Жанр: История
Ермак
... Там, сказывают, реки текут медовые, а
берега из киселя. Бери ложку и хлебай!
- Ишь ты, как! - ехидно улыбнулся Строганов, - а мы-то, по своей
душевной простоте, думали: Сибирь - край студеный, суровый, и хлеб там не
возрастает!..
Гость налил кубышку меда и сказал весело:
- А ну, хозяин, выпьем за плавающих, в путешествии пребывающих.
Помянем князя Болховского! - он разом опрокинул кубышку, погладил живот и
похвалил: - Добрый мед! Разом обожгло чрево...
Максим Строганов в бархатном кафтане и в мурмолке сидел в резном
кресле, насупившись, словно филин. В другое время он топнул бы ногой и
крикнул властно: "Эй, холопы, взашей сего приказного!". Но сейчас он
хмурился и сдерживался: гонец-то был от самого царя!
Глухой ночью Карача покинул своего повелителя Кучума и со своими
стадами откочевал к Иртышу. Он послал полста лучших соболей и десять
быстрых ногайских коней в подарок Ермаку. Посыльный прибыл в Искер и был
принят с честью. Атаман при казачестве выслушал его ломанную русскую речь.
Говорил татарин быстро, взволнованно размахивая руками и низко
кланяясь Ермаку:
- Повелел князец молвить тебе: "Хочу быть навечно верным слугою
московского царя, а ты пришли в мой улус своих казаков, и мы заведем
дружбу крепкую. Казаков я приму с честью и награжу их за службу"...
Атаман ответил:
- Рад жить в мире с хорошими людьми. Поведай Караче, пусть кочует со
стадами по широким нашим степям. За обещанную хлеб-соль спасибо, да
некогда казакам по гостям разъезжать. Идет зимушка, надо подумать о
кормах...
Так и отпустили с миром татарского переметчика. В Искере стало тихо,
казаки отсиживались по избам и землянкам, тайком баловались с татарками.
Незаметно, потихоньку вернулись в Искер убежавшие гончары, кузнецы,
седельщики. С ними пришли их жены и дети.
Подошел октябрь, и нежданно-негаданно в Искер прискакал на косматом
коньке татарин в лисьем малахае. После допроса, отняв лук и меч, дозорный
допустил татарина в войсковую избу. Гонец упал Ермаку в ноги и завопил:
- Скорей, бачка! Скорей! Помоги нам!
- Вставай и говори толком, - спокойно сказал атаман: - Кто ты и кем
послан?
- Карачи слал, к своему другу гнал. Помогать ему надо. Из Бараба
ногайская орда грозит! - кланяясь в землю, торопливо говорил гонец.
Ермак построжал, пронзительно посмотрел на татарина. Быстрые черные
глаза кочевника юлили, воровски уходили от взгляда атамана.
- Хитришь! - сказал атаман. - Не слыхано что-то нами о ногаях.
- Ой, ой, князь, погиб наш баранта! - фальцетом заголосил степняк,
захлопал себя по полам стеганого халата и укоризненно покачал головой: -
Чем жить будем? Не будет скот, угонят... Помрем, все помрем, князь. Карача
просит, друг просит...
Он ползал по земле, бил себя в грудь и с воплем протягивал руки.
Ермак недоверчиво следил за гонцом. Рваный халат татарина, сброшенный
старый малахай, истощенное лицо - вызывали жалось. "Может и правда, -
заколебался атаман. - Без скота - гибель, и кочевнику и нашему брату.
Оттого и голосит..."
В избу легкой походкой вошел Иван Кольцо. Татарин осклабился, стал и
ему бить поклоны.
- Говорит, ногайцы из Барабы идут, скот угонят, - кивнул на гонца
Ермак. - Не верю что-то. На сердце тревожно...
- Пусти, батько, меня погулять! - весело откликнулся Иванко. -
Засиделся...
- Якши, якши! - заулыбался и закивал головой гонец. - Карачи большой
дар даст. Якши!
- Кони добрые есть? - спросил Кольцо.
- Конь самый добрый... Ой, какой конь... Летит, стрела. Добрый конь.
Ермак хмуро молчал.
