Жанр: История
Мятеж
...д н о минует конференция, будто втуне останутся все речи, призывы,
убежденья. Этого никогда не может быть: нужные, большие слова найдут себе нужное
место, и пусть промчатся мимо десяти, двадцати голов - зато в двадцать первой осядут,
произведут свою непостижимую, неуловимую работу, как-то по-иному перевернут мозги,
и рано или поздно этот мозговой поворот даст себя знать. Ради этих даже десятыхдвадцатых
надо делать подобное дело: оно окупит себя впоследствии, хотя бы и вовсе
неуловимыми и вовсе неприметными фактами!
Так, казалось бы, надобно было рассуждать и насчет нашей конференции. Но под
живым впечатлением пережитого в казарме позорного содома, словно заплеванные, мы
были во власти тяжелых, смутных настроений.
Сидели грудкой, обсуждали, перебирали подробности дня, взвешивали обстановку.
Потом разбрелись по комнатам.
Уже поздний вечер. Дело к одиннадцати. Вдруг торопливым шагом вбегает Муратов, по
привычке на ходу срывает запотевшее пенсне, поблескивает осоловелыми, без стеклышек
смешными и беспомощными глазами:
- У нас неблагополучно...
- Где?
- В городе нехорошо... Среди красноармейцев брожение. Происходят какие-то
таинственные приготовления...
- Откуда все знаешь?
- Масарский говорил, - у них от особого есть там ребята - они и сообщили... Сейчас
только прибежали...
Звоню Масарскому в особый:
- Приходи, есть срочный разговор...
Только Муратов ушел, как явился Белов, за ним в дверях показался сотрудник
шифровального отделения, - не помню теперь его фамилию, но помню, что парень был
верный, в штадиве состоял на хорошем счету.
- Вот, послушай-ка, что расскажет, - скороговоркой выпалил Панфилыч и головой
мотнул в сторону шифровальщика, а тот, не дожидаясь вопроса, заторопился:
- Прибегали в комендантскую команду какие-то два неизвестных...
- Когда?
- Да вот только что... недавно... И сообщили, что ночью будет два сигнальных
выстрела... По этим выстрелам все красноармейцы должны подыматься...
- Подыматься?
- Да. Подыматься и выступать.
- Куда выступать?
- Не знаю... Ничего никто не знает, но по выстрелам тотчас выступать...
- А что вы не задержали этих двоих?
- Не успел никто... А они, как только объявили, - сейчас же бежать. Да и ночь, видите,
темная...
За окном чернела густая тихая ночь.
Мы еще минутку поговорили о самой команде штабной - как отнеслась, каково
настроение в данный момент, что можно ждать от нее. Рассказчик мало что мог сказать
точно, а в догадках путаться не хотел. Мы его отпустили.
Панфилов тут же сообщил новую неприятность:
- Говорили мне, что транспорт с оружием, шедший из Сарканда, красноармейцы
разбили и растащили...
- Надо сейчас же проверить...
- Конечно... Я от тебя побегу к начснабу... потом ворочусь...
- А я жду Масарского - он сейчас все расскажет о казармах...
Масарский подскакал верхом, быстро вбежал и впопыхах обычным частым говорком
затараторил:
- В казарме дело дрянь... Я послал сейчас еще новых агентов... Но ясно и без того -
собираются что-то делать...
Ная в это время звонила ребятам, чтобы собирались ко мне немедленно, а верный друг,
Медведич, поседлал нашего любимого Жучка и обскакивал тех, кого телефоном было
трудно нащупать...
Через несколько минут собрались: Позднышев, Кравчук, Шегабутдинов, Рубанчик,
Верменичев, Мамелюк, Никитченко, Альтшуллер, Колосов - словом, набралось человек
десять - двенадцать. Между прочим, Иона сообщил, что, едучи сюда, слышал со стороны
казарм два выстрела... В комнатке за шумом они не были слышны...
По всем этим обрывочным сведениям нельзя еще было вывести ничего определенного,
было ясно лишь одно: казармы неспокойны и к чему-то готовы...
