Жанр: История
Ермак
...мальца! Такой
из него мастер выйдет, что по всей Москве поискать!..
Пошел снежок. Мягкие звездочки его запорошили густые ресницы женщины;
она раскраснелась и еще больше похорошела.
Иванко шел рядом с ней и все думал: "Надо ж, родную душу нашел! Жива
и весела! И слава богу, угомонилась сестричка, нашла свою стезю. А я вот
тронут уже сединой, а все угомону нет! Эх, казак, казак!".
Клава привела брата на Арбат. Хоромина из пахучего соснового леса
смотрела открыто и весело. Не менее добродушно выглядел и хозяин ее - муж
Клавы! Он по-родственному обнял Иванку и сказал:
- Вот не ждал такой радости!
Плотник был статен, молодецкого роста, широк плечами. Лицо светлое,
честное, в окладистой русой бородке.
- Может любовался храмом Василия Блаженного - говорил он. - Так и моя
доля работенки в нем есть. Юнцом был, вместе с наставником-верхолазом
ладил грани главного шатра. Высоко, ой высоко поднимались на лесах, только
ветер гудел в ушах. А Москва вся внизу, - широка и пестра! Глянешь в
сторону-извивы Москвы-реки и притоков лентами вьются среди просторов. Ныне
шапцы на храме сверкаю изразцами, глаз веселят. Довелось мне и строителей
сего дива видеть: Барму и Постника...
Верхолаз улыбнулся, глаза сияли голубизной.
- Бывало, старик кликнет меня, продолжал он. - Эй, Жучок, ползи
вверх. Это прозвище мне, а по-настоящему Осилок зовусь. А может то
батькина была кличка... Ну, и лезу под самое небо-ладить основы куполу...
Веселая работка, на свете нет милей такой!..
Василий влюбленно говорил о своем мастерстве. Клава не сводила
почтительно-ласковых глаз с его лица.
- А ты покажи Иванушке, какую лепость немудрыми инструментами ладишь!
- попросила она.
Осилок охотно снял с полатей доски со сложной резьбой. Узор на диво
был приятный.
- Руки у тебя, вижу, золотые, - похвалил Кольцо верхолаза. - Талант
великий! Однако простор ему нужен. Айда, Василек, с нами в Сибирь-хоромы и
храмы строить!
Лицо женки зарделось, вспомнила Ермака, так и хотелось спросить
брата: "Все так же недоступен он? Суров!". Но смолчала и, подумав,
ответила за мужа:
Погодить нам придется, братец. Вот сынок подрастет, тогда и мы за
войском тронемся.
Плотник согласно кивнул Клаве:
- Будет по твоему, хозяюшка...
Казак весь вечер прогостил у сестры и, как никогда, на душе у него
было уютно и тепло.
Пока Кольцо отсутствовал, на подворье, где остановились казаки,
появились люди разного звания и ремесла. Таясь и с оглядкой просились
беглые люди:
- Возьмите, родимые на новые земли!
- Не всякого берем, - оглядывая просителя, рассудительно отвечал
черноусый казак Денис Разумов. - Нам потребны люди храбрые, стойкие, в бою
бесстрашные, да руки ладные. Сибирь - великая сторонушка, а мастеров в ней
пусто.
- Каменщик я, - отвечал коренастый мужик. - Стены ладить, домы
возводить могу.
- А я - пахарь, - смиренно кланялся второй, лохматый, скинув треух.
- По мне охота-первое дело, белковать мастак! - просился третий.
- А ты кто? - спросил Денис чубатого гиганта с посеченным лицом.
- Аль не видишь, казак! - бесшабашно ответил тот. - Одного поля
ягодка. Под Азовом рубился, из Кафы убег, - не под стать русскому человеку
служить турскому салтану, хвороба ему в бок!
- Вижу, свой брат. А ну, перекрестись! - сурово приказал Денис.
Беглый истово перекрестился. Денис добыл кувшин с крепким медом, налил
кварту и придвинул к рубаке. - А ну-ка, выпей!
Прибылый выпил, завистливо поглядев на глячок.
- Дозволь и остальное допить! - умиленно попросил он. - Не мед, а
радость светлая.