- Выйди! - указал он татарину на дверь. - Поговорить надо.
Пятясь, прижимая руку к сердцу и бесконечно кланяясь, кочевник вышел
из избы. Он тяжело опустился на приступочек крыльца и пожаловался казаку:
- Теперь погиб наш улус. Нет скот, - чем жить?
Иванко уговорил Ермака; разрешил ему атаман взять сорок лихих казаков
и, оберегаясь, степными дорогами скакать на помощь Караче.
Под солнцем сверкали, искрились снега. Нежным серебряным светом
мерцали сугробы. Иванко мчался на высоком жеребце. Каждая кровинка, каждая
жилочка в нем жаждала удалого движения, просила жизни. Конь размашистым
бегом стлался по степи, в ушах ветер свистел, а Иванке все было мало:
хотелось разогнаться да махнуть над степью под самые звезды. "Эх, неси
меня, Серко, лети, добрый конь!" За Иванкой вслед торопились казаки.
Татарин еле поспевал за Кольцо. В глазах его вспыхивали волчьи
огоньки - жгучая ненависть, то восторг от казацкой скачки.
Далеко до татарских улусов, но гонец знал дорогу в зимней степи,
чувствовал ветры и близкую воду. Он неутомимо вел казаков вверх по Иртышу.
В синие сумерки Иванко Кольцо на одну минутку круто осадил коня и, открыто
смеясь в лицо татарину, спросил:
- Уж не к хану ли Кучуму под нож казаков манишь?
В глазах проводника мелькнул испуг. Скривив лицо, обиженно замахал
рукой:
- Что ты, что ты! И Карачу, и меня, и жен его, и сыновей его Кучум
потопчет конями. Он не простит, что покинули его!..
И опять двинулись кони; побежала, закружилась под копытами степь.
Ночь над равниной. Золотое облачко затянуло луну. Капризный ветер гонит
струйки снежной пыли, а в ней катится, спешит невесть куда сухая трава
перекати-поле.
Вдали мелькнули огоньки. Лунный свет зеленоватой дорожкой скользнул
по плоским кровлям, белым юртам и снова угас - все закрыла роща.
- Тазы! Тазы! - повеселев, закричал татарин.
Борзые кони вомчали в аул. Залаяли псы, и сразу вспыхнули факелы.
Перед белой войлочной юртой ждал Карача. Толстые мурзы поддерживали под
руки бывшего ханского советника. Он заискивающе склонился перед Кольцо.
- Велик аллах, мудр князь, что прислал самого лучшего ко мне в улус!
- льстиво заговорил Карача и по-юношески быстро подбежал к стремени. -
Будь гость мой...
Татары развели казаков по юртам. Коней пустили в степь - пусть
кормятся.
- Не бойся, казак, наш скот тебенит и твой будет! - угодливо
улыбались они. Перед гостями поставили чаши с пловом, кувшины с кумысом:
- Пей, друг! Пей, казак!...
Иванко подхватили под руки два рослых татарина и ввели в шатер
Карачи. Посреди пылает и согревает жаром горка углей в мангале. На коврах
- подушки, на них знатные мурзы с чашами в руках. Карача сел перед медным
тазом, в котором дымился горячий плов и, показывая Иванке на место рядом с
собой, ласково позвал:
- Иди, иди сюда. Здесь самый лучший место. Садись вот здесь! -
Сверкая перстнями, мурза взял чашу с кумысом и поднес гостю: - Да будет
благословен твой приход!
Тепло, идущее из мангала, сразу разморило казака. Он взял чашу и
выпил кумыс.
- Хорош, - похвалил напиток Кольцо. И снова протянул чашу. Карача
хитренько улыбался, поглаживая реденькую бороденку.
- Пей еще, пей много! - предложил он гостю.
Промялся, проголодался на холоде в далекой дороге казак - горстью
брал жирный горячий плов и, обжигаясь, набивал полный рот. Ел и запивал
кумысом. Татары хвалили:
- Хороший гость... Добрый гость...
Карача скрестил на животе руки и сказал умильно:
- Побьешь ногаев, князю дорогой дар отвезешь!
