Жанр: История
Ермак
...! В бою - храбрый воин, с побежденными - добрый
управитель! Ай да батько! Ай да умница! Жалко, что нет при нем войсковых
регалий: булавы и пернача! Сам отказался от казацкого царства!".
На башне реяло по ветру войсковое знамя, в казачьих рядах колебались
хоругви, во многих местах пробитые стрелами, посеченные вражьими саблями и
оттого еще более дорогие сердцу.
Атаман и Маметкул вошли в большой белый шатер, крытый войлоком.
Пленник с любопытством огляделся. Знакомое кучумово пристанище! Все
сохранялось здесь, как и при хане. Только обширный мангал покрылся пеплом.
Из шатра тайджи провели в войсковую избу; в ней обширные тесовые
столы были изобильно уставлены блюдами.
Кругом за столами расселись атаманы и старые казаки, лица которых
были исполосованы рубцами, - не в одной сече рубились отчаянные головы, не
из одного плена убежали проворные и удалые повольники. Рядом сидели и
молодые, выпустив чубы птичьим крылом. Эти только силу опробовали,
перелетев через скалистую Камень, через леса дремучие - тайгу
непроходимую.
Первый ковш поднял Ермак. Все знали, - не жалует батько хмельного, но
на этот раз, видно, надо было для почета.
- Заслужили наши казаки богу и Руси! - вымолвил он. - Помянет нас
русский человек, когда придет в сибирскую землицу. За воинство, живот свой
тут положившее, поднимаю чашу.
- Да будет так, батько - дружно откликнулись казаки и приложились к
меду.
Маметкул поколебался мгновение, но встал и поднял ковш:
- За всех вас и за Ермака!
Вскорости казаки запели, и каждый, кто чем мог, хвалиться начал. Не
доводилось Маметкулу пить русских крепких медов, и теперь он немного
захмелел и тоже похваляться стал:
- Где найдешь лучших лучников? Только в наших улусах! Стрела, как
иглой, пронижет дуб.
- Верно, добры твои лучники, царевич, - охотно согласился Ермак. -
Много побили они храбрых казаков, помяни господи их души, немало наших
перекалечили. Но дозволь сказать, - не пронизать стреле дуба, а вот
свинцовой пчелкой глубоко врежешь! Глянь, царевич! - За цветным поясом
атамана две пищали с чеканными стволами. Взглянул на них Маметкул,
потемнел, но сразу нашелся - положил руку на крыж своей сабли и ответил:
- Для храбреца милее сабельный бой. Нет на свете лучше сибирских
клинков!
- Погоди! - протянул мускулистую руку Ермак и предложил: - Уж коли на
то пошло, в деле испытаем это. Айда на простор!
Они вышли на площадку, осиянную февральским солнцем. Стали друг
напротив друга.
- Моя сабелька честной работенки. Не солжет против себя! - уверенно
вымолвил Ермак, подкинул серебряный ефимок и налету рассек его пополам.
Маметкул просиял, но сейчас же крикнул:
- Моя лучше! Гляди!
Он засучил широкие рукава бешмета, подбросил деревянный шар,
услужливо поданный ему казаком, и мгновенно, на лету, прошел через него
острием сабли; не дав затем распасться половинкам, он снова сверкнул
клинком, и шар распался на четыре части.
- Любо! Хорош рубака! - похвалили Маметкула казаки.
- Честь с таким тягаться! - согласился Ермак и велел добыть длинный
волос из конского хвоста. Принесли волос и доску гладкую. Ермак сам туго
опоясал доску и так ловко прошел лезвием, что волос вдоль распался надвое.
Маметкул онемел от изумления. Затем, очухавшись, сказал:
- Велика верность твоих очей! На острие моего клинка - синий пламень!
Полюбуйся! - Он бросил волос на лезвие и тот сразу распался, будто и в
самом деле его коснулся пламень.
- Добра закалка! - по достоинству оценил клинок Ермак. - Эх,
рубануться бы и впрямь, и да обычай свят, с гостями не рубятся! Идем в
хоромы! - позвал атаман.
И снова пировали.
Маметкула отвели в шатер Кучума.
- Тут и живи! - указал Ермак.
Разожгли уголь в мангалах, проверили перины, настлали ковров и
приставили к шатру караул.
Ермак почтительно относился к пленнику, часто приходил в шатер и все
звал тайджи послужить Руси. Угадывал атаман в Маметкуле доброго воеводу,
но больше преклонялся перед воинскими доблестями недавнего врага, перед
его неустрашимостью. На все зазывы Ермака тайджи косил глазами и молчал.
Он заметно тосковал. Тянуло его на простор - в суровые сибирские степи.
Часто выходил он на вал и подолгу стоял, вперив глаза в туманную
даль. Потом вздыхал и осторожно озирался. Но везде за ним следили глаза
казаков. Маметкул понуро возвращался в шатер.
Подошла буйная сибирская весна: теплые ветры и весенние воды
искромсали толстые льды на реках, унесли их в Студеное море. Зазвенели
леса, косяки перелетных птиц день и ночь тянулись на север - в Обдорию,
Мангазею, на Конду. Вместе с теплом прикочевал в ишимские степи и Кучум.
Его большой стан раскинулся у чистых вод. Жили в шатрах молодые жены хана,
сыновья и многие мурзаки, все еще надеявшиеся на поворот в судьбе
повелителя. Все ликовало кругом, но Кучум был печален. Он тяжело переживал
пленение Маметкула - лучшего полководца. Мучило его и то, что лукавый
Карача оставил его, и то, что в Бухаре вырос сын Бекбулата, убитого
Кучумом, - волчонок Сейдяк. Сын грозил отомстить за кровь отца и захватить
Сибирь.