Но как же, как и чем предотвратить нам готовую ударить грозу? События заскакали с
быстротой невероятной.
- Товарищи, положение таково, что медлить нельзя ни минуты... Мы должны быть
готовы ко всему. Надо встретить опасность организованно. Сейчас же распределим свои
силы. Прежде всего создадим штаб... человека в три. Одному в такой обстановке нельзя!
Назначили троих: Мамелюк, Фурманов, Муратов... Через несколько минут воротился
Белов. Он в боевом нашем штабе занял место Мамелюка. О транспорте с оружием -
горькая правда: его разбили, и все оружие теперь разграблено... О, черт дери!
- Штабу надо немедленно подсчитать и мобилизовать все наличные силы... Взять на
себя руководство событиями... Сосредоточить в руках у себя часть оперативную.
Связаться с особым отделом, трибуналом, партийной школой, комитетом партии, ротой
интернационалистов. Все и всех поставить на ноги. Прикинуть план действий в
зависимости от того, что передадут агенты особотдела, только что отправившиеся в
казармы...
В дверь постучали, вошел быстрым ходом Донских - командир Джаркентского
батальона. Лицо бледно, глаза горят, дыхание порывисто... Он к нам скороговоркой:
- Батальон у меня весь на ногах. Построился... собрались куда-то выступать - надо быть
на крепость. Никто ничего не говорит, меня сторонятся... Хотели арестовать - убежал...
Народу у казарм масса, и все вооружены - не знаю, откуда достали оружие... Заметил
среди своих много чужих, незнакомых лиц...
Мы его выслушали с затаенным волненьем, внимательно, но недоверчиво:
"А что, как утка? Вряд ли комбат не знает, что у него делается - не подвох ли тут?"
И мы ему в благодарность за рассказ:
- Пока побудь, - говорим, - в соседней комнате, никуда не уходи, у дверей будет
охрана. А мы все эти сведения сейчас проверим...
По всем направлениям была у нас уже выставлена связь, пустили несколько разведок из
трибунальской и особотдельской команд, наказали захватывать и приводить
подозрительных...
- Ты, Шегабутдинов, направляйся живо в караульный батальон, выясни там положение,
скажи хоть по телефону, что делается и что там надо делать...
Лиденбаум - в интернациональную роту, Никитченко - к трибуналу! Панфилыч
выяснял с командой штадива.
Вдруг прилетела весть:
- Пошли... Выступили...
- Кто, откуда?
- Из казарм... На крепость пошли...
- Много?
- Пока встретилось человек сорок - пятьдесят...
Надо сейчас же перехватить. Кого послать? Отрядили интернационалистов двадцать
восемь человек, - наперерез, ближними к крепости путями. Дали задачу;
- В крепость не впускать. Постараться обезоружить. Стрелять лишь в крайнем случае.
Сразу же завязать переговоры. Потребовать, чтобы сложили оружие.
Интернационалисты поступили проще всех наших советов и наказов: присоединились к
восставшим и вместе с ними очутились в крепости. А крепость - ни выстрела, охрана
крепостная не противилась. Там были все те же, семиреченские, "свои": и ворота открыли
и замки посшибали: бери, что хочешь.
Когда мы узнали, что последний отряд перешел к восставшим, - захолонуло сердце...
Эта рота была н а д е ж н е й ш е й нашей частью. А теперь на кого положиться? Правда,
ушла только ее частичка, но где уверенность, что через час не уйдут и все остальные?
Шегабутдинов звонит из карбатальона:
- Батальон выступил на помощь восставшим, пошел в крепость...
- Весь ушел?
- Нет. Осталось человек пятьдесят мусульман - я сейчас посылаю их к вам.
- Да, немедленно, только не сюда. Мы со своим штабом переходим в штадив... Туда и
посылай!
В темноте спускались с крылечка Белоусовских номеров, шли почти ощупью в чуткой,
затаившейся, мраком укутанной улице.
