Жанр: История
Мятеж
...икого.
Решительно нет никого. Обстановка ужасающая.
Тревога нарастала. Близилась развязка.
На руках был приказ центра о переброске полков в Фергану. Полки о том были уже
извещены. По всем дорогам - густое движенье: проходят шумно в липкой пыли воинские
части; проходят безоружные толпы пленных, перекатываются тифозные волны голодных
лепсинцев-копальцев, - эти ищут лучших мест, бегут от погони смерти. Куда же бежать?
Ну, конечно, к Верному: и кибитки, и верховые на костистых, тощих лошаденках, и толпы
нищих беженцев-пешеходов запрудили дороги, продираясь отчаянно вперед, устилая
трупами погибших свой крестный путь. Беженцы настроены гневно и мстительно. Они во
всем отчаялись, они всех винили и всех проклинали, потому что уж все потеряли дорогое,
и нечего было им больше терять, кроме трижды несчастной, голодной, нищей жизни.
Они, как порох - вспыхивали быстро, от малой искры. Они столь глубоко несчастные,
горем доведенные до безумия, до отчаяния, - они тоже представляли опасность, потому
что с горя падки стали на мечту о счастье. И кто им это счастье сулил, тот и овладевал
вниманьем, тот и мог их увлечь за собою в какое угодно дело.
Так с разных сторон повисли над нами тучи. Близилась гроза. Хохотали зловеще
вдалеке первые смутные раскаты. В душной испарине близкой бури было трудно дышать.
В конце мая по Верненскому гарнизону сеяла листовки-прокламации чья-то невидимая
рука.
Что нам дали коммунисты-центровики? - говорится в одной из них. И тут же ответ:
особый отдел и Кондурушкина, смертную казнь и тюрьмы.
"Товарищи красноармейцы!
За кого вы бились два года? Неужели за тех каторжников, которые работают теперь в
Особом отделе и расстреливают ваших отцов и братьев?
Посмотрите, кто в Семиречье у власти: Фурманы, Шегабутдиновы - разные жиды,
киргизы. А трудовые крестьяне снова в рабстве.
Уже издан приказ о мобилизации мусульман - что это значит?
Это значит, что у вас, товарищи красноармейцы, хотят отобрать землю, хаты, скот и
передать киргизам.
Товарищи, пора опомниться и дать врагу последний и решительный бой. Иначе будет
поздно. Час мести близок. Будьте готовы. Помните, что все должны быть за одного и один
за всех".
В другой прокламации какие-то "горные орлы" угрожающе взывали:
...Центровики загоняют нас в бутылку. Кругом - притеснения и контрреволюция. В
Особом отделе для пролетариата стоят пулеметы. По городу рыщут тайные агенты и ловят
тех, кто боролся с контрами-казаками. Наступает время кровавой революции. Горные
орлы заготовили оружие и собрали в горах восемьсот славных бойцов.
Трепещите, кровопийцы-комиссары и сыщики...
Этакие документы весьма убедительно говорили о подготовке восстания.
Перехватывалось много писем, направлявшихся из армии в деревню и обратно, - в этих
письмах деревня и армия заботливо друг дружку подбадривали и совершенно
недвусмысленно готовились к объединенному натиску на "жидов-комиссаров". В одном
письме так и говорилось (видимо, то было письмо из армии в деревню. - Д. Ф.):
...А насчет разверстки - не беспокойтесь. Все это проделки мусульманско-мадьярских
комиссаров. Скоро увидите, как будут они болтаться на деревьях. Настоящая революция
трудовиков наступит через месяц. Горные орлы, доблестные герои, бившие Анненкова и
Щербакова, сумеют бить и жидо-мусульманско-мадьярских комиссаров...
Тем временем в Китае генералу Щербакову попало на руки то самое воззвание к белым
казакам, что писали мы вместе с Бойко. И генерал на воззвании этом положил сердитую
резолюцию:
...Жиду подчиняться не будем, русские сговоримся, а жидов будем бить беспощадно.