От сытости и кумыса так и клонило ко сну. Отгоняя соблазны, Кольцо
сказал Караче:
- Вместе бить будем ногаев. Обережем скот твоих людей...
- Якши, якши - ответил мурза, ласково глядя из-за чаши на Иванку.
И тут казак услышал за пологом смех, нежный, серебристый. Вслед за
этим забряцало монисто. Кольцо быстро взглянул на полог и вскочил с
подушки. Он рванулся к пологу, но щуплый и маленький Карача проворно
загородил казаку дорогу.
- Ты гляди дар наш князю! Гляди! - схватил его за руку мурза и
показал на столб. На нем блестел позолотой и причудливой резьбой круглый
щит. Холодные зеленые искры сыпал большой изумруд.
Казак сразу забыл про девку. С горящими глазами он потянулся к
доспеху. Взял в руки, и глаз не мог оторвать от дивного мастерства. А
Карача вкрадчиво зашептал ему:
- Из Бухары дар... Великий искусник Абдурахман долго-долго
трудился...
И вдруг мурза лягнул ногой и опрокинул чашу, синеватым языком
расплескался по цветистому ковру кумыс.
- Эх, какой ты незадачливый! - незлобливо хотел сказать хозяину
Кольцо, но в этот миг взвился аркан, и петля хлестко сдавила казачью шею.
Кольцо выхватил из-за пояса нож и хотел ударить по ремню, но вскочившие
мурзаки тяжело повисли у него на руках. Карача выхватил из-под ковра меч и
осатанело ударил Иванко по темени.
Казак рухнул на землю. Последней мыслью его было:
"Вот как! Коварством взяли"...
И сразу погас для него свет...
- Джигит! - взвизгивая от радости, похвалил Карачу захмелевший
толстый мурза. - Совсем молодой джигит! Одним ударом...
Ночь была темной - луна закатилась за курганы, в аиле стояла тишина.
Усталые и сытые казаки крепко спали и не чуяли беды. В потемках навалились
татары и перекололи всех.
Шумные и крикливые кочевники, смеясь, ушли к шатру Карачи. В этот час
очнулся лишь один старый донской казак. Весь израненный, шатаясь, он
выбрался из брошенной юрты, выбрел в поле и свистнул коня. Обливаясь
кровью, казак с большим трудом взобрался в седло и схватился за гриву.
Верный конь унес его от беды.
Много силы и жизни таилось в старом жилистом теле, - добрался этот
казак до Искера. Свалился у крепостных ворот. Набежавшие браты подхватили
его.
- Положите меня, не надо дальше, отхожу, - еле шевеля посиневшими
губами, прошептал казак. - Батьке поведайте: изменил Карача, порубил всех
и не стало Иванки...
Поник головой и замолчал навеки.
Казаки сняли шапки и в тяжелом молчании склонили головы.
Боялись сказать правду атаману, но он сам угадал ее по взглядам своих
воинов. Неистовым гневом вспыхнул Ермак. Обычно сдержанный, он стиснул
зубы и, грозя кулаком, прохрипел:
- Подлые тати... Погоди, сторицей отплачу за вероломство!
На другой день на прииртышском перепутье поймали казаки четырех
вооруженных татар. Привели к Ермаку. Потемнело лицо атамана, бросил
отрывисто и зло:
- Повесить на помин Иванки...
Татар высоко вздернули над тыном, и свирепый морозный ветер долго
раскачивал оледеневшие тела. По ночам подходили к тыну волки и протяжно
выли...
Отбили тело Ивана Кольцо и погибших товарищей. Стоял Ермак перед
покойным другом. Голова Ивашки повязана. Глаза закрыты медными алтынами.
Кудри атамана прилипли к окровавленному лбу.
- Эх, Иванко, Иванушка! - с отцовской любовью вымолвил Ермак. -
Шальная ты головушка! Прощай, друг, навеки! - и столько было в глазах
атамана тоски и горькой муки, что страшно было смотреть на него.
Бескровное лицо Иванки безмятежно белело на медвежьей шкуре.
"Отгулял, отшумел свое, богатырь донской! Отпил свою жизнь из золотой
чары!" - тяжело опустив голову, думал Ермак.