Торопились. Ничего по пути не говорили, быстрым шагом, спотыкаясь и бранясь,
спешили скорей к штадиву.
- Алеша, - дали Колосову задание, - ты несись в партийную школу и, вооруженную,
приводи сюда.
Алеша мигом за дело.
Верменичев тем временем, как член областного комитета партии, с нашего общего
согласия дал от имени обкома знать уездно-городскому комитету, что надо экстренно
собрать партийцев и в строю, вооруженных, привести к штадиву.
Через несколько минут под командой китайца Масанчи из караульного батальона
пришел посланный Шегабутдиновым отрядик в пятьдесят четыре человека - мы ввели его
во двор штаба.
Во дворе тревога: шмыгают тени взад-вперед, что-то торопливо в разные стороны
перетаскивают красноармейцы, кому-то кто-то строго, кратко отдает у крыльца
приказание - слышны только чеканные отдельные слова; проволокли к воротам пулемет,
у нагороди конь кусанул соседа под гриву, и тот взревел, - стоявший рядом красноармеец
вытянул забияку прикладом; на крыльцо и с крыльца штадива то и дело скачут черные
силуэты, - двор в тревоге, в возбужденном, беспокойном броженье... Мы все в штадиве
сбились в большой, слабо освещенной комнате, за дубовым широким столом,
подсчитываем силы. Вот они, наши силы:
Команда трибунала . . . . . . . . . . . . 60 чел.
" особотдела . . . . . . . . . . . . 75 "
Рота интернационалистов . . . . . . . . . 100 "
Партийная школа . . . . . . . . . . . . . 40 "
Комрота штадива . . . . . . . . . . . . . 60 "
Остатки караульного батальона . . . . . . 54 "
Городская парторганизация . . . . . . . . 20 "
Это - наличность штыков. Итого - около четырехсот. Сила немалая. Да, немалая, кабы
верная да надежная...
- Тш... ш... ш... Это что?
Мы прислушались, - доносилась издалека все явственней и громче боевая походная
песня:
Вышли мы все из народа,
Дети семьи трудовой...
Кто может быть? Неужто идут? Но мы ждем ведь удара совсем с другой стороны, от
сквера. А там повсюду разведчики наши и дозоры. Кто же это может идти под боевуюпоходную?
Жена Горячева, жена Кравчука, Ная, Антонина Кондурушкина - эти все время с нами,
вместе пришли в штадив, приготовились разделить общую долю. Они были теперь
особенно к делу; надежней не найти разведчиц!
- А ну, в разведку...
Они срываются с подоконников, исчезают и скоро сообщают радостное:
- Подходит партийная школа...
Она прошла кругом и близилась переулками, значительно левее того пути, по которому
мы ее ждали.
Пришла во двор и пропала, растворилась в суете его и тревоге.
Вооруженные чем только было возможно, мы каждую минуту ждем удара. Уж все
готово к встрече: колонками построено во дворе, цепочкой растянуто вокруг штадива,
открыли тонкие хищные глотки черно-глянцевые пулеметы, чуть позванивают штыками
тяжеловесные винтовки.
Мы зорко, чутко наблюдаем за сквером.
Ударом готовы ответить на удар. Но знаем заранее, что это не выход. Это неизбежное,
но т а к вопроса не разрешить. Быстро советуемся, обдумываем, выщупываем обстановку.
Вот они развертываются, события, - их надо учесть и разом с разных сторон:
Отношения с Китаем... Угроза Анненкова - Щербакова... Угроза новой национальной
резни... Шеститысячная белая пленная армия...
Перед нами выросла живо грозная перспектива мятежа: если только победа окажется
на стороне мятежников - дикая вакханалия расправ, бессмысленных зверств и жестокой
мести, грабежи, пожары кишлаков и сквозь этот ужас - белый генерал на коне...
Да, это не фантазия, это очень, очень реальная перспектива.
И н о г о и б ы т ь н е м о г л о, если только понять всю многообразную, напряженную,
путаную обстановку и сложные взаимоотношения, что имелись тогда в Семиречье...