С такой надписью он переслал мне воззвание в Верный, и пришлось генерала креститькостить
в местной газете за эту резолюцию. Но факт - фактом: "горные орлы" и
Щербаков шли вместе против "жидо-кирго...".
Этого нельзя было не видеть.
Нити подготовлявшегося восстания, безусловно, имелись и за китайскими пределами.
Недаром на джаркентской границе еще 4 - 5 июня, то есть за неделю до мятежа, говорили
о том, что в Верном уже восстание: это готовили почву, настраивали, мобилизовали силы.
Здесь же, в Верном, и трибуналу и особому отделу подбрасывались то и дело
анонимные письма, где перечислялось перво-наперво несчетное множество
преступлений, содеянных этими органами; сотрудники их обзывались разными
ласковыми именами вроде "каторжники... сволочи... идиоты"... и т. д.; дальше обычно
предъявлялось требование: окончить немедленно ежечасные и чуть ли не ежесекундные
расстрелы народных вождей и, наконец, сам собою слагался заключительный аккорд
письма: "...А впрочем, что вы там ни делайте, все равно вас, подлецов, надо перевешать...
Дрожите! Трепещите! Ждите!"
И вот все в этом роде. Трибунал показывал эти письма особому, особый - трибуналу
преподносил свои: становилось совершенно очевидным, что листовки-прокламации и эти
подметные письма даже по стилю, по привычным, затасканным выраженьям - были
делом рук одной и той же кучки лиц.
Но на следы напасть не удавалось.
В первых же числах июня отдан был по области приказ сдавать оружие. (Скоро и
Ташкент прислал нам такое же распоряжение.) Над этим приказом опять посмеялось
анонимное письмо: "раскрывай, дескать, ворота шире, - сами на своих возах привезем".
Тогда же стали мы разгружать от ненадежных жильцов дома, занимавшие относительно
ОО и РВТ особенно выгодное положение.
Таинственная рука отметила угрозой и это действие: "чепухой, дескать, занимаетесь:
все равно возьмем под огонь, куда ни прячься". Словом, каждый шаг, каждая мера наша
кем-то прослеживалась, взвешивалась, расценивалась, бралась на заметку.
В особом отделе собралась кучка ответственных работников обсудить общее положение
и всю груду разных показательных мелочей, всевозможных документов, скопившихся и по
учреждениям и у отдельных лиц.
Было понятно каждому, что назревают события. Но что поделать? Что можно поделать
в этих исключительных условиях?
Ведь было бы совсем иное, даже вовсе простое дело, если б задача наша заключалась
только в распределении и рациональном использовании своих сил. Но силы-то, силы где?
Чем сопротивляться, чем обороняться и наступать?
Как в пропасть, провалилась мысль в этот пустой вопрос:
Нет сил!
И думай тут - не думай, гадай - не гадай: живую силу из пальца не высосешь.
Центру говорили не раз. Плакались. Просили. Угрожали возможными опасностями.
Настаивали "категорически" - ну, так что? А сам-то он, центр, откуда возьмет? У него что
за резервы? Если и было что, так все ушло теперь на борьбу с ферганскими басмачами.
Так что надежды серьезной на подмогу мы не имели. Во всяком случае теперь, в эти вот
дни. Правда, из Сибири шла в Семиречье дивизия, но это еще когда-то...
А вдруг уже теперь что случится? Ведь приказ о переброске частей вот-вот надо
приводить в исполнение... Но как бы ни было, а дело надо делать.
Пока что - отправить следует два полка кавалерийских и два стрелковых. Отправлять
решили побатальонно, чтобы лицом к лицу не столкнуться нам с целыми полками.
Панфилычу на этом самом совещании (оно всего было дня за два до восстания) поручили
даже выработать общий план обороны Верного - до мельчайших деталей. Не знаю, не
помню успел ли он сработать до "мельчайших"-то деталей, но общий план, разумеется,
имелся у нас и без того. Да не понадобился он. Обороняться ведь тоже надо с и л о й и
силой надежной, а мы ею-то как раз и не располагали вовсе. Нам совсем-совсем не
обычное приходилось к близкому бою готовить оружие: не кинжалы, не револьверы,
винтовки, орудия или пулеметы. Нет. Слишком неравные были силы у нас и против нас.