И впервые за всю совместную жизнь с ним подметили казаки слезы в
глазах своего атамана.
3
Погибли самые храбрые и отважные казаки, полегли костьми от вражьего
коварства самые близкие и верные друзья Ермака. На сердце его лежала
неизбывная тоска, глаза помутнели от горя. Жаль боевых товарищей, но еще
горше на душе, что воспрянул враг и норовит извести казачий корень. Все
напасти сразу пришли в Искер-Сибирь. Зима в этот год пришла рано, лютая и
морозная; глубоко легли снега. Одна радость выпала до ледостава, да и та
оказалась призрачной, обманчивой. С последней осенней водой по Иртышу
прибыли в Сибирь струги князя Болховского. Только они стали на приколе,
тут и ударил мороз.
Когда со стругов сходили стрельцы, сколько было светлой радости! На
берег вышли все казаки: играли на рожках, дудели в сопилки, били в медные
литавры и кричали от всего сердца, от всей души. Обнимались и целовались
ратники. Князь Болховской - высокий, одутловатый, с редкой, с проседью,
бороденкой, важно сошел со струга. Его поддерживали под руки два челядина.
Взглянул Ермак на прибывающего воеводу и ахнул: узнал. Куда же подевалась
статность, блеск в глазах и сильная поступь? Износил, ой как скоро износил
свою младость князь! Не таким он являлся с царскими грамотами на Дон
обуздовать казаков! Ушло времячко, истрачены силы!
Скрепя сердце поклонился атаман воеводе Болховскому, - не забылись
старые обиды. Важно кивнул в ответ воевода. Но радость была столь велика,
что все ликовали. Провожали воеводу до большой избы с песнями, пир дали.
Стрельцы побратимились с хозяевами: чары поднимали, ели с пути-дороги за
десятерых, обнимались и расхваливали сибирских удальцов.
В оживленной шумной беседе Ермак, прищурив глаза, говорил воеводе:
- Полночь уж. Назавтра поране сгружать вели струги. Гудит Иртыш,
льдом все перекарежит, а добро на дно унесет.
Болховской спокойно отозвался:
- Пусть отсыпаются; все, что было, при нас, а ладьи что ж, на берег
вытащить можно.
- А хлеб, а крупа, а соль?
- Не грузили мы запасов, да и к чему они тут! Сказывали, реки
изобильны рыбой, мясного - через край... Сибирь!
Лицо Ермака побагровело, но промолчал он.
Отгуляли встречу и невеселыми разошлись атаманы из-за столов. Каждый
думал сейчас горькую думу: "Как проживем зиму? Запасы оскудели, на своих
еле-еле хватило бы, а ноне еще триста ртов прибыло. Ух, беда!".
Воевода Семен Дмитриевич легко относился ко всему, успокаивал Ермака:
- Потерпи, обживутся стрельцы и татар прогонят!
Атаман укоризненно покачивал головой. Кто-кто, а он знал этот суровый
край и татарскую "жесточь"!
Мурза Карача оставил Кучума, - самому мерещилось быть ханом, - как
зверь рыскал по улусам, поднимать татар. Его рассыльщики, вооруженые
луками, мечами, беспрепятственно разъезжали по сибирским просторам. Они
проникли далеко на север, - подбивали на мятеж и остяцкого князьца Гугуя,
и пелымского Аблегирима, и князя Агая с братом Косялимом, и кодского князя
Алачу. Карачевы отряды появлялись по дорогам и убивали всякого, кто не
хотел идти с ними против русских.
Снега выпали глубокие - верблюду по ноздри. Пешему не пройти, конному
не проехать. Только на лыжах да на олешках можно пробежать. Скудные запасы
пришли к концу: сусеки в амбарушках опустели. Последнее делили честно.
Ермак сам приглядывал за всем, - отбивал напрочь воровские руки, сам ел
столько, сколько казаки. Крепился, хотя темные тени легли под глазами.
Из остатков ржаной муки делали болтушку. Князь Болховской безропотно
ед и тяжело вздыхал.