А как предотвратить? Что делать с т а к и м и силами, как у нас? О, конечно, будь это
настоящие, надежные, верные бойцы - может быть, одним ударом сокрушили бы мы все
планы мятежников. Ведь и четыреста человек - сила. Но эта наша сила - не та, с которою
ходят на приступ.
Мы уже знаем, что в крепости больше тысячи штыков, знаем, что туда красноармейцы
непрестанно перебегают изо всех наших команд, что бежит туда население из соседних
станиц, - оно мгновенно узнало обо всем, а может, и раньше знало.
Там, в крепости, уж давно разбиты склады, и из складов этих делят оружие
приходящим... Там три орудия - у нас ни одного; там до десяти пулеметов - у нас три...
Вся область сочувственно откликнется мятежникам, она только и ждет, как бы
прогнать этих сборщиков продразверстки. Крестьянское Семиречье будет все на стороне
мятежников... Не вступится за нас город, не вступится и станица, а киргизская беднота,
кишлак туземный - что он поделает, безоружный, против вооруженных полков? Ташкент
- шестьсот верст за горами, и все шестьсот - без железной дороги. Если бы подмогу
оттуда - долго ждать. Блажевич из Сибири - когда-то подойдет. Скорой подмоги нет
ниоткуда. Свои силы... да что ж это за силы!
А мятеж жарко горит-разгорается. Быстро идет и вглубь и вширь. Чем позже
подступимся мы к активной его ликвидации, тем меньше надежды на успех, тем труднее
будет это сделать. Делать надо что-то теперь же в первые часы и первые минуты, надо
теперь же, сразу, безошибочно избрать какую-то единую линию действий и вести ее,
осуществлять с железной решимостью, во что бы то ни стало, до конца.
Быстро скакали мысли; один другому мы сообщали свои летучие планы. Договорились
на одном, на общем:
1. Не нападать, а обороняться и принять удар только как неизбежность.
2. Помнить, что первый же выстрел - это сигнал к национальной резне, он развяжет
руки, - провокация доделает свое.
3. Попытаться завязать переговоры.
4. Идти на максимальные уступки, помня, что они - временны.
5. Запросить тем временем Ташкент о помощи.
6. Подтянуть ближе к Верному более или менее надежный 4-й кавполк, стоящий почти
за двести верст, но раньше времени без нужды в дело его не вводить.
7. Связаться немедленно со всеми частями и оповестить их вразумительно, без паники,
спокойно, о некоторой части случившегося, не обо всем.
8. Выпустить листовку.
9. Локализовать мятеж на месте, удержать его в пределах только Верного, не дать
переброситься на периферию.
10. Никому и ни в какой форме не давать чувствовать до последнего момента, что
перевес сил не на нашей стороне, иначе ободренное этим население ускорит и увеличит
помощь восставшим.
11. Держаться нам всем вместе, сообща обдумывать свои действия.
Так сообразили и так второпях набросали мы план своих действий.
Надо было применить политику лавирования, надо было до последней степени
напрячься силами, изощриться, испытать себя во всех ролях зараз: и парламентером, и
дипломатом, оратором, командиром, рядовым бойцом.
Надо было ко всему быть готовым.
Но до последней минуты держаться на посту, ни на один миг не спускать с глаз того,
что грозит столь ужасающей катастрофой. Конечно, тут два выхода, и один из них очень
уж прост: пожалеть свою шкуру, особенно же теперь, когда выяснилось, что силы
неравны, а удар близок - пожалеть шкуру, поседлать коней и горами проскакать,
положим, на Пишпек.
Это простой и безопасный ход: спасались-де от верной смерти - и баста: кто осудит,
коли бежали от верной смерти?
А дальше? Дальше власть берут мятежники, дальше что-то непредставимое: сплошная
черная ночь, а в ней полыхающие кровавые языки.