- Дозволяю! - добродушно улыбнулся Денис и, глядя, как тот жадно
допил, крякнул от удовольствия и сказал весело: - Знатный питух! А коли
пьешь хлестко, так и рубака не последний. Поедешь с нами! И тебя беру,
каменщик, и тебя, пахарь, - за тобой придет в поле хлебушко-золотое
зерно!..
Три дня грузили обоз всяким добром, откармливали коней. На четвертый,
скрипя полозьями, вереница тяжело груженных саней потянулась из Москвы.
Клава и верхолаз Василий провожали казаков до заставы. Слезы роняла
донская казачка, прощаясь с братом. Улучив минутку, стыдливо шепнула
Иванке:
- Передай ему, Ермаку Тимофеевичу, поклон и великое спасибо! Скажи:
что было, то быльем поросло. Нет более шалой девки. Придем и мы с
Васильком в сибирскую сторонушку города ладить...
Кони вымчали на неоглядно-широкое поле, укрытое снегом. Дорога виляла
из стороны в сторону, сани заносило на раскатах, подбрасывало на ухабах.
Атаман оглянулся: Москва ушла в сизую муть, на дальнем бугре виднелись
темные точки-Клава с мужем. Еще поворот, и вскоре все исчезло среди
сугробов.
Далека путь - дорога, бесконечна песня ямщика! Мчали на Тотьму, на
Устюг. Тянулись поля, леса дремучие, скованные морозом зыбуны-трясины,
глухие овраги. Под зеленым месяцем, в студеные ночи, на перепутьях выли
голодные волки.
Через северные городки сибирцы ехали с гамом, свистом и озорством.
Только Ишбердей, покачиваясь, пел нескончаемую песню:
Кони холосо,
Шибко холосо бегут,
А олешки много-много лучше...
Эй-ла!..
На ямщицких станах живо подавали свежих коней: грозен царский указ,
но страшнее всего озорные казаки. Прогонов они нигде не давали, а
торопили. В Устюге отхлестали кнутами стряпчего, посмевшего усомниться в
грамоте.
Ширь глухая, до самого окаема простор. Хотелось потехи, показать
удаль. Лихо мчали кони, заливисто звучали валдайские погремки. Давили
яростных псов, выбегавших из подворотен под конские копыта. В лютую темень
горлопанили удалые песни.
Раз спьяна налетели на сельбище, прямо к воротам, застучали, чеканом
рубить стали:
- Распахивай!
Тотемский мужик не торопился. Ворота вышибли, к избе подступили:
- Жарь порося!
На пороге вырос приземистый мужик, с мочальной бородой, брови белесы,
а глаза - жар-уголь. В жилистой руке топор-дровокол.
- Не балуй, наезжие! - пригрозил он и шагнул вперед. - На мякине
сидим, а вы мясного захотели.
- Бей! - закричал бесшабашный гулебщик, один из пяти казаков.
- Погоди, - строго сказал мужик. - А если, скажем я тебя тюкну! Что
тогда станется?
В эту пору наскочил на тройке Иванко Кольцо, разогнал гулебщиков.
Хозяин опустил топор, почесал затылок.
- Доброе дело удумал. Спасибо за помогу, - поклонился он. - А то бы
крови быть. Ты запомни, молодец, и своим скажи: едут они Русью. Живет
здесь, в сельбищах и починках, народ беглый из Новгорода великого, с
Ильмень-озера. Мы ране всех прошли тутошние пустыни и за Югорский камень
хаживали. Народ по лесам осел не трусливый. Нас чеканом, а мы топором. Тут
и байке конец.
По решительному виду тотмича понял атаман, что народ тут упористый и
не пужлив...
Края дикие, пустынные, завьюженные. Борзо скачут кони, но быстрее их
весть о казаках летит. В слободе, у часовни, казаков встретили поп и
староста. Священник благословил сибирцев:
- За добро и храбрые дела Русь не забудет. Открыли дороги на простор.
Староста поднес Иванке Кольцо на деревянном блюде хлеб-соль. Учтиво
поклонился атаману и спросил:
- Гуторят люди про Сибирь. Скажи, скоро ль можно в ту землю идти?
