Жанр: История
Ермак
... тих и скромен, только дикие глаза выдавали его алчность...
Прошло немного дней, и вот он уже спешит выполнить освященный обычаем
закон древних - кровь за кровь!
На валах затрубил рог и закричали татары. Мимо казацкой избы побежали
люди, вопя и призывая аллаха. Алей выбежал на крыльцо. Семь братьев его с
саадаками, полными стрел, садились на коней. Всадники окружили их. На
древний холм спускалась ночь, и над Иртышом заблистал молодой месяц. Алей
хотел закричать братьям: "Куда вы, горячие головы?" - но сдержался. Разве
удержишь юность, которая мечтает только о победе, но не хочет знать, что
враг силен и хитер. Он глядел им вслед. Как торопились их кони! И вдруг с
тонким посвистом прилетела ногайская стрела и ударила тайджи в грудь. Он
пошатнулся, схватился за крепкое древко и рванул. Кровь заалела на пестром
халате. Прижав одну руку к ране, а другой нащупав дверь, Алей ввалился в
покой и упал на бухарский ковер. Жены подбежали к нему:
- Стрела Сейдяка! - слабеющим голосом сказал он. - Где Карача?
- Он оставил твоего отца и покинул тебя. Шелудивый пес ускакал к
Сейдяку, - с волнением сказала Жамиль. - Сюда смерть идет, Али! Надо
бежать!
Верные слуги перевязали рану, уложили тайджи на перину и хотели
нести. Он глазами приказал не трогать его.
- Я обожду братьев, они ушли на Сейдяка! - глухо сказал он и закрыл
глаза. Лицо Алея стало мертвенно-бледным, на лбу выступила мелкая
испарина.
Месяц очертил кривую над городищем и скрылся за рощами. Ветер доносил
крики и конский топот. Алей прислушивался к шуму. На площади стояли пять
белых верблюдов, и в теплый мешок упряталась большеокая Жамиль. Она
умоляла слуг:
- Увезти, увезти Алея. За позор его отплатит отец, старый хан Кучум!
Четверо татар бережно перенесли ханского сына к верблюду и уложили в
мягкий вьюк.
- Пока темно, надо уходить! - властно распоряжалась Жамиль.
Перед беглецами распахнули ворота. Навстречу на высоком коне мчал
лучник.
Куда торопишься? - окрикнул его карамбаши.
- В Искер. Горе нашим головам! - вскричал он: - Семь братьев тайджи
нашли смерть!
В глазах Алея потемнело. "В Искер идет смерть!" - подумал он и впал в
забытье. Когда очнулся, над головой увидел звезды, услышал знакомые звуки
степи и ровный храп верблюдов.
Караван уходил на восток. Занималась робкая заря. Жамиль наклонилась
над мужем и успокаивающе сказала:
- Они не догонят нас. Мы идем к твоему отцу. Кучум еще силен!
Синие звезды мерцали над степью, постепенно позади умолкли шум и
крики, и на землю опустилась тишина, нарушаемая изредка окриком карамбаши.
6
Ни в Москве, ни чердынский воевода Перепелицын, ни Строгановы не
знали, что казаки покинули Сибирь. В эту пору на Руси произошли большие
события, которые на время отвлекли внимание от нового края. В один год с
Ермаком отошел в вечность царь Иван Васильевич. В начале тысяча пятьсот
восемьдесят четвертого года у царя обнаружилась страшная болезнь:
появилась большая опухоль снаружи и гниение внутренностей. Смрад от
царского тела разносился по горнице и очень омрачал государя. Силы
оставляли его, и он понимал, что дело идет к роковой развязке.
Весной, по указу Ивана Васильевича, по всем монастырям разослали
грамоты. А в них было написано: "В великую и пречестную обитель, святым и
преподобным инокам, священникам, дьяконам, старцам соборным, служебникам,
клирошанам, лежням и по кельям всему братству: преподобию ног ваших
касаясь, князь великий Иван Васильевич челом бьет, молясь и препадая
преподобию вашему, чтоб вы пожаловали о моем окаянстве соборно и по кельям
молили бога и пречистую богородицу, чтоб господь бог и пречистая
богородица, ваших ради святых молитв, моему окаянству отпущение грехов
даровали, от настоящие смертные болезни освободили и здравие дали..."