Пулями тут ничего не поделать. А ведь оружие выбирать всегда надо по противнику.
Оружие всегда надо брать по силе противника и по живой обстановке, в которой
развертывается борьба.
А ежели все учесть хорошо, - иной раз и с малыми силами можно большие покрыть.
Помнится мне - рассказывали в 1915 году в Сарыкамыше, на турецкой границе, как там
один русский поручик всего-навсего с ротой попал в турецкое окружение и как раз на то
самое место, где находился турецкий генералитет. Ежели бы поручик кинулся
врукопашную, это, может быть, была бы и лихая, но неверная сеча: конец можно было
предсказать заранее, ибо силы были вовсе несоизмеримые. Но поручик применил иное
оружие. Он с ротой своей, как бы с командой, подступил к месту, где собрались генералы,
объявил, что они все арестованы, что войска турецкие окружены и должны сдаться,
положение их безвыходно и т. д. и т. д. Генералитет он полонил и привел к себе, к своим
главным войскам. Пусть даже все это неверно, но так случиться, бесспорно, могло. Это
вот находчивость! Это тактика! Это действительно мастерский выбор оружия - по силам
своим и по силам противника, по конкретной обстановке.
Нам теперь, в Верном, перед грозой, оружие открытой борьбы - как будто тоже
применять не стоит. А впрочем: партшкола... коммунисты, военные и гражданские... рота
интернационалистов... силы особого отдела и трибунала... - гадали мы на кофейной гуще,
веря и не веря своим итоговым цифрам, не зная, на кого будет можно и на кого нельзя
положиться в критический момент.
Тревога - тревога - тревога...
Ох, какая близкая, жуткая, ощутимая тревога... Она накапливалась, пучилась, сгущалась
с каждым днем, часом, минутой, мы ею дышали, мы в ней задыхались, словно куда-то все
глубже-глубже входили мы в зловонный черный, глухой тоннель, где спирает дыханье,
мутит мысли и душит сердце, где без пути и на ощупь в зловещей мгле так трудно идти,
вот-вот грохнет по гулкой пустоте последняя катастрофа...
Она будет - она непременно будет, лютая беда: ею густо насыщен душный воздух. Но в
который момент и откуда она ударит? Сквозь густую повисшую мглу ничего не увидишь,
ничего не узнаешь, только чувствуешь, как вокруг тебя собирается что-то зловещее,
враждебное, чужое, - оно дико и глухо рычит, рвет, завывает, смыкает страшное кольцо...
Дивизия была в движении. Первым в Верный пришел из Джаркента батальон 27-го
полка. Из стрелковых полков к переброске предназначались 25-й и 26-й, из
кавалерийских - 1-й и 2-й. Джаркентский батальон вливался в 26-й полк, которому также
задача была идти на Верный. 26-й, по нашим расчетам, должен был к Верному подойти
числа 18 июня, когда Джаркентский батальон уже будет далеко в пути на Ташкент. Но 26й
развил такую быстроту, что 11-го был всего в 75 верстах от Верного, в выселке
Илийском, - следовательно, к нам мог пожаловать 12 - 13-го. Он торопился сверх меры.
Зачем? Откуда такое рвенье? Мы дали приказ: остановиться в Илийском - и ни шагу
дальше, впредь до особого распоряжения! А тем временем по этому же пути издалека
подводили 4-й кавполк - "на всякий случай". Джаркентский батальон был настроен из
ряда вон скандально: не исполнял никаких распоряжений, не признавал никакого
начальства, то и дело митинговал, держался вызывающе...
Вчетвером - Белов, Бочаров, Кравчук и я - отправились мы, чтоб на месте выяснить, в
чем тут загвоздка и какого плана действий полезнее будет держаться. Приехали в казарму.