- Скоро, скоро! - ответил Кольцо и обнял старосту. - Оповещай народ,
пусть, кто похочет, хоть сейчас идет в Сибирь: смелому и трудяге-первое
место.
- За посулу спасибо, атаман, - хозяйственно ответил староста, - чую,
что пойдут людишки. Каждый свою долю-счастье будет искать!..
В пуховых перинах заснули леса, поля. Дороги зимние ведут напрямик
через скованные озера, реки. Под полозьями саней гудит лед.
"Эх, сторона-сторонушка, родимая, сурова ты! - ласково подумал Иванко
и вдруг вспомнил: - В Чердынь, к воеводе Ваське Перепелицыну, непременно
завернуть! Поворачивай коней в город!..
Издалека над бугром, засинели главки церквей и церквушек. Снега
искрятся, над ними темнеют острозубые тыны, башенки, а вот и ворота в
крепость.
Иванко торопит ямщиков:
- Живей, живей братцы! Воевода, поди, нас заждался!
А сам сердито думает: "Погоди, Васька, мы еще с тобой посчитаемся.
Эвон как ты сдержал свое слово! За жизнь и милосердие к тебе изветы на
казаков пишешь!"
Кони спустились к реке Ковде и понеслись вскачь. А Чердынь на глазах
вырастает: все выше и выше. На воротной башне дозорный ударил в колокол.
Из калитки выскочили стрельцы, изготовились. И тут в подъем, на угорье, с
бубенчатым малиновым звоном вымчали лихие тройки. Снег метелью из под
копыт. Вырвались на выгон и поскакали напрямик.
У градских вород ямщики разом осадили распаленных бегом рысистых
зверей. В санях, в развалку, в дорогой собольей шубе, - купец.
- Кто такие? Откуда? - закричали стрельцы.
- Не видишь кто! - поднял властный голос Иванко Кольцо. От его окрика
стряпчий, что юлил у ворот, быстрехонько юркнул на крылечко воеводских
хором и скрылся за дверью. С порога радостно закричал:
- Ой, батюшка мой, ой всемилостивый воевода, счастьице к нам
привалило-купцы понаехали. Обоз, мать пресвятая, конца краю нет!
Московские гости, - буде, родимый, кого постричь. Дозволь
отписками-загадками мне заняться!
Воевода грозно взглянул на стряпчего:
- С такими купцами я сам управлюсь! - Он поднялся, накинул шубу, взял
посох и вышел на крыльцо. Крикнул стрельцам:
- Распахивай ворота!
Со скрипом раскрылись тяжелые дубовые половины. Первая тройка
подъехала к резным столбам. Перепелицын подбоченился и заговорил властно:
- Кто такие? Купцы? Из каких краев? Есть ли торговые грамоты?
Из саней проворно вылез атаман Кольцо. Не кланяясь, не снимая шапки,
насмешливо окликнул:
- А, Васенька, хоть и бит мной на Волге, а не узнал!
- Разбойн-и-к! - так яростно гаркнул воевода, что стрельцы
встрепенулись и бросились к Иванке. - Как осмелился сюда казать варнацкие
глаза? Да ведаешь ли ты, что по тебе петля соскучилась? Хватай, братцы,
беглого казака! Вяжи его.
Стрельцы кинулись было к атаману, но он выхватил из-за пазухи пищаль
и пригрозил:
- Но-но, не торопись, служилые! Нас не мало, поди, в драке не
осилить. Эвон сколько нас!
К резному крыльцу бежали казаки, обозники, вершники. Иванко заломил
шапку с красным верхом.
- Ты, Васька, не горячись. Веди в горницу, желанным гостем буду!
По лицу воеводы пошли бурые пятна. Он гневно глядел то на Кольцо, то
на его спутников.
- Ведомо ли вам, наезжие, что сей казак по царскому указу осужден на
лютую казнь? - громко спросил он.
- Было все, да сплыло, Васенька! - с насмешкой отозвался Кольцо. -
Давай-ка стряпчего, пусть огласит сей царский указ! - Из кожаного футляра
казак проворно извлек свиток с большой золотой печатью на шнурах.