И есть другой выход: не выпускать вожжей, как бы ни мчались бешено кони, верить до
последнего дыханья, что утомят, собьют их кочки и рытвины, что по пути, а если,
вдобавок, ты еще и сколько-нибудь умело станешь дергать вожжами, в нужную минуту
рвать им, коням, пенные, мыльные губы, сбивая на дорогу, которая нужна тебе, - о,
поверь: и бешеные кони утомятся, останешься жив, с честью спасешь коней и себя!
Ни одного мгновенья не колебались: крепко решили держаться на месте, а там - будь
что будет!
Около четырех утра прямым проводом связываюсь с Ташкентом. К аппарату подошел
заместитель Фрунзе, командовавшего тогда Туркестанским фронтом, Федор Федорович
Новицкий. Объясняю ему все происшедшее, спрашиваю, с одной стороны, мнение фронта
о нашем плане действия, с другой стороны, ставлю вопрос о реальной нам помощи из
Ташкента вооруженной силой. Не помню точно, что мы с ним говорили, но только,
посовещавшись наспех по телефону с Фрунзе, Новицкий сообщил, что пошлют
бронеотряд и фронтовую роту. Заикнулся я было про аэроплан - о нем оттуда
промолчали: ни да, ни нет. В заключение было нам приказано провозгласить - ввиду
исключительной обстановки - свою военную диктатуру.
О нет, диктатуру провозгласить в тот момент было чрезвычайно опасно. Диктатура
действительно провозглашается в исключительнейшие моменты, но для осуществления ее
на деле нужно все-таки обладать хоть какими-то надежными силами, иначе - что ж это
будет за диктатура: тут ведь не пугать надо, а непременно быстро, решительно делать то,
о чем сказал. И если только раз-два не выполнил обещанного, не осуществил того, чем
угрожал, - провалилась твоя диктатура, никто серьезно считаться с нею не станет, она
превратится в карточный домик и разлетится от малейшего дуновения ветерка. У нас сил
для проведения диктатуры не было: имевшиеся - каждую минуту могли обернуться
против нас же самих, в лучшем случае они бросят нас, исчезнут, рассосутся. Методы
диктатуры всегда жестки, и осуществлять их пригодны лишь верные, крепкие, глубоко
преданные...
А эти? Наши? Нет, нет, немыслимая затея: только озлобим крепостников, вызовем их
прежде времени на решительные и, может быть, решающие шаги. Наоборот, нам
придется, видимо, действовать мерами диаметрально противоположными, бить на
утишение страстей, на разжижение сконцентрированного ныне гнева мятежников,
придется охлаждать пыл и всячески умерять у них размах действий... Именно с этой
целью мы уже вскоре и отослали партийную школу в крепость для тайной агитации.
Пусть мы этим отдирали от себя последнюю силу. Но так было необходимо. Крепость
сгоряча мало разбиралась в приходящих, всех привечала, всем была рада, всех зачисляла
своими сторонниками и, если было оружие, тут же вооружала. Мы были уверены, что не
узнают, приветят там и наших посланцев.
Так оно и было. Они там рассыпались среди крепостников и повели разрушительную
работу. А нам то и дело приносили свежейшие новости. Но так было недолго:
перебежчики разных верненских команд вскоре начали их опознавать, и пришлось
партшкольцам утекать восвояси.
Как это ни удивительно, а телефонное сообщение с крепостью сохранилось, и от
времени до времени затевались у нас даже разные безответственные разговоры. Мы
нащупывали почву. Говорили о том, к примеру, что для обеих сторон было бы очень
выгодно сойтись и поговорить о создавшемся положении, - может быть, будут найдены,
дескать, точки соприкосновения, может быть, все уладится наилучшим образом.
И по ответам крепостников можно было заключить, что там колеблются, раздумывают
над этим предложением, во всяком случае, наотрез не отказываются. Наконец
согласились:
- Пришлите сначала к нам в крепость несколько человек, здесь и поговорим.