В казарме по-обычному: грязно, сушатся кругом вонючие портянки, валяются немытые
ложки, котелки с присохшим салом, заскорузлые, облепленные грязью сапоги и "ходикиамериканки",
в головах по нарам - свернутые трубками шинели, перемятые фуражки с
лаковыми объеденными козырьками, кругом набросаны окурки, цигарки, матовеют по
дощатому полу густые солдатские плевки, по углам прислонились неловко винтовки в
штыках, словно в черных острых косынках печальные монашки. Красноармейцы по двое,
по трое или кучками - вразвалку сопят на нарах. Во всяческих позах. Но видно, что не
просто лежат - говорят о чем-то, о нужном, о своем. Сразу, как вошли, встретили нас
охмелелые, злые взгляды. Никто не шевельнулся, не встал, не спросил - зачем пришли?
Только взорами остро впились и шарили по нас недружелюбно, пытливо с нар следили за
каждым движением. Оглянулись мы кругом, - зловещая картина. Прием не сулит ничего
хорошего. По взглядам - сердитая глубокая предубежденность. Минутами и даже часами -
вряд ли успеешь тут что поделать.
За первыми мгновеньями мертвого, сосредоточенного наблюденья слышим смешкиостроты,
- это отмачивают по нашему адресу...
- Уговаривать явились... Речи говорить...
- Господа-начальники... коммунисты...
- Красноречье слушать будем... С... с... с... воллч...
Шипящей, визжащей угрозой - как мимо летящий снаряд - прожужжала эта брань с
нар...
Мы сейчас же разыскали батальонное начальство, попросили собрать красноармейцев
тут же, в казарме, сообщить, что хотим говорить с батальоном по делу. А все дело в том
лишь и состояло, чтоб разузнать: чего тут хотят и как нам быть?
Лениво, медленно, долго собирались.
- Чего там... надоели... без ораторов знаем...
- Лучше бы хлеба гнилого не давали, чем речами заниматься...
Но батальонное начальство приложило все усердие, чтобы митинг состоялся. Слышно
было, как уговаривали:
- Начальник все же... дивизии... Военный совет...
- А мне што? С... я на них...
- Ну, все-таки! - извинялся начальник перед кочевряжившимся на нарах
красноармейцем.
Кое-как батальон сколотили, - многие остались лежать, слушали издалека.
Первое слово держал начдив.
Как всегда: отчетливо, откровенно, резко.
И тени не было какого-нибудь подыгрыванья, подлаживанья под общее настроение:
- Раз дан приказ о переработке - выполнять его надо, а не болтать над ним: то не хочу,
да то успеем. Приказ только вовремя годен, а время ему уйдет - накой он черт сдался? В
чем у вас дело: одежи нет, пища плоха, спичек нет, табаку не хватило... А где это есть?!
Где, я спрашиваю? Может, в тех полках, что на Врангеля, на польском фронте, а? Хуже, в
тысячу раз голоднее там, а приказы, небось, нарушать они не собираются оттого, что
табаку не хватило...
Панфилыч, разумеется, отлично понимал, что дело тут не только в махорке, но про
главное молчал: пусть зачнут сами и сами выскажутся.
За Беловым я говорил, потом выступали Кравчук с Бочаровым. Нам отвечали ораторы с
бочонка. Выходили и крыли злыми и ядовитыми выкриками с нар:
- Зачем нас разоружили в Джаркенте? Рази можит солдат без винтовки?
- Па... адлецы... сук... свол... алл... ч... - свистело злобно со всех концов.
- Смешно говорить, - отвечали мы, - кто ж из вас, из солдат Красной Армии, не знает
того, что, вовсе уходя из двадцать седьмого полка, вы, по военным правилам, о б я з а н ы
оставить ему свое оружие...
- А мы, значит, баранами?
И по углам, словно калоши по грязи, залопотали: мать... мать... мать...
- Зачем баранами? - вас вооружит двадцать шестой, в который вольют весь батальон...
- А, значит, до Ташкента с палками идти. Значит, если кто в пути нападать будет - так
тут и пропадай весь батальон?!