Грозный повелел выпустить из темниц заключенных. От его имени
выдавали нищим, божедомам и юродивым щедрые милостыни.
И в эти же самые дни, тревожась за свою судьбу, царь зазвал к себе во
дворец до шестидесяти знахарей и знахарок. Их привезли со всех концов
русской земли - и с далекого севера, и с Волги. Ходили смутные слухи, что
прибывшие старцы-волхвы предрекли ему день смерти. Ошеломленный мрачным
прорицанием, царь задумался о судьбе государства и долгие часы проводил в
беседе с царевичем Федором, указывая ему, что делать. Слабоумный сын
юродиво улыбался и беспомощно спрашивал:
- А как же мы будем без тебя жить, батюшка?
У Ивана Васильевича темнели глаза, и он сокрушенно вздыхал:
- Как жаль, нет нашего Иванушки!..
Он все чаще и чаще в последние минуты своей жизни вспоминал убиенного
им сына...
Прошла половина марта. Царь передвигался с большим трудом, - его
носили в креслах. Пятнадцатого марта он приказал нести себя в тайники
кремлевского дворца, где хранились его сокровища. Вместе с придворными
царя сопровождал англичанин Горсей. Сидя в глубоком кресле, государь
перебирал драгоценные камни, рассказывая их таинственные свойства и
влияния на судьбу человека. Горсей почтительно выслушивал царя. Перед ними
всеми цветами радуги переливались разложенные на черном бархате редкой
красоты самоцветы. Показывая на них вспыхнувшим взором, Иван Васильевич
огорченно сказал Горсею:
- Посмотри на этот чудесный изумруд и на это бирюзу. Возьми их. Они
сохраняют природную ясность своего цвета. Положи мне теперь их на руку. Я
заражен болезнью! Видишь, они тускнеют. Они предвещают мне смерть!
Горсей протестующе выкрикнул:
- Нет, они говорят вам о долгой жизни, государь!
Царь грустно улыбнулся и ответил:
- Я не хочу обманывать себя. Разве ты не видишь, чем я стал!..
Наступило солнечное утро семнадцатого марта. За окном звучала капель.
Царь проснулась в бодром настроении. Он вызвао боярина Бельского и
повелел:
- Пойди и скажи волхвам: день наступил, а я жив и радостен. Я прикажу
зарыть их живьем в землю... Нет, стой, может быть их лучше сжечь на
костре?...
Устрашенный гневным взглядом, Бельский поторопился к заключенным в
темнице волхвам. Войдя в подземелье, он передал царское слово.
С отсыревшей соломы поднялся седой старик и ответил за всех:
- Не гневайся, боярин, понапрасну: день только что наступил, а
кончается он солнечным закатом...
Придворный не передал царю своей беседы с волхвами. Между тем Иван
Васильевич с удовольствием помылся в бане. Его распарили, растерли дряблое
тело, и он оживился, почувствовал себя свежее.
Царя бережно одели в широкий мягкий халат и усадили на постели. Он
велел подать шахматы и перешучивался с Бельским, раставляя фигуры. И вдруг
Иван Васильевич почувствовал внезапную слабость и никак не мог поставить
шахматного короля на свое место.
Он хотел что-то выкрикнуть и... упал.
- Батюшки! - заорал перепуганный боярин. - С государем худо!
По дворцу забегали слуги: кто сломя голову мчался за водкой, кто
торопился за розовой водой, иной стремительно спешил к попу...
Пришел врач Бомелий со своими снадобьями и стал растирать безвольное
парализованное тело. Поспешил митрополит и наскоро совершил над
полумертвым обряд пострижения. В иночестве царя назвал Ионою...
Над Москвой загудел печальный звон на исход души.
Ранним утром восемнадцатого марта тысяча пятьсот восемьдесят
четвертого царя Ивана Васильевича не стало...
