восставшими, оружие разграблено, в
области провозглашена власть боеревкома "до созыва съезда", а тем самым низложены,
следовательно, существовавшие органы Советской власти. Подложил было мину нам, да
ладно, скоро все мы разузнали, дали знать центру, что за цена этим сообщениям
предательской "парторганизации". Уже 12-го, через несколько часов после восстания, в
крепости болталось немало "партийцев", а когда открылось там "совещание о требованиях
к военсовету", - на этом совещании председательствовал некто Печонкин, тоже член
партии и даже чуть ли не член угоркома. Крепость выработала двенадцать пунктов. Эти
пункты и разбирали мы потом на заседании в штабе Киргизской бригады. И здесь, на
заседании, кроме нас и крепостников, - посредниками, что ли, - присутствовали
"представители партии", да еще как лихо присутствовали: требовали немедленного
разоруженья особого отдела и буйно голосили против каждого нашего слова, каждого
предложения.
Совещание в Кирбригаде открылось ровно в четыре часа. Обе стороны пришли вовремя
- дорога была каждая минута. Помнится - этот маленький старенький домик с худыми,
полусгнившими воротами, скучное крылечко, низкая душная комната с измазанными
стеклами в окнах, голые стены, где болтались ободранные грязные обои, стол - длинный,
пустой, словно под покойника. А вокруг стола - лавки, хромавшие и скрипевшие на
немытом годами, дряхлеющем полу. Мы набились в комнату все разом, и разом стало там
душно и тесно. Окна были приоткрыты, но вовсе открывать было нельзя: совещанье наше
ведь "секретное", а по улице то и дело шмыгает народ. Поставили стражу у дверей, около
домика. Но страсти могут разгореться - и никакой страже не ухранить тогда наши спорыкрики.
Словом, сидели в душной комнатке при закрытых окнах, в табачном дыму, словно
в курной избе. Исподлобья оглядываем друг друга, хотим проникнуть взором туда - в
мысли, в сердца, узнать: с чем кто пришел?
Будут слова, будут обещанья, а вот на самом-то деле - чего они ждут от этого
совещанья? И кто тут у них главный? Может, вот этот же самый Печонкин? Или этот, как
его - вон, что вертится и вьется ужимками, словно глиста... какое у него, однако,
нехорошее лицо: подобострастно-рабское, корыстное, жестокое. Нервно прыгают зеленые
хищные глаза, словно что-то высматривают. Губы сложены в ядовитую, нехорошую
улыбку: такие мясистые, отвислые, сластолюбивые губы говорят о дрянности характера.
Это кто? Вилецкий. Он шумит больше всех. Видно, из вожаков.
А вот - этот, небольшого роста, с застенчивым лицом - этот как будто другого склада...
У него и манеры такие непосредственные и в словах ни вызывающего нахальства, ни
заносчивой самоуверенности. Это Фоменко.
А тот, что сидит на окне со скрещенными руками, оглядывает бесстрастно всех
немигающим, спокойным взором? И руки так у него положены крепко одна на другую,
словно и не думает он их вовсе разнимать. По лицу - безмятежно пассивен. Опасность не
здесь. Это Проценко.
Тот, что рядом стоит у окна и пристально нас рассматривает, - серьезен, уверен в себе,
неглуп: он что-то заговорил, как вошел сюда, и речь была простая, верно построенная,
свидетельствующая о том, что з н а е т человек, что ему надо делать. Такой м о ж е т быть
и опасен. Даже - куда опасней гаденького Вилецкого. Это Невротов. За этим надо
приглядывать и слова его взвешивать прочнее.
А другие? В общем, право, похожи друг на друга.
Мы помаленьку размещаемся, проталкиваемся кому куда любо сесть, чуточку
разговариваем сторона со стороной, а больше всё - они меж собой, а мы тоже.
Шелестение, говорок кругом, передвижка, подготовка к действию, которое все впереди.
Надо открывать - чего еще медлить.
От нас выбрано было народу тоже немало: кроме меня - Позднышев, Белов, Бочаров,
Береснев, Павлов и Сусанин (командиры), Аборин, Пацынко, Муратов. Впрочем, осталось
нас потом всего несколько человек. Иные и вовсе не пришли, разными спешными
поглощены были делами, а иные ушли с заседанья, увидев, как оно проходит, и сообразив,
что в другом месте им быть полезней. Открывая заседанье, пришлось агитнуть в том
смысле, что:
...интересы и цели у нас, собравшихся, само собой разумеется, одни и те же. Надо
только кой о чем договориться в мелочах... Мы же борцы... революционеры... Мало ли
какие могут быть и у нас разногласия в своей среде. Но мы всегда договоримся, так как
лозунг у нас общий: "вся власть трудящимся" и т. д. и т. д.
В этом роде была построена короткая речь. Цель у нее единственная: ослабить их
подозрительность; наиболее слабых - психологически, хоть в малой доле, привлечь на
свою сторону; заявить сразу и определенно, что не смотрим на них, как на врагов, и
пытаемся договориться...
Затем стали избирать президиум.
Избрали, впрочем, только двоих: меня председателем, Никитича (Позднышева) -
секретарем. Это уже была некая победа.
- Ну, что ставить в повестку дня?
- А вот эти двенадцать пунктов и обсудить, - заявил Вилецкий, - которые у нас
разработаны на всякие нужды... Чего же еще разбирать...
Пункты огласили. Голоснули: все были согласны обсуждать. Мы своего ничего не
предлагали, не все ли равно: и под этими вопросами провести можно что угодно.