Юркий приказный тут как тут, - цепко схватил свиток, развернул,
вгляделся, захлопал от удивления глазами, перевел взор на воеводу и снова
впился в бумагу. Все еще не веря себе, он объявил хриплым голосом:
- А ведь это и впрямь всамделишняя царская грамота! Господи...
Он смахнул лисью шапку, пригладил на челе жидкие волосы, прокашлялся
и, кланяясь воеводе, попросил:
- Дозволь зачитать, премилостивый, сей указ. Ох, и дивно все!
Перепелицын нехотя снял бобровую шапку, потупился.
- Читай раздельно, с вразумлением! - приказал он.
Стряпчий вскинул голову и торжественно, нараспев начал:
- "По указу царя и великого князя всея Руси..."
Он медленно, с дрожью в голосе и слезой, выступившей в уголках глаз,
прочитал оповещение Ивана Васильевича о присоединении Сибирского царства к
Руси и милости государя к Ермаку и казачьей вольнице. Чем прочувственнее
читал приказный, тем угрюмей становилось лицо чердынского воеводы.
- Что только деется! - со вздохом удивления обронил он.
Стрельцы притихли, переглядывались. Стряпчий последние слова указа
прочитал пронзительно и перекрестился истово.
- Аминь! - объявил он. Свернул свиток и возвратил Иванке.
- Ну, как теперь, воевода? - не спуская озорных быстрых глаз, спросил
Перепелицына атаман. - Будешь привечать нас, аль погонишь со двора?
Думается мне, царский указ сполнять надо.
- Надо, - согласился воевода.
Стрельцы перемигнулись, некоторые не удержались и прыснули было от
смеха, но подавились, встретив злой взгляд воеводы.
- Добрых коней нам потребно, корм, вино, зелье, - стал перечислять
атаман.
- А где сие брать мне, воеводе? - спросил Перепелицын. - Сам сижу на
худом кормлении.
- По тебе вижу, что совсем отощал, - оглядывая его грузную фигуру,
съязвил Иванко. - А не хочешь ли, воевода, еще одну утеху? Проведали мы от
Строгановых, что тобой на Ермака с сотоварищи извет написан! А как мы да
вдруг ударим челом царю Ивану Васильевичу на тебя за тот извет? Не сносить
тогда тебе горлатной шапке на башке. Как ты мыслишь, воевода?
Перепелицын был смелым человеком, но царя страшился как огня. "А что
ежели и впрямь пожалуются государю? Грозен, ой и злобен он на боярство!
Делать нечего-надо смириться!" - Воевода низко поклонился послам.
- Все будет по-вашему, удалые казаки. Жалуйте в хоромы, дорогие
гостюшки!
Шумной ватагой сибирцы, а с ними князец Ишбердей и гулящие, беглые
люди, которые увязались за обозом в Сибирь и которых было немало,
ввалились в обширные хоромы.
Весь вечер и следующий день гости много ели, еще больше пили и
распевали удалые песни. Князец Ишбердей все лез к воеводе, старался
ухватить его за пышную бороду.
- Зачем такой большой и длинный?
- Захмелел ты и несешь несуразное! - отводил руки вогула Перепелицын.
- Какой почет без бороды?
- Эй-ла! - закричал действительно захмелевший Ишбердей. - Где мои
олешки? Скоро будут встречать! Эй-ла, помчим мы, шибко помчим! Езжай с
нами, - опять придвинулся он к воеводе. - Я тебя угощать буду. Горячая
кровь олешка, теплая кость сосать вкусно. Езжай с нами!
Иванко Кольцо сидел на почетном месте. Веселыми глазами он подбодрял
казаков:
- Ешьте-пейте вволю, братцы! Боярин богат, не взыщет. И вы, охочие
люди, - кивнул он в сторону приставших гулящих людей, - досыта тешьтесь,
чтобы долго помнить доброго хозяина...
В слюдяные окошки лился скудный свет. Из хором доносились песни и
хмельные выкрики. Часовой на вышке вздыхал и завидовал:
- Ух, и гуляют, идолы. Шибко весело!..
Только на третий день вырвались казачьи тройки из взбудораженной
Чердыни. Следом вихрем закружила метелица. Стряпчий с обнаженной головой
долго бежал за обозом, взывал:
- Ой, лихо!.. Ой, горюшко! Кто же мою кожаную кису с полтинами
уволок?..