На престол вступил Федор Иоаннович, не проявлявший склонности к
управлению государством. Все дни свои он проводил в богомолье или
потешался выходками придворных шутов. По настоянию бояр и, особенно,
Бориса Годунова, молодой царь вспомнил о Сибири. По предположению Бориса,
у Ермака оставалось около четырехсот казаков, да с воеводой Болховским
пришло в Сибирь триста стрельцов, поэтому и послали в подкрепление всего
сто стрельцов, а при них пушку.
Стрельцов повел в Сибирь воевода Иван Мансуров - быстрый и
решительный воин средних лет и отменной отваги человек. Отправился он в
поход зимой тысяча пятьсот восемьдесят пятого года и ранней весной уже
прибыли в Чердынь. Пермские люди не знали о казачьей беде, поэтому, не
задерживаясь в Прикамье, Мансуров пустился на стругах в дальний путь.
Воевода беспрепятственно дошел до самого Иртыша. Завидя стрельцов,
вооруженных пищалями и поблескивающими бердышами, татары разбегались по
лесам.
На Иртыше стрельцы захватили конного татарина и привели в шатер
Мансурова. Пленный рассказал обо всем. Молча, с замкнутым суровым лицом,
воевода выслушал полоняника. Ничем не выдал он ни своей тревоги, ни
страха, вышел из шатра и долго ходил по берегу в глубоком раздумье. До
Искера оставалось два десятка верст. В нем сидел Сейдяк со своими
наездниками - ногаями, а кругом бурлило неспокойное татарское население.
Что же делать? Русь осталась далеко позади, да и до Строгановых на Чусовую
не близко. Во всем угадывалось приближение зимы. Темнели обнаженные леса,
замерзшая земля гулко гремела под сапогами стрельцов. По темной иртышской
воде плыло "сало", вот-вот станет река. Ни запасов зелья, ни войска
большого, одна пушка!
Воевада решился на отважный шаг: он приказал направить струги мимо
Искера. В темную глухую ночь, работая изо всех сил веслами, стрельцы
неслышно проплыли мимо крутоярья, на котором еще не так давно красовался
курень хана Кучума. К полудню струги достигли Оби. Здесь, против устья
Иртыша, Мансуров облюбовал место и велел ставить город-крепостцу.
Опасность крепко спаяла стрельцов. Выносливые кряжистые воины хорошо
владели не только пищалью, но и топором и заступом. Прежде чем на земле
пала зима, возник малый городок, хорошо окопанный высоким валом,
защищенный крепким тыном. Пушку водрузили на рубленой башенке и отсюда
сторожили нежданного врага. Наслышанные о горьком опыте Ермака, стрельцы
навезли припасов - муки и сухарей. Зиму встретили сытыми. Да и рядом
протекала река, изобильная рыбой, и к тому же пустынная.
Ударил ядреный, хваткий мороз. Стрельцы с неводом смело вышли на Обь,
пробили проруби, и рыжая могучая волна подхватила невод, унесла в глубь.
- Эх, и река! Эх, и круговерть! - хлопая рукавицами, любовался
быстрым течением кучерявый стрелец, давний рыбак. - Тащи сети.
Вспотевшие молодцы еле вытащили их. Что за рыбины бились в сети!
Осетры да стерляди, как поленья да кряжи!
Привезли рыбу к воеводской избе. Дорогой ее хватил и сковал мороз.
Мансуров вышел в волчьей шубе, высокий, жилистый. А стрельцы перед ним
мороженных осетров ставили, - саженный тын возводили.
- Ай, любо! - Воевода крякнул от восторга. - Ну и край! В реках -
рыба красная, в лесу - дичь неисчислимая, а в земле, уж помяните мою душу,
непременно свои клады. Разве ж можно покидать такую землю? Грех, смертный
грех!..
Уснули леса, заваленные снегами, крепким льдом укрылись Иртыш и Обь,
но стрельцы не унимались. Понимали они: от бодрого человека всякая блажь и
хворь бежит. На широком просторе устраивали молодецкие потехи, кулачные
бои. В рысьих шапках и добрых шубах, подпоясанных красными и синими
кушаками, они начинали бой - выходили стена на стену, а когда в запал
входили, скидывали на ходу шубы, кафтаны и полукафтанье, рысьи шапки -
молодецки об лед, и оставались в одних рубахах. Колотили кулаками гулко,
хлестко, как ладными цепами колотят рожь мужики. И так жарко и лихо было,
так удало бились, что пар из голенищ шел!