Углы соответственно вторили крепкой, ядреной бранью.
- Кому это тут нападать, товарищи, чего вы говорите чепуху: дорога до Ташкента
совершенно безопасна, тут круглый день то и дело едут в обе стороны... Ишь, дети малые:
обидят... Это уж вовсе чепуха. И кроме того, на всякий случай - именно вот для охраны - у
вас же есть девяносто две винтовки... А весь батальон, весь - вооружат на месте...
- Не на месте, а здесь давай.
- Здесь - права мы не имеем...
- Вы не имеете, так м ы имеем, - взвизгнуло в задних рядах.
Эти задушенные, видимо, каждому близкие мысли мигом, как искры, сверкнули по
хмельным глазам. Толпа передернулась нервно, вдруг торопливо и беспорядочно
загалдела, бессвязный крик-гам заполнил сразу все здание - словно чуткий мгновенный
ток промчал по казарме и рванул, заставил ее содрогнуться:
- Ага... га... Хо-хо... Правильно... Ясно... Довольно! Больше никаких! К черту! Мать...
мать... мать...
- Если бы и хотели - чем мы вас вооружим, товарищи? У нас же нет никакого оружия в
запасе...
- Найдем... - отозвалось надменно, уверенно эхо...
- Как найдем? где? - застыли мы в вопросе.
- А так и найдем, сами знаем - где...
Это звучало угрожающе. Оружие у нас хранилось в крепости, - его назначение было
совсем иное, во всяком случае не для этого батальона. Затем шел транспорт из Копала -
там было оружие плененной белой армии. Отдел снабжения сообщал, что транспорт этот
движется медленно и находится пока недалеко от Копала...
- Нам нельзя без оружия, никак нельзя, - выкрикнул резкий голос из толпы.
- Товарищ, выходи сюда говорить, чтобы все слышали, - предлагаем мы.
- Ничего, и здесь постоим, кому надо - услышат...
Окружающие дружно, сочувственно рассмеялись. Это нам как бы пощечина: не на
таких, дескать, напали дураков, чтобы ораторов вам тут на вид ставить.
- Все говорили, со всех и ищи потом, ежели што...
- Нам нельзя без оружия, - выкрикнул вновь тот же самый голос, - потому киргиз вы
начали вооружать... Войска киргизские равнять, а нас - вон отсюда, из Семиречья-то...
Настроение толпы вдруг вскочило еще выше, отклики-протесты посыпались горохом.
- Гнать из Семиречья? С земли? Одних вооружать, а других - вон? Нет, погоди...
постой... не удастся... увидим еще... Нет, брат...
Мы разъяснили - почему и для чего создаем Киргизскую бригаду, но по холодным,
суровым лицам слушающих прыгало откровенное недоверие: ладно, мол, болтай, что
хочешь, а мы знаем.
Перепалка в казарме длилась часа четыре.
Уж чего-чего только они нам не советовали, о чем не спрашивали, чего не требовали:
Всех киргизов немедленно разоружить или выслать их из области, а дальнейшее
формирование - остановить.
Армию на отдых и на работы отпустить по домам на целый месяц.
Всех пленных офицеров, которые где-либо теперь у нас работают, немедленно с работы
снять и расправиться с ними "соответственно".
Прекратить г р а б е ж хлеба у крестьян (так на их языке называлась хлебная разверстка)
и не посылать больше туда "никаких агентов".
Воспретить трибуналам расстреливать неповинных людей...
Словом, требований было предъявлено нам великое множество. На каждый вопрос, как
бы он ни был нелеп и дик, мы просто и серьезно старались ответить, отбросив
полемический гнев, то и дело сдерживая себя от готовой сорваться с губ обиды и злости.
Когда же в бешеной пляске проклятий, оскорблений, хулиганских выкриков,
метавшихся подобно воронью над головами, вопросы исчерпались и стали без толку
повторяться вновь и вновь - мы поторопились окончить эту позорную, отвратительную
бутаду.