- Будет тебе убиваться, Ерема. Не твои ж денежки плакали, а
нахапанные с люда! - уговаривал его пожилой стрелец. - Ну, чего
надрываешься? Бог с ними, с деньгами: у тебя им скучно, а у казаков станет
весело!..
Воевода, осунувшийся, посеревший, шаркая пимами, вышел на улицу и
стал прикладывать снег к голове.
- Ишь ты! - удивился дозорный на башне. - Здоров, а как упился, -
черепушку, стало быть ломит...
Долго еще после проезда казаков чердынцы вспоминали их.
- Ух, и лихой народ! Много ли их, а сколько от них грозы и страху
приняли!
Сановитый стрелецкий голова в поучении вымолвил:
- Им, мил человек, тише ездить не полагается: Кучума-хана
громители!..
Казаки давным-давно перевалили одетый в глубокие снега Каменный Пояс.
И хотя ярки были еще у Иванки воспоминания о Москве, но думки о Сибири уже
полностью владели им.
"Как там в Искере? Живы ли? Здоровы ли батько и казаки-братцы?"
Над лесами, реками и долинами уже светило вешнее мартовское солнце. В
небе - светлый простор. Ишбердей встрепенулся и запел ободряюще:
Белокрылая
Улетает зима,
Скоро зашумит Обь-река,
Эй-ла!..
ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. КОНЕЦ КУЧУМОВА ЦАРСТВА
1
Казацкое посольство отбыло в Москву. Не стало проворного и веселого
атамана Иванки Кольцо, а время подошло самое неспокойное. Хан Кучум сбит
со своего куреня, но не сдался. По слухам, он кочевал в ишимских степях и
возмущал против русских татарские улусы. Правда, царство Кучума
распадалось: уходили данники, знатные мурзы присягали Ермаку на верность
Руси, давая шерсть, и даже такой приближенный и самый знатный советник
Кучума, как Карача, оставил своего повелителя и со стадами, сыновьями и
женами ушел в верховья Иртыша, мечтая о своем ханстве. Но Ермак знал, что
мертвый хватается за живого и что хан так легко не сдастся. Маметкул
рыскал с отчаянными головорезами по долине Вагая, - казаки нередко видели
его всадников неподалеку от Искера. Преданные татары с оглядкой говорили
Ермаку:
- Берегись, казак! Хан и Маметкул потеряли ясак. Как теперь жить без
овцы голодному волку?
Казаки охмелели от успехов, хвастовству и беспечности не было
предела. Ермак не давал спуску бахвалам и часто говорил, что беспечность
ведет к беде. Но за всем не углядишь, и беда действительно пришла, -
внезапно, как гром среди ясного неба.
Казаки ловили рыбу на Абалацком озере, устали и беспечно улеглись на
берегу спать. Ночью наехал Маметкул и порезал всех рыбаков. Ермак узнал о
напасти, взъярился, птицей взлетел на коня и с полусотней погнался за
татарами. Многих настиг и порубил атаман, но под Маметкулом был отменный
арабский скакун, и он вихрем унесся от погони, оставив своих на казачью
расправу. Напрасно гнался Ермак по следу, - путь преградила бурная река, в
каменистом ложе которой потерялись следы. Спустилась ночь. В тревожной
тоске возвратился Ермак к озеру. На берегу лежали застывшие тела боевых
товарищей.
- Эх, братцы! - укоризненно покачал головой атаман над телами воинов.
- На Дону гуляли, на Волге шарпали, Русь прошли, путь Каменный осилили, а
тут зря, попустому головы отдали!
Велел Ермак поднять убитых и отвезти на древнее ханское кладбище. Там
их с честью похоронили. Поп Савва истово отмолился за них, бросил в
братскую могилу три горсти землицы, а потом выпрямился и пошел костить:
- В Сарайчик вместях ходили, ногайцев били, а тут подались.
Раз-зявы!..
Ермак созвал круг и строго наказал казакам:
- Беречься надо! В поле, в лесу, на воде с дозором отдыхай!