Все шло хорошо, беспокоило только соседство с Сейдяком, но он не
тревожил. Здесь, в Сибирской Югре, ниже жили остяки, всегда расположенные
к русским.
"Не они ли убегали от Кучума и при всяком удобном случае принимали
нашу строну?" - успокаивая себя, думал Мансуров.
Прошла неделя, другая, третья в покойных хлопотах. И вдруг дозорный
заметил с вышки рослого, шибко бегущего на лыжах человека, а за ним других
людей - поменьше ростом. Люди поменьше гнались за рослым. По ухваткам и
размашистому шагу первого дозорный стрелец определил: "Крепок, охотницкая
душа! Борода, как у русского. Ишь на ветру как треплется! А что это за
людишки гонят его, как медведя?".
Стрелец прижал руку к бровям:
- Никак остяки гонят казака? Эй, хваты! - крикнул он вниз караульным,
- отчиняй ворота, свой бежит! И откуда только сей чертушка брался?
Стрельцы распахнули ворота и выбежали вперед. Завидев их, остяки
остановились. Бородатый сильный мужик одним духом добежал до городка,
очертил лыжами перед стрельцами полукруг, осыпав их мелким искристым
снегом, и разом остановился. Смахнул заячью ушанку, вытер ею потное лицо и
глубоко вздохнул:
- Ух, и упрел! Как лося гнали!
Стрельцы поразились русской речи:
- Да кто ты? Откуда, удалая голова?
- Казак Ильин, ермаков воин! - крепким басом отозвался бородач, и
радостная улыбка озарила его обветренное лицо. - Добрался-таки до своих!
- Да как ты узнал? - допытывался дозорный.
- И, милый, слухом земля полнится. От простых добрых людей дознался,
что прибрел в сибирскую сторонушку наш русский человек. Эх, до чего сердце
зажглось от радости. Дай обниму! - Казак, как матерый медведь, навалился
на первого подвернувшегося стрельца и облапил его. - Родной мой! -
троекратно расцеловался.
Казака отвели к воеводе. Тот с удивлением разглядывал заросшего до
бровей охотника. С недоверием, не перебивая, выслушал рассказ.
- Да как же ты уберегся от татарской лютости? - все еще не веря,
спросил воевода.
- В лесу один, как зверь, таился. Выходил к остяцким паулям, женки
жалели, рыбой кормили, сохатиной...
- Ишь ты! - покрутил головой воевода. - А кто тут княжит ноне, в
Кодской земле?
- Лугуй князец. От Кучума отшатнулся и к нашим не пристал. Боюсь, как
бы сюда не вышел...
- А выйдет - для него подарунок есть! - многозначительно ответил
воевода. Нетерпелось ему узнать о Ермаке. Вызвал к себе стряпуху и велел
накормить казака.
Крупная, с широкими бедрами, стряпуха полезла в русскую печь и
ухватом подцепила горячий горшок.
- Господи боже, да что же это за радость? - умилился казак: - И печка
всамделешная, и рогач наш, деревенский, и баба своя, в два обхвата. Будто
на Руси! - и, обротясь к румяной молодайке, спросил: - Ты что ж, одна тут?
И осмелилась идти в такую сторонушку?
- Не одна я, а со своим хозяином. Стрелец он. Уж и наплакалась я, и в
ногах у воеводы навалялась, пока с собой взял. Упросилась. А что,
сторонушка разве плоха? Я - архангельская, и так мыслю, что и край не хуже
нашинского. Ешь, родимый!
Она накормила Ильина досыта, доотвала. Ему бы выспаться на палатях, -
приметил казак их у горячей печки, - да опять воевода позвал к себе и стал
выспрашивать про Ермака. Так до полуночи и прогудели они шмелями в
горенке...