Открылось заседанье, пошла галиматья: с едкими вопросами, взгоряченными
протестами, злобными выкриками, угрозами, дрожащим негодованием, с буйным громом
по столу кулачищами...
Буря длилась четыре часа. Мы старались утихомирить страсти, сгладить колючие углы
вопросов: в такой обстановке заострять их было нам вовсе невыгодно. И шли на уступки,
то и дело шли на уступки, когда увидели, что на рожон переть все равно нельзя. Но
многое взяли с бою. Собственно говоря, ни одно постановление не было вынесено в том
виде, как предлагали его мятежники, - все постановления перестроены под нашим
напором. Лишь только предлагалась какая-нибудь сногсшибательная формулировка, как
мы в очередь, один за другим, брали ее под перекрестный огонь, безвыходно прижимали
крепостников к стене и как-нибудь так повертывали дело, что им приходилось отвечать
на вопрос:
- Революционеры вы или нет?
- Конечно, да.
- За власть вы трудовую или нет?
- О, конечно, да...
- Ну, так значит...
И мы опутывали вопрос тонкой сетью своих доводов. Из этой сети мятежникам трудно
было выбраться, и волей-неволей они соглашались предложение свое изменить в духе
наших требований, так как они же... "революционеры... борются за право народа... за
трудовую власть... за власть Совецкую..."
Им надо было нас давным-давно посадить в тюрьму, - это было бы, с их точки зрения, -
дело. А тут завязали переговоры-разговоры. Да еще на "легальной, советской платформе".
Это уже была наполовину их гибель, ибо удержаться тут в равновесии было никак
невозможно: или - или. Или не признаешь Советскую власть - и тогда сажай ее
защитников, расстреливай, свергай; или, раз признал ее, хоть и на словах, - никак не
отвертишься от убийственной логики, которую нам в нашем положении "советчиков" так
просто развивать.
Мы все время и по каждому вопросу ставили крепостников в тупик и обнаруживали им
же самим противоречия в их словах. Тогда они быстро пятились назад, кой-что не
повторяли, кой-что уступали, кой от чего вовсе отказывались и говорили, что этого не
было, что это недоразумение, оговорка и так далее.
Назвался груздем - полезай в кузов.
На примере этого безрассудного восстания вообще хорошо можно научиться тому - как
н е н а д о делать восстаний. Крепостники негодовали. Бранились, бесились. Но что ж от
того: не в этом сила в конце концов.
Только вот что нас смущало: наговоримся, постановим, запишем... Ну, хорошо. А будет
ли крепость-то сама всему этому подчиняться, что мы тут скажем? Ой, нет, - ох, мало
надежды. Ведь и самый-то боеревком, говорят, у них только чести ради выбран, а все дела
решают на общих крепостных собраниях... Так куда уж тут надеяться, что наши решенья
там приняты будут "единогласно"? Пустое, пожалуй, все это... А делать все-таки надо. И
мы делали усердно, настойчиво, тщательно.
Первым вопросом стояло:
О белом офицерстве из перебежчиков и находящихся в Семиречье.
Не очень складна формулировка, - ну, да ладно. По разным вопросам разные были у
них и "докладчики", особенно потом, когда разгорелись страсти, - каждый спешил
высказаться первым. Всем скопом выли зараз.
- ...Зачем все офицеры на свободе? - кричали они. - Совецкая власть должна быть не
такая, чтобы офицеров на службе держать: пожалуйте, дескать, господин офицер
казацкий, в продотдел работать, а там мы паек вам дадим, будете обеспечены. Разве такая
Совецкая власть? Всех посадить сразу - так требует крепость, а если не посадите, мы
сами посадим, а вместе с ними и вас всех туда же... Довольно терпеть, мы сами все можем
делать, и без вас: ишь, учителя какие понаехали, офицеров распускать, - видно, дороги
больно пришлись по сердцу...
- Товарищи, да что вы говорите, - отражали мы лихой налет, - и о чем тут спорить: ни
вам, ни нам офицеры не товарищи.
- Нет, товарищи у вас, коли так...
- Да нет же... И вовсе не в том дело.
- Втирай очки! - хихикал Вилецкий. - Знаем вашего брата, куда вертеть надо... А тут и
спорить нечего: раз они вам не товарищи - посадить в тюрьму и кончено, расстрелять
сукиных детей...
Все это по виду было очень революционно. Слушая их, не зная их, можно было
подумать: какая же тут яркая классовая ненависть к офицерству, защитнику наших врагов.
Но не в том дело - за этот вопрос лишь надо было спрятаться крепостникам-главарям, как
за боевой. Да таких и еще было два-три вопроса. А главное совсем-совсем не в том,
главное - в хлебной монополии, в жестокой диктатуре советской, особом трибунале и т.
д., - вот где собака была зарыта, вот что им надо было кувыркнуть. А это все ширма одна.
Впрочем, ненависть к офицерству, особенно в широкой массе красноармейской, где не
одно же было чистое кулачье, - эта ненависть и действительно имелась, но уже не из-за
нее, конечно, поднялось всеогромное дело мятежа.
- Такую сволочь держать на свободе, - гремели крепостники, - да это что же, братцы,
а?!
- Но вы не забывайте, товарищи, этих офицеров мы ведь взяли в Копале со всею белой
армией. А при сдаче - условия определенные подписали, поклялись советским словом,
что расправы не будет... Так что же, по-вашему, теперь - обмануть? Но кому, зачем это
надо? Мы ведь
...Закладка в соц.сетях