Ну что ж, дело хотя и опасное, но предложение надо принять: на два-три человека
больше или меньше - это положения все равно не спасет. А из попытки, может, что и
выйдет. Только бы начать - там уж само пойдет. Мы снарядили делегацию:
Шегабутдинов, Муратов и помначснабдива Ефимов. Кажется, там, в крепости,
присоединился к ним и Агидуллин, помощник и близкий товарищ Шегабутдинова,
впоследствии все время служивший нам связью с ним, когда обстановка заставила
Шегабутдинова играть трудную и опасную роль.
Делегация уехала. Мы нервно ждали результатов: то верили, то не верили в
благополучный исход. Ловили каждый звук, долетавший от крепости. Кто-то уверял, что
встретили дружно. Кто-то говорил, что избили при первой же встрече. Уверяли, что
делегацию, обезоруженную в воротах, увели на расстрел в глубь крепости. Наконец
прибежали партшкольцы и сообщили достоверное: крепостники говорили с делегацией
мало, грубо, угрожающе, затем арестовали и посадили в крепостную тюрьму. В крепости
усиленное брожение, - верно, к чему-то готовятся решительному...
Впрочем, что ж тут нового - мы и без того каждую минуту ждем удара.
Весть об аресте делегации вырвалась на волю, побежала по городу, в ближние деревни,
в кишлаки.
Всякие вести и слухи переносились тогда с изумляющей скоростью. Буквально через
минуту все значительные новости узнавала сразу широкая округа - тут помогал и телефон
и живая связь, прежде всего крепостная конница.
В делегации арестовали Шегабутдинова. Об этом живо узнало киргизское население. И
помчалась роковая весть: брошен-де вызов, подан сигнал, наших хватают, сажают в
тюрьмы. Готовьтесь к бою. Живей, живей, подымайтесь живей!
Масанчи в штадиве встревоженно докладывал:
- Только что прибежала партия киргизов. Они у меня требовали оружия, чтобы идти на
крепость освобождать Шегабутдинова... Хотели скакать в горы, подымать кишлаки.
Уверяли, что быстро поставят на ноги целое войско. Но оружия у меня нет, они вернулись
ни с чем... Мусульманство перепугано и взволновано до крайности. Многие попрятались,
боятся резни... многие убежали в горы, молятся, спасаются кто куда...
Мы приказали Масанчи принять сейчас же меры через близких ребят и оповестить
туземное население, что ничего особенного не случилось, что слухи о грозной опасности
преувеличены и в большей части ложны, что Шегабутдинов в крепости вовсе не
арестован, а остался лишь для переговоров.
В это время доложили, что человек двенадцать крепостников подошли к воротам
штадива и хотят вести с нами переговоры. Их впустили. Провели сюда, в штадив, в
главную комнату, где собирался и заседал непрерывно наш военный совет.
- Мы, делегаты крепости и восставшего гарнизона, - объявили они нам, - пришли
поговорить с вами о разных важных вопросах.
Мы, конечно, сразу про наших арестованных: почему посажены, где сейчас, будут ли
выпущены и как скоро?
Крепостники заявили, что наши товарищи уже на свободе, сейчас приедут сами, а
"арестованы они были по ошибке и неизвестно кем".
Явная чепуха, но мы не возражаем, сносим молча.
Мы наблюдаем зорко их поведение, замечаем, как стараются они распылиться по
одному, заглянуть сюда и туда, понюхать, увидеть, узнать, в каком положении наши дела,
какими средствами и силами располагаем. А мы как будто случайно прихлопываем
наглухо одну дверь за другой, не выпускаем их из тесного кольца, в пустой комнате ведем
пустые разговоры. Уж сразу видно по уклончивым ответам делегатов, что толку от них
никакого не будет, что пришли они сюда единственно как сыщики и всем их словам и
завереньям грош цена.
- Так почему же, говорите, задержали наших представителей?
- А не знаем, - уклоняются они, - мы этого не знаем. Мы на это не уполномочены...
Говорят и все переглядываются: дескать, не обмолвились ли чем опасным?
- Мы только присланы сообщить вам, что крепость настроена очень миролюбиво...