Утром казак проснулся от глухого гомона, вскочил и в одних портках и
рубахе выбежал на улицу.
- Что-сь такое? - тревожно спросил он у первого попавшегося навстречу
стрельца.
- Не видишь, что ли? - сердито отозвался тот. - Все наше зимовье
остяцкая рать обложила. Так и мечут стрелы тучами! Князец Лугуй их привел.
И все кричит: "Уходи, не то побьем!"
Казак Ильин вернулся в избу, быстро оделся и отправился на тын. На
дозорной башне уже распоряжался воевода. Остяки, обряженные в легкие
пушистые малицы, вооруженные топорами, с криками лезли на яр. Другие,
припав на колено, пускали стрелы. С пронзительным воем они проносились
через крепостцу. Ильин выпросил простой плотницкий топор и вместе со
стрельцами укрепился на валу. Отсюда виднелась снежная пелена широкой Оби,
по ней на оленях, запряженных в нарты, разъезжали сотни остяков, пешие
толпы их торопились к русскому зимовью. Вот на четверке добрых быков с
ветвистыми рогами, размахивая хореем, минуя всех, к яру устремился
маленький остяк в малице, изукрашенной цветным узорьем. Он воинственно
что-то выкрикивал и ошалело гнал олешек.
Ильин вгляделся в лихого наездника и вдруг признал:
- Браты, да это сам князец Лугуй торопится!
За Лугуем толпами устремились его воины. Коренастые, медноликие,
некоторые в шеломах, - они торопились на зов князьца... Вот первая волна
их выхлестнула на высокий яр и бросилась на тын. Привычный к опасностям,
казак Ильин спокойно выжидал. Он видел белые острые зубы, смуглые
разгоряченные лица, охваченные злостью глаза и примеривался. И, когда
первый, крепкогрудый, в короткой малице и в бухарском панцыре, остяк
поднял над тыном голову в шеломе, он размахнулся и ударил его; враг разом
осел и покатился вниз. Войдя в ярость, казак кричал разудало:
- Подходи-ка еще! Чей черед! - он бил топором наотмашь, размахивал им
вправо, влево. На скупом солнце зловеще сверкало острие, и многие,
перехватив его блеск, в страхе скатывались вниз. Упрямо стояли на валу
стрельцы, - они били врага копьями, рубили бердышами.
Напрасно надрывался в истошном крике князец Лугуй, - остяки не могли
осилить стрельцов. Воевода Мансуров, глядя на тучи стрел, на орущие толпы,
хмуро думал: "И с чего сдурели? Эх, князец, попади-ка ты ко мне в руки, уж
разделаюсь по совести..."
Весь день продолжались воинственные крики остяков и визжали тугие
стрелы. Десятка два израненных стрельцов ушли с вала, но городок устоял.
Замерцали первые звезды, и на Иртыш надвинулась ночь. Князец Лугуй
повернул свои нарты и устремился в снежную муть, за ним толпами потянулись
и его воины.
В избе воеводы топилась печка. Стряпуха с засученными рукавами, с
подоткнутым сарафаном проворно орудовала рогачами. В темном закутке, за
печкой, трещал сверчок. Все шло тихо, по-домашнему, мирному, даже и в
думки не приходило, что только сейчас бились у валов и через зимовье со
свистом летали стрелы, поранившие немало людей. Воевода, не снимая панцыря
и шелома, сидел у тесового стола и сосредоточенно думал. Вдруг он оживился
и крикнул:
- Позвать пушкаря!
Наклонив голову, чтобы не удариться о приолоку, в избу вошел рослый,
статный молодец с умными глазами. Он мигом смахнул шапку и низко
поклонился Мансурову.
- Как твоя голубица, исправна? - спросил воевода. - Ядра есть?
- Все есть и все в готовности. Каменны ядра на огне калить буду.
Пойдут - я их разз-у-ва-жу! - бодро отозвался пушкарь. Был он складный,
неторопливый и, по всему видать, дело свое знал.
- Ну, иди с миром, - сказал воевода. - Да гляди-поглядывай, - завтра,
чаю, опять надо драться.