Рядом Иртыш, но близок локоть, да не укусишь. Вражьи наезды в темные
ночи не дают выйти на реку, а метели все сильнее и сильнее. Сколько
обмороженных принесли! Били ворон, зайцев - стрелой, сохраняя зелье, но и
ворон и зайцев скоро не стало.
Декабрь был на исходе, дни стали с воробьиный клюв: поздно светало и
рано темнело. В ночном мраке в небе играли сполохи. Умер от истощения
первый казак. Его уложили в тяжелый гроб, рубленный из лиственницы, и
молча провожали до могилы. Поп Савва отпел отходную. На душе у всех было
тяжко. Казак Ильин среди тишины громко спросил:
- Неужто так и будем умирать смиренно?
- Надо жить! - твердым, как камень, голосом отозвался Ермак и
решительно поднял голову. - Браты, не раз в бою мы одолевали смерть и
всякий раз гнали ее отвагой. А сейчас без бою ложиться в студеную землю не
гоже! Выжить должны мы! Шли сюда - казачье вершили дело, а достигли того,
что Русь стала за нами. Замахнулись на одно, а совершили иное. Подвиг! -
Он глубоко вздохнул и закончил властно: - Не гоже нам умирать! Нет смерти
нашему делу! Ильин! - позвал он казака: - Отбери самых сильных людей и
веди к вогуличам за рыбой. На Демьянке-реке держись, там Бояр - друг не
откажет в нужде...
Два десятка казаков на лыжах добрались к демьянским вогуличам. К
своему счастью, на реке они встретили охотника, который угрюмо поведал:
ушел князец Бояр от татарской беды, а в пауле засели лыжники Карачи и
подстерегают русских. Казаки не сразу ушли, дождались ночи и проверили
слух, - все оказалось верным. Так и вернулись они без рыбы. В пути мела
поземка, с гулом трещали льды на Иртыше, многие из казаков обморозились.
В Искере окончились все запасы; в закромах начисто вымели и съели
мучную пыль. Жалко и непривычно было - стали резать коней. Казаки ели
безропотно, а московские стрельцы наотрез отказались:
- Умрем, а махан жрать не будем! Не басурмане мы!
А на четвертый день и стрельцы поступились обычаем, стали есть пенную
кобылятину. Но и коней скоро всех прирезали, а голод не отступал. В январе
задули пронзительные холодные ветры, весь Искер замело глубокими
сугробами. Ночи пошли непроглядные и тревожные. Пылали яркие сполохи, и
стрельцы с суеверным страхом взирали на переливы красок в небе. Казалось,
что необъятное полотнище свисало с невидимого небесного свода, плавно
колебалось, развертывалось и переливалось всеми цветами радуги.
Голодные люди, с глубоко запавшими в глазницы мутными очами, с
трепетом смотрели в торжественно изукрашенное небо и считали сполохи за
дурное предвестие. Они еле передвигали опухшие ноги.
Ермак приказал забить собак:
- Нет привычной животины, и это корм.
Побили и съели собак. Воевода с отечным лицом сидел перед оконцем,
затянутым пузырем, и скучно жевал собачину. Зимний день нехотя и немощно
пробирался в окно. Семен Дмитриевич полез пальцами в рот и тронул зубы.
Они шатались, из синих десен потекла кровь.
- Видишь? - сказал он сидевшему напротив Ермаку. - То болезнь
полунощных стран. Пухнет человек, кровь гниет. Не уйти мне отсюда,
схороните тут! - он поник головой.
Хотелось атаману сказать: "Сам ты, воевода, будешь виноват в своей
смерти! Не захватил запасов!". Однако пожелел его и только вымолвил:
- Добрый человек ты, Семен Дмитриевич, а безвольный! Дух у тебя слаб.
Ходи, уминай снег, разгоняй кровь, авось жив будешь.
- Что ты, что ты! И так еле влачу ноги! - отмахнулся Болховской.
Снег падал беспрестанно, пушистый, мягкий, и все глубоко укрывал. По
утрам, на заре, снег розовел, и над сугробами, среди которых были
погребены избы и мазанки кучумского куреня, черными столбами поднимался
густой дым. Рубили ближнюю березовую рощу и жгли. Но тепло не спасало от
голода. Опухли у многих лица, отекли ноги, из десен сочилась кровь. Не
хотелось ни двигаться, ни шевелиться. Упасть бы на скамью и лежать,
лежать...