Потупились казаки, - стыдно, но сознали свои вины.
Однако от всех напастей не убережешься, они по следу ходят, - пришла
и вторая беда.
Мечтал Ермак завести прочный торг с полуденными странами и решил
послать в Бухару двух бывалых и смелых казаков с зазывными грамотами.
Писалось в грамотах, чтобы купцы бухарские ехали безбоязненно в Сибирь
торговать, не пожалеют для них казаки самой лучшей рухляди - соболей,
чернобурых лис и горностаев.
И вот в ишимских степях хан Кучум перехватил ермаковых посланцев и
предал их мучительной смерти. Казаки и в страшных муках не застонали,
умерли гордо, величаво, устрашив своей стойкостью хана. В переметных сумах
татары нашли грамоты, начертанные попом Саввою, не разобрались в них и
бросили в костер.
Вслед за этим третья неудача пришла в Искер. Послали за рыбой и
морошкой сотника Бусыгу - расторопного волгаря - с казаками. Умчались они
на крепких и выносливых собачьих упряжках. Миновали урманы, выскочили в
тундру, и тут на казачий поезд набежала матерая волчья стая. Порезали и
порастаскали лютые звери умных собак. Казаки еле отбились от зверья и
пешими ушли от лихой напасти, но в пути один из них умер - не выдержал ран
и лишений. Много дней тащились голодные и злые храбрецы, пока не добрели
до вогульского становища. Тут только пришли в себя сотник Бусыга и его
товарищи. Вогулы охотно доставили их в Искер.
Зима выпала мягкая. В феврале за Иртышом засияло небо и прекратились
метели. В эти дни в Искер прискакал ладивший с казаками мурза Басандай и
взволнованно рассказал Ермаку, что Маметкул с немногими всадниками кочует
по реке Вагаю, на добрых конях ходу до тех юрт один день.
Шестьдесят казаков, с Брязгой во главе, немедля побежали на быстрых
конях к Вагаю. Мурза Басандай не обманул: Маметкул только что был на
берегу. Нашлись и следы его: аргал дотлевал в костре, зола еще не остыла.
Казаки на конях пошли по следу и около полуночи увидели мерцающий вдали
огонек; он то вспыхивал, то терялся среди безбрежных снежных равнин...
На берегу озера Кулара племянник Кучума разбил свой стан. Тридцать
уланов берегли его покой. Тайджи безмятежно лежал перед огнем на толстом
войлоке и мечтательно смотрел на пламя. В котлах варилась баранина. Ржали
выносливые кони, копытами разбивая звонкий наст, чтобы добыть корм -
ушедший под снег высохший ковыль. Монотонно шелестел камыш. Держа в поводу
коней, казаки забрались в густые заросли и зорко наблюдали за татарским
становищем. Покоем и миром дышала степь. Два улана сняли котел и поставили
перед вожаком. Маметкул брал руками горячие куски мяса и, обжигаясь, жадно
глотал их. За день, блуждая по степи, он изрядно наголодался.
Насытившись, тайджи улегся на спину, и верный улан набросил на него
лисью шубу. Маметкул лежал молча, пока его спутники ели баранину. Красные
отсветы пламени колебались на смуглых лицах. Кто-то взял чунгур и провел
по струнам, но Маметкул поднял голову и крикнул:
- Спать... Завтра много скачки!..
Огонь погасал. Лиловые гребешки пламени пробежали по мокрой ветке и
померкли. Постепенно улеглись и уланы.
Казаков пробирал мелкий озноб. Подмораживало. Они тихо выбрались из
камыша и бросились на становье.
Первым вскочил Маметкул и схватился за клинок. Яростно крича, он звал
уланов, но многие уже пали под ударами мечей. Тайджи рубился ожесточенно и
медленно отступал к лесу. Казаки тесно окружили его и еще уцелевших татар.
Становище покрылось порубанными телами.
Маметкул продолжал отбиваться, поранил пятерых казаков, а сам
оставался невредимым.
- Хорош рубака! - похвалил бородатый казак и, подняв на дыбы серого
поджарого коня, закричал. - Погоди, враз башку долой!
- Стой! - приказал Брязга: - Такого грех рубить. Ермаком наказано
брать целехоньким!