Отпустив пушкаря, Мансуров снял шелом и стал есть.
Утром, едва только занялась поздняя заря, на берегу снова закричали
остяки. Их толпы стали гуще, смелее. Впереди, на нартах, опять князец
Лугуй, а позади него шесть стариков, несших рубленного из толстой коряжины
идола "Словутея". Вокруг идола, извиваясь в дикой пляске, стуча в бубен,
кружились два шамана. Лисьи хвосты и шкурки зверьков, нашитые на их парки,
развевались. Заунывный звук бубнов разбедил Ильина. Казак вскочил и
побежал на вал. Стрельцы изумленно разглядывли диковенное зрелище.
Остяки шли к зимовью весело, приплясывая. Из туманной дали к ним
подъезжали все новые и новые нарты. Все теснились к идолу. Огромный, с
разукрашенными кровью губами, он медлено колыхался среди толпы.
- Гляди, какого лешего себе топором сотворили! Тьфу! - сплюнул казак.
- Тож бог выискался!
Идол был вырублен грубо, тяжеловесен, и остяки с трудом дотащили его
до реки. Сюда же доставили и двух скуластых малых, одетых в парки, но со
связанными руками.
Казак Ильин побагровел:
- Сволочи, самоедских малых притащили! Жечь будут, чтобы задобрить
Словутея!
Шаманы продолжали кружиться и бить в бубны. Они вертелись, трясли
головами, дико выкрикивали и, подбегая к самоедским малым, замахивались на
них ножами. Те, понурив головы, безропотно стояли среди беснующихся в
пляске остяков.
Воевода поднялся на дозорную вышку и разглядывал бушующие толпы.
"Сейчас натешатся, намолятся идолу и кинутся на зимовье, - прикидывал он:
- Выдержим ли?" И, наклонившись к пушкарю, приказал:
- Ты, брат, наведи на Словутея, да так тарарахни по идолу, чтоб гром
раскатился по всей Кодской земле! А ну, милый!
Пушкарь навел свою голубицу, сдвинул брови и ждал воеводского
приказа. Он не сводил глаз с толпы. Вот схватили связанных малых и
поволокли к идолу. В толпе был и князь Лугуй. Он шел и подплясывал в такт
бубну.
- Годи же, я тебе, старой лисе, подсыплю жару под хвост! - пригрозил
воевода и сказал пушкарю: - Ну, Васятка, подошло, в самый раз, -
трахни-ка!
Пушкарь поднес зажженный фитиль, и по всему обьскому раздолью грянул
гром. Выстрелу отозвались дали, и от этого грохот умножился и стал
страшней. Раскаленное ядро угодило в грудь размалеванному идолу и разнесло
его в щепы. Князец Лугуй упал головой в снег и задрыгал ногами.
Шаман в разорванной парке и с разбитым бубном полз на карачках от
страха.
Торопившиеся на олешках остяки быстро свернули нарты в сторону и
погнали вниз по Оби. Воинство очухалось и, не ожидая, когда русский
пушкарь ударит во второй раз, пустилось в бега.
Только князь Лугуй, придя в себя, не пожелал уходить. Он сел на нарты
и, размахивая хореем, направил олешек в городок. К зимнику он подъезжал
важно, как к завоеванной крепости. Ему распахнули ворота, дали вымчать на
площадку. Окружив оживленной толпой, вытолкали вперед казака Ильина:
- Спроси его, зачем примчал сюда? Не покружилось ли у него в голове?
Казак спросил вояку:
- Ты кто и почему наехал в крепость?
- Я - князь Лугуй, победитель Кодской земли! - с гордостью ответил
он. - Русский хорошо гром делал. Словутея - нет! Ай-яй, что наделал
русский огненный стрела. Русь велика, и я хочу в Москву, чтобы с моим
братом-царем поговорить.
Воевода вышел навстречу князьцу, ощупал его:
- Жив-здоров? Ну, хвала богу. Гляди, в другой раз не попадайся!
Лугуй головой покачал:
- Зачем? Надо Москву!
- Коли решил замириться, отвезем на Русь! - согласился воевода. - А
теперь жалуй в гости...