Но Ермак не давал покоя ни казакам, ни стрельцам. Войдя в избу, где
на полатях и нарах лежали вповолку люди, он сердито поводил носом и гнал
всех в поле - работать, двигаться. Он весело кричал на всю горницу:
- А ну, браты, с кем на кулачках потягаться!
Лохматый стрелец спустил с полатей нечесанную голову и хмуро
отозвался:
- Нажрался сам и потехи ищет!
Казак Ильин - худой, одни кости выдаются - скинул зипун, соскочил с
лавки и сердито крикнул стрельцу:
- Ты гляди, кривая душа, не мути народ. Ермак - один тут! Строг - это
правда, но ни твою, ни мою кроху не возьмет!
- А чего он быстрый, как живинка, всюду? - запротестовал стрелец.
- Духом крепок! Может, как дуб, разом хряснет, а не прогнется. За
Ермака, гляди, душу вытряхну!
Стрелец изумленно, будто первые, разглядывал Ермака. Затем вдруг
сбросил с полатей шубу и торопливо полез вниз:
- Добрый мужик, сам вижу! Не хочу гнить, веди, атаман, в поле!
Стих сиверко, тишина легла на землю, такая глубокая и торжественная,
что каждый шорох далеко слышался. С трудом передвигая распухшие ноги,
казаки вышли на вал. Мертвенно-бело кругом. На валу каркает ворона.
Казаки столпились на площадке вокруг Ермака.
- А ну, налетай! - озорно закричал Матвей Мещеряк и ударил атамана в
бок. Ермак сброил полушубок, завернул рукава и с вызовом повернулся к
бойцам:
- Давай, давай на кулачки! А ну!..
Стена на стену пошли с кулаками казаки. Ермак шел рядом,
подзадоривал:
- Держись, донская вольница!
Мощный голос атамана поднял с ложа воеводу Болховского. Пошатываясь,
он обрядился в лисью шубу и вышел на крылечко. Мороз перехватил дыхание.
"Ух, и человечина! Силен дух, - такого никакие беды не сломят!" -
восхищенно подумал он, разглядывая Ермака, от которого валил пар. Ощерив
крепкие белые зубы, кипнем сверкавшие в черной бороде, атаман плечом, как
волной, растаскивал толпу и кричал:
- Давай, давай, сибирцы!
Неугасимый пламень горел в этом человеке, даже голод и все лишения
были бессильны против него. Мало одной телесной мощи, чтобы в тяжкое время
быть таким бодрым и звать других к жизни. Тут нужен великий дух.
Болховской склонил бледное отечное лицо с устало мерцавшими глазами.
"Он будет жить, а я умру!" - с грустью о себе и с душевным теплом об
атамане подумал он. Повернулся и ушел в избу. А позади него, подобно
раскатам грома, раздался неудержимый хохот: Ильин, ловко извернувшись, так
трахнул стрельца по могучей спине, что тот не удержался и ткнул носом в
сугроб. Стрелец быстро поднялся и залился смехом, глядя на него,
засмеялись и другие. Вместе со всеми хохотал, держась за бока, и сам
батька Ермак.
А вокруг искерского холма попрежнему была мутная даль, белые снега и
вздыбленные синие льды на Иртыше.
- Хватит на сегодня! - весело сказал Ермак, глядя на заснеженные
избы, на дозорную башенку. - Песню, браты, да разудалую! - предложил он, и
сам первый запел:
Эх ты, камень, камешек, Самоцветный, лазоревый...
Блестящими призывными глазами атаман смотрел на казаков, отцовская
ласка светилась в них. Сотни голосов дружно подхватили и понесли песню:
Излежался камешек На крутой горе против солнышка...
Во все могучие легкие пел и казак Ильин, а сам думал: "А песня-то
девичья, не казачья, отчего ж она душу так поднимает?".