- Итак, скоро вам по приказу выступать на Ташкент! - говорили мы уходя.
- Никуда не пойдем...
- Как не пойдем, - значит, приказ не признаете?
- Вооружить всех, иначе и месяц и два будем стоять, а из Верного не уйдем...
Вооружить немедленно!
- Мы же вам объяснили, товарищи...
- Да нечего и объяснять было - зря старались, - срывали нас на полуслове. - Вот
двадцать шестой придет, мы сами тогда о б ъ я с н и м все, даже и спрашивать-то вас не
будем...
- Двадцать шестой далеко, он за вами пойдет...
- Нет, не за нами... Мы подождем...
Выяснилось, что с быстро катившим сюда 26-м полком у них уже установлена связь, и
ждут они его с часу на час.
Чего тут дальше болтать вхолостую, - мы вскочили на коней, медленно отъехали за
казармы и пустили карьером, словно хотелось как можно скорей умчаться от этого
гиблого, гнилого, зловонного места.
А когда поехали шагом - держали беседу-совет.
Видим: настроен батальонишко пакостно.
Казалось бы, было самое для нас простое и подходящее, - обезоружить скандалистов,
вызвать и выловить зачинщиков, махровых хулиганов, а остальных выпихнуть быстро на
Ташкент, согласно приказу. Чего тут церемониться с этакой братвой?
Но дело обстояло не так-то просто. Прежде всего - срок выступления батальона на
Ташкент еще не пришел, а ежели мы прежде времени разоружим его "за неподчинение":
"Позвольте, - скажут нам, - мало ли что кто болтал на митинге, это все были пустые
разговоры. А батальон в свой срок уйдет. За что же вы оскорбляете: обезоруживаете,
наказываете нас?"
И пошла и пошла бы кутерьма: не распутаешь.
Зачем - что значит отнять девяносто две винтовки?
Они же все равно, эти девяносто две, не решают никакого события. Не в них главная
угроза.
И, наконец, обезоружив, - ой, как мы накалим атмосферу! А ведь здесь, в Верном, часть
25-го полка, тоже настроенного буйно, здесь караульный батальон, вполне с
джаркентцами солидарный... Нет, нет, не стоит и гусей дразнить. Посоветовались мы на
ходу и решили пока что батальон не трогать.
Это было 11 июня, часов в пять вечера.
В областной семиреченской "Правде" некий смутный репортер писал:
"Изживая первую стадию революционной борьбы - борьбу разрушительную на
кровавом фронте, переходя на бескровный фронт, на борьбу с экономической разрухой и
массовой темнотой, сам собою подымается на поверхность вопрос о привлечении в ряды
борцов всех трудоспособных слоев общества на эти бескровные фронты труда.
Предыдущий опыт достаточно сильно убедил, что для успешного и скорого проведения
в жизнь какого бы то ни было дела или начинания необходимо вначале объединить
имеющиеся в стране трудовые силы и пробудить в них сознательное, а следовательно, и
воодушевленное отношение к данному начинанию.
Безусловно сознательное и воодушевленное отношение к делу возможно только при
наличии известных принципов, положенных в основу дела, характеризующих
предшествовавший причинный момент и приблизительно в такой же мере освещающий
конечный результат.
Эти принципы хорошо известны членам РКП, и они с огромным воодушевлением и
дисциплиной выполняют всякую работу. Что же касается беспартийных масс, до сих пор
стоящих в стороне от активного социального строительства и даже во многих случаях не
проявивших своего отношения к Советской власти, приходится информировать их о
принципах и задачах партийного строительства, чтобы путем обмена мнений на деловом
собрании вызвать их к активному участию в создании социального строя.
С целью привлечь беспартийные массы красноармейцев к сознательному активному
участию, в связи с переводом армии на трудовое положение, в борьбе с экономической
разрухой и к строительству новой жизни на социалистических началах была созвана
беспартийная конференция красноармейцев Верненского гарнизона на 10 июня 1920
года.