К полудню все стихло. Остяки разъехались в свои паули. Князь Лугуй,
наевшись и напившись досыта, не снимая парку, завалился под стол и тут же
отошел ко сну.
Добровольно пришедшего князьца Лугуя весной отправили в Москву.
Поехал он в дальнюю дорогу в сопровождении десятка родичей. На многих
нартах везли большие мешки, набитые лучшей рухлядью - песцами, соболями,
горностаями и куницами. Добирались до столицы долго; проехали Сердынь,
Вологду, - князец на все пялили очи и поражался. Взглянув на церковь,
воскликнул:
- О, это больше, чем мой чум. Тут и живет царь?
- Нет. Тут пребывает господь-бог, - со смирением ответил ему
священник.
Князец Лугуй покачал головой:
- Твой бог богаче и сильней Словутея, коль забрался в такой чум.
Остяк с удивлением выслушал колокольный звон и сказал об этом:
- Твой бог любит большой шум. Наш шаман делает маленький звон:
динь-динь!
Князьца с почетом доставили в Москву и поместили в боярские хоромы.
Дородный дьяк Посольского приказа, приставленый к нему, сказал:
- Оглядись тут. Потом к царю на поклон пойдешь, а допрежь того в баню
отправишься. Добрый пар кость сладко тешит.
Князьца свели в жарко истопленную баню. С него сняли парку, потом
малицу, потом майнсуп - короткие штаны из оленьей кожи, стащили унты.
Худенький голый князец, с засохшей грязью на теле, с испугом глядел на
здоровущих боярских холопов. Заплетающимся от страха языком он спросил:
- Теперь в котел меня? Ой-ей, не хочу!..
- Еще что удумал? Котел поганить будем из-за тебя! - засмеялись
холопы.
Раздетый боярин, брюхатый и волосатый, прикрикнул на челядь:
- Брысь, окаянцы! Кто позволил вам шутковать над гостем: то князь, не
простой смерд!
Слуги притихли, под руки увели Лугуя в мыльню и ополоснули теплой
водой.
- Ой, холосо! Шибко холосо! - похлопал князь себя по впалому животу.
Лугуя отменно напарили, напоили квасом, одели в чистое белье -
льняные портки и рубаху. Князец долго щелкал языком и хвалил. Но больше
всему ему понравились меды. Развалясь в предбаннике, боярин глазами
показал на ковш. Холопы проворно наполнили его... Второй ковш поднесли
князьцу. Как припал гость к нему, так и не оторвался. Выпил, утер губы, -
внутри жар пошел.
- Шибко холосо! - похвалил он...
Баня князьцу понравилась. Через три дня его с привезенными дарами
отвезли к царю. Федор Иоаннович обласкал его. Говорил с ним тихим,
смиренным голосом. Лугуй стоял перед троном и не сводил глаз с парчевой
одежды царя. Он осторожно протянул руку и потрогал ее:
- Холоса парка. Мне бы такую...
- Кланяйся, кланяйся! - толкали его в спину бояре.
Князец упал на колени и возопил:
- Я наберу много, много соболей, тысячи горностаев и сотни сороков
песцов и отошлю на Русь. И каждый остяк будет знать, что холоса Москва.
Царь, отпусти меду...
Федор Иоаннович улыбнулся, оглянулся на ближнего боярина Бориса
Годунова. Тот шепнул:
- Отпусти его, государь, с миром.
Князьца Лугуя отпустили в Кодскую землю с почетом. Перед отъездом его
нарекли Василием. Взяли с него клятву, что всегда останется верен, и
проводили восвояси. Возвращался он через Чердынь, вез бочки меду, а в
особом кожаном коробе - царскую грамоту.
"И нашим воеводам, которые ныне на Усть-Иртыше, на Оби, новый городок
поставили, на Лугуя князя, и на его городки наших ратных людей не
посылати, и воевати его не велети, и дани на нем, и на его городках, имати
не велети, и поминков и посулов с них не имати".
У грамоты той привешена красная восковая печать, а на обороте
подписано: "Ц
...Закладка в соц.сетях