- Ну коли так, - деловито отозвался казак, - накину аркан! - Он
отвязал от седла аркан и ловким, сильным движением забросил. - Ага,
попался серый в петлю! - радостно заорал он и погнал коня.
Маметкул схватился за аркан, рвал его, но быстрый конь свалил
пленники и потащил по режущему насту. Тут набежали казаки, навалились на
Маметкула и сыромятными ремнями прикрутили руки за спину. Брязга
приторочил аркан к седлу и, настегивая коня, погнал по дороге к Искеру.
Маметкул в быстром беге потерял рысью шапку.
- Ты не смеешь так! - закричал он властно и зло Богдану: - Я - кость
ханов, а ты казак - черная кость. Стой! Я сам пойду.
Брязга хмуро оглянулся на пленника и сердито ответил:
- А мне хошь сам хан, - потопчу, коли по-вражьи живет. За коварство
надо бы тебя на первую осину! Ну да ладно, пес с тобой!
Брязга осадил коня и поехал шагом. Казаки нагнали сотника.
- Браты, посадите его в седло! Пусть почванится. Да гляди в оба! -
предупредил Богдан.
Маметкул побледнел; стиснув зубы, ехал молча. Ремни врезались в тело
и терзали, но он терпел, сохраняя неприступный вид.
В синем позднем рассвете впереди показалась темная вершина Искерского
холма. Маметкул на минуту закрыл глаза, потом внезапно торопливо-страстно
обратился к Брязге:
- Послушай ты, возвращай мне саблю! Сейчас.
Богдашка хитро прищурил глаз на пленника. Тот горячо продолжал:
- Аллах видит, не убегу. Нельзя в Искер племяннику хана вступать без
сабли! Позор мне! - в его просьбе прозвучала тоска, и Брязга на мгновение
поколебался, сам хорошо понимая, как, на самом деле, унизительно воину
вступать в Искер без оружия. Однако он решительно осилил эту слабость и
ответил царевичу:
- Сумел воровать, сумей и ответ держать!
Перед воротами крепостцы Маметкула ссадили с коня и освободили от
ремней. Он вскинул голову и с гордым видом вступил в Искер.
Как только примчал передовой казак с вестью о пленении Маметкула,
Ермак поднял казаков. Донцы обрядились в цветные жупаны, кто привесил к
боку турецкий ятаган, кто сабельку, - выглядели все браво, весело.
Нарядился и Ермак. Был он в кафтане тонкого синего сукна, на поясе -
сабля, которую добыл атаман в бою с персами, и клинок, который, сказывали,
стоил когда-то табуна резвых коней. Казаки выстроились в линию, и Ермак
двинулся навстречу Маметкулу, держа в руках вторую саблю. Маметкул не ждал
подобного приема. Сабля, которую нес атаман, только что принадлежала ему.
Когда только Брязга успел переслать ее Ермаку?
Татарскому полководцу по душе пришлась воинская честь, оказанная ему
в Искере. Только шаг ступил, - в крепостце грянули три пушки, приветствуя
знатного пленника.
А Ермак все ближе, добродушно лицо его улыбалось.
Легко ступая в ичигах, Маметкул горделиво нес ястребиную голову. Не
думал он склонить ее перед казаками, но, завидя атамана - широкого в
плечах, крепкого и веселоглазого, пленился его мощью и улыбкой прижал руку
к сердцу и склонил голову в учтивом поклоне.
- Ты бился, как воин, и вот твоя сабля, пусть будет при тебе! -
дружески сказал атаман.
Казаки переглянулись: "Ловок, ой ловок батька! Знает, как обойтись!".
Маметкул бережно взял из рук Ермака свой клинок и поцеловал его.
- Ты мой друг ныне, не подниму на тебя сей меч! - сказал он
дрогнувшим голосом так громко, что услышали все казаки и даже дозорный на
башенке.
- Знай, не пленник ты, а гость дорогой! - ответил Ермак. - Жалуй за
стол с дальнего бранного поля!
Маметкул и победитель пошли рядом, плечо в плечо. Казаки опять дались
диву: "Вот это батько
...Закладка в соц.сетях