В назначенное время эта конференция была открыта и начала рассмотрение
предстоящих вопросов пением "Интернационала".
На повестке дня стоит семь очень важных по сложности и по содержанию вопросов:
1. Текущий момент.
2. Экономическая политика Советской власти.
3. Национальный вопрос и национальная политика.
4. Военная политика Советской власти (в частности военные специалисты).
5. Задача Советской власти и советское строительство в Туркестане (в частности о
среднем крестьянстве).
6. Земельный вопрос.
7. Текущие дела.
На конференцию прибыло 165 делегатов. Безусловно, решения такой многолюдной
конференции будут отражать настроения широких масс и будут иметь огромное,
авторитетное влияние на населенье Семиреченской области".
Никакого, товарищ репортер! Решительно никакого влияния на население и
красноармейцев конференция эта не имела.
Даже наоборот: они на нее оказали маленькое "влияние", вид давления: насильственно
придушили.
Открылась конференция 10-го. Счастье председательствовать в этом омуте досталось
мне. Первый и второй вопросы интересовали аудиторию мало, - совершенно было
очевидно, что вся она пригвождена иными вопросами, иными думами, и нет ей теперь
никакого дела ни до Польши, ни до Врангеля, ни до "индустриализации" - тут есть дела и
интересы поближе, похлеще, породнее: свои, семиреченские!
По национальному вопросу шебуршили много, а больше всего опять-таки знакомое:
- Зачем киргиз вооружать? Зачем бригаду создавать киргизскую?
С большим трудом удавалось выдерживать вопрос в плоскости принципиального
обсуждения, - то и дело выковыривали из него что-нибудь свое, разлюбезное и начинали
крыть почем зря.
К четвертому вопросу, под напором общих требований, пришлось делать в повестке дня
прибавление: "в частности, военные специалисты".
А вышло так, что одну эту "частность" и прищучивали. Жарко на ней посеклись.
В пятый вопрос добавка вставлена опять-таки под напором. Кричали:
- Какие тут у нас кулаки? Все говорят: "кулаки, кулаки". На всю область один середняк
стоит, - вали, записывай на повестку: "о среднем, мол, крестьянстве".
Записали. На этом вопросе горячий скандал был в том месте, где заговорили о
продразверстке. Что тут было - только ахнуть!
После митинга в Джаркентском батальоне я поехал открывать вечернее заседание
конференции. Открылось в шесть, кончили в половине одиннадцатого. Назавтра ждали
мы главного боя: будут обсуждаться наказы, которые получили делегаты от своих
выборщиков. Частично нам известны уже были эти наказы - ужас белый: всех долой и
разоружить, никаких больше не надо "насилий Советской власти", оставить в силе
вооруженного до зубов одного лишь тугого, крепкого мужичка - он и будет хозяином
области.
На этих наказах, кто знает, как разгорелись бы страсти. Но не суждено было им
огласиться, не суждено было конференции проскочить до резолюции: ночью грохнуло
восстание.
После заседания конференции - у всех у нас было тошное, паршивое состояние духа,
будто объелись какой-то клейкой терпкой гадостью. В самом деле - эти речи, призывы
наши, разъясненья, убежденья, просьбы - к кому они обращены? Кому они в чем помогли,
кого образумили? Ухнули они будто в бездонную бочку, и из бочки навстречу им
вырвался торжествующий, злорадный хохот. Стоило ли дальше упражняться столь
бесплодно, надо ли тратить время на голые разговоры, вслед которым несутся лишь одни,
все одни крики и угрозы:
- Не трожь крестьянский хлеб!
- Долой продразверстку, долой, долой!..
- Разоружай немедленно мусульман!
- Не трожь войско из области!
По каждому вопросу - только и слышишь эти протесты и требованья, только хлещет
через край жадная забота о шкуре, а пониманья обстановки - нет его, вовсе нет, и никому
не хотят, не будут они помогать, кроме самих себя.
Но нет - успокаиваем мы себя - это лишь видимость одна, будто совершенно
б е с п л о
...Закладка в соц.сетях