(Миролюбиво... миролюбиво... - прогудели в поддержку три-четыре голоса...) и так же не
хочет проливать кровь, как вы. Ваши делегаты об этом говорили нам в крепости, вот мы и
пришли уверить вас, что тоже настроены мирно... (Мирно... мирно... - прогудели снова
голоса.)
- Тогда в чем же дело, товарищи? Из-за чего, собственно, выступил гарнизон, какие
вопросы вас особенно встревожили, - давайте попробуем договориться.
- Нет, мы этого не можем...
- Да, не можем, совсем не можем... никак не можем... - поддерживали крепостники
говорившего.
- Почему же нет? Ну, хоть только предварительно...
- И предварительно не можем, на это нас не уполномочили, мы всего-навсего пришли
успокоить вас...
- Но почему бы вам не вывести войска из крепости и не начать с нами настоящие,
серьезные переговоры...
- А вот двадцать шестой полк придет...
- Что двадцать шестой?
- Когда придет, тогда поговорим... Без него мы говорить не можем, надо сразу за всех
объяснить...
Так мялись уклончиво добрых полчаса.
Мы хотели было повести протокол этого "совещания" и подписаться под тем, что
заявляют обе стороны. Но крепостники наотрез отказались и никак не хотели даже
назвать свои фамилии.
Дело не клеилось. Они держались двусмысленно, ни слова не сказали путного, долбили
одно:
- Мы только успокоить... Мы пришли вас только успокоить...
Нет уж, спасибо за этакое "успокоенье": ишь, как выглядывают, сквозь стены стараются
рассмотреть - что там укрыто.
Сидим, полные взаимного недоверья, ловим друг друга на каждом слове, прощупываем,
выпытываем, один другого сбиваем и путаем, выстукиваем-определяем слабые места.
С крепостной делегацией пришел и Сараев, верненский комендант, которого
крепостники арестовали, держали долго где-то под запором, а теперь решили
использовать:
- Если не воротишься, - заявили ему, - знай, что и Муратова и Шегабутдинова
прикончим...
Мне все хотелось поговорить с Сараевым с глазу на глаз, узнать у него точно, что там
творится, в крепости, но сделать этого никак было нельзя, мы сидим у всех на глазах, и за
ним, за Сараевым, крепостники усиленно следят. Мы только встретимся глазами, - и
вижу я по его серьезному, тревожному взгляду, что неладно дело. Он в ответ на
вопросительный мой взгляд только медленно, значительно покачивал головой:
- Плохо, дескать, очень плохо.
Но поговорить так и не удалось.
Пока сидели мы и толковали, крепость по телефону запросила прислать новую -
полномочную делегацию, с которой могли бы там срочно обсудить все "наболевшие
вопросы красноармейцев".
Делать нечего, надо слать, и слать именно теперь, пока крепостная делегация у нас. Мы
ее не выпустим до тех пор, пока наши ребята не вернутся обратно...
Собрали четверку, послали: начподива Кравчука, Павла Береснева и двух курсантов -
Копылова и Седых. Задачу им дали - не договариваться окончательно, а только пощупать
почву, осмотреться, уловить крепостные настроения, приглядеться к главарям, прикинуть
силы крепости, узнать, чего она определенно хочет, как будет этого добиваться и до
какого предела нам необходимо уступать...
Снарядили, послали. А мы тут, в штадиве, продолжали с этой невинной делегацией
вести целомудренную болтовню.
Пару слов надо сказать о делегате нашем, Павле Бересневе. Его накануне восстания за
какие-то старинные, а может быть, и новые грехи собирался арестовать особотдел.
Поздно вечером, когда закончилось заседание конференции, часов в десять Береснев
пришел искать защиты в штаб дивизии и обратился к начдиву Белову, а тот отложил дело
до утра. Береснева пока оставил у себя, в штадиве, а рано утром хотел выяснить все лично
с Масарским. Но утром - вот оно что случилось. Тут, разумеется, было не до Береснева.
Иные из на
...Закладка в соц.сетях