Голодный мор вошел в Искер, валил людей. Смерть приходила без
страданий. Слабел человек, опухал и уходил из жизни. Порезали конскую
упряжь из сыромятных ремней, долго варили ее, навар выпили, а кожу
сжевали. Драли с мерзлых деревьев кору, с поникшей под шапками снега ивы -
лыко, сушили, толкли и варили горькую похлебку, от которой крутило и жгло
внутренности. Редко-редко когда ели рыбу - с трудом ловилась она в
прорубях. Да и народ обессилел спускаться и подниматься на яр.
А зима была в самом разгаре. Жгучий мороз сковал даже говор, умерла
давно и песня. Волки стаями приближались к крепостному тыну, усаживались
полукружьем и начинали выть, выматывая душу. Они чуяли мертвечину. В избах
светились красные глазки - горела и чадила лучина. Время от времени от
обожженного стержня отваливались угольки, падали и, шипя, затухали в
бадейке с водой. Умирающие казаки и стрельцы бредили зелеными лугами и
золотыми нивами. Бредили, а на утро находили их мертвые тела. Сумрачно,
молча хоронили товарищей. Жгли костры, отогревали землю и рыли могилу.
В эту пору тихо и незаметно отошел князь Семен Дмитриевич Болховской.
Обмыли его и обрядили в бархатную ферязь, расшитую жемчугом. Два дня его
тело лежало перед образами, перед которыми больше не теплились лампады.
Отец Савва заунывно распевал над ним псалмы.
Стрельцы провожали воеводу с печалью:
- Ушел от нас и кто теперь выведет из гибельного края?
Ермак не утерпел:
- Не гибельная землица Сибирь! Все тут есть для доброго человека. Но
пока корни злые не дают доброму семени взойти: татары в степи разогнали,
не дают им ни ясак нам платить, ни пищи в Искер везти. Пройдет это,
отправимся!
С Болховским пришли в Сибирь стрелецкие головы Иван Глухов да Киреев.
Они должны были после смерти боярина вести воеводские дела, но дел этих не
было. Один за другим умирали ратные товарищи, и скоро не стало хватать сил
рыть могилы, - мертвые тела уносили на вал. Днем над мертвечиной кружило с
граем воронье, а ночью приходили волки и грызлись за человеческие кости.
Поздно поднималась медно-красная луна и мертвенным светом освещала
страшное кладбище. Дозорный казак на башенке дрожал от холода и с ужасом
глядел в поле: звери в двух шагах от тына терзали его товарищей. Как-то он
забрался в дозор с тугим луком. Снег отливал синевой, большие тени зверей
двигались. Казак долго прицеливался и стрелой наповал убил волка. С трудом
он отогнал злых хищников и втащил в городок зверя. Здесь волка освежевали
и опустили в котел. Запахло распаренным мясом. Казаки с жадностью ели.
- Хорошо говядинка, - ухмыляясь, сказал соседу Ильин. - Гляди только,
ночью на полатях не завой!
- Доброе мясо! - похвалил сосед.
На другой день, с наступлением сумерек, казаки вышли на облаву. Били
волков стрелой, из пищалей, хотя зелья было мало и его берегли.
Повеселели. Но звери ушли из Искера, а гоняться за ними по степи не было
сил.
Истощавшие люди лежали вповалку и либо бредили, либо вспоминали
прежнюю жизнь. И вся она, казалось, проходила в еде. Наперебой
рассказывали, - один ел жареных лебедей, другой поросенка, третий набивал
чрево блинами.
- Это все пустое, милые, - перебил один стрелец. - Я по три горшка
каши съедал. На первое - греча! Разваренная, поджаренная, каждая крупинка
маслицем, как слезинкой, подернулась. Ох, и до чего же, милые, вкусна!
Смакуя, рассказчик закатил глаза.
- Перестань, пес! - закричали на него казаки, но стрелец не унялся и
продолжал:
- На второе - каша пшенная с постным маслом и жареным луком. Эх, так
пузу и гладит!..
- Уймись, дьявол! Уймись! - истошно закричал на полатях пушкарь
Петро. - И без тебя тоска в брюхе...
Стрелец и ухом не повел. Огладил бороду, подмигнул лукавым глазом:
- Ну, тут, други, третье подползает - горшок с сарацинским пшеном,
весь распаренный, промасленны
...Поділитися у соцмережах