Несмотря на эти горести, Кучум не думал о покорности и делал все, что
мог, чтобы собрать сторонников. Он все еще надеялся вернуть престол.
И вдруг надежды хана внезапно потускнели и померкли - до него дошла
скорбная весть: Маметкул пытался бежать и ранен казаками. Не успел Кучум
оправиться от этой вести, как пришла другая: казаки увозят тайджи на Русь.
Кучум растерялся...
Все, что слышал хан о Маметкуле, было правдой. С приходом весны еще
больше заскучал царевич и, наконец, не выдержал - на глазах у стражи
бросился бежать. Он перелезал уже крепостной тын, еще миг и... свобода. И
в этот момент дозорный вскинул пищаль.
- Стой, не гоже! Не уйдешь! - закричал казак и, видя, что Маметкул не
слушается, прицелился и выстрелил. Пленник беспомощно повис на остроколье
тына.
- Эх, подбили-поранили! - заговорили казаки. - И кому мила неволя? -
Они бережно сняли Маметкула с тына и отнесли в лучшую избу. Выхаживали
месяц. Потом к пленнику пришел Ермак. Синие сумерки густели за окном.
Царевич лежал, вытянувшись, на скамье, безучастный и равнодушный ко всему.
Ермак понимал его кручину, но отпустить царевича было нельзя.
- От безделья и меч ржа ест! - сказал он ласково. - Доброму джигиту
нужен простор. Отправлю тебя за Камень, в Москву.
Маметкул быстро поднялся со скамьи и крикнул:
- Убегу я!
- Куда побежишь! - сдержанно сказал Ермак. - Там вольней тебе будет,
неужели здесь, под стражей. А Сибирь стала русской землей. Придут сюда
мужики - ратаи с сохами, посеют хлеб, и мир станет в этом краю.
- Я подыму племена, верные мне, и верну степи, Иртыш! - в
запальчивости перебил пленник.
- Не подымутся больше простолюдины, не пойдут за тобой, царевич! -
усмехнулся Ермак. - Надоело им ясак платить ханам. Да и покой труженику
дороже всего!
- Я ударю камень о камень, высеку искру и вздую пламя ненависти ко
всему русскому! - не унимался Маметкул.
- Пойми ты, горячее сердце, ушло оно, твое время, ушло... Поедешь в
Москву! - вдруг резко закончил атаман и поднялся со скамьи.
Приготовили струг, убрали коврами и усадили в него плененного
царевича. Иван Гроза и три десятка казаков отплыли из Искера. Ладья все
дальше и дальше отходила от знакомого высокого яра. С каждым взмахом весел
он становился все ниже и ниже и, наконец, растаял в серой мути туманов.
Маметкул, сидя в ладье, опустил голову на грудь, задумался: "Что ждет
его в далекой Московии?".
Татарского царевича провезли по Туре, по зеленым понизям зауралья, -
ни татары, ни вогулы, ни остяки не вышли взглянуть на кучумовский корень.
Все быстро зарастало быльем. И тут понял Маметкул: былое ушло навсегда и
не воротится вновь.
Ермаку хватало хлопот: ему все хотелось знать, все поднять и оживить
в сибирской земле. Прошла горячая военная пора, настало время хозяйскому
делу. Перво-наперво надо было привлечь сердца простых людей к Руси.
Сделать это можно не мечом, а добрым рачением о нем. Надо было хлопотать о
торговле и верных торговых путях. Грезился атаману океан-море, чтобы через
него плыть сибирской водой и добраться до Холмогор: водный путь и легче и
дешевле, чем дорожки через горы в тайгу.
Затепло Ермак послал сотника Кибиря с казаками на двух стругах на
Обь-реку - проведать проход в Студеное море. Сильные ветры и непреодолимое
течение подхватило струги и вынесли на бурный простор. Казаки погибли во
льдах.
Весна стояла в полном цвету, широко разлились реки. Ермак услал
Богдана Брязгу в незамиренные волости. Тут, в устье, стоял укрепленный
городок, и татары отбивались стрелами и калеными камнями. Разгорелось
сердце Брязги.
- Дорого обойдется вам смута! - пригрозил он и впереди своей малой
дружины бросился на валы. Закипел бой. Скоро низкие избенки запылали, и по
ветру потянулись клубы черного дыма. Татары побросали саадаки, сабли,
копья и униженно просили о пощаде.
Разгромив городок на Арямзянке, Брязга пошел в низовье, где кочевали
вогулы и остяки. О походе казаков проведал князец Нимнян. Он не терял
времени и разослал в паули гонцов, призывая воинов. Слово князьца разожгло
кочевников. Две тысячи остяков и вогулов, вооруженных мечами, копьями и
луками, явились на высокую гору к князьцу Нимняну, который умело укрепил
городище валами и заплотами. Остяки и вогулы держались храбро и не раз
выходили из крепостцы на рукопашную. Трижды ходил Брязга с казаками "на
слом", но не смог преодолеть крутого яра и повалить частокол.
Пришлось отойти от городка и стать воинским станом. В душу Брязге
закралось сомнение: "Смогут ли одолеть казаки великую силу, от которой в
поле темно становится?".
За минувшие годы многое испытал и претерпел Богдашка Брязга, но не
остыло его сердце и не прошла удаль.
- Лягу сам, а огнем пройду по вашему городищу! - пригрозил он в
сторону князьца Нимняна.
Но в этот раз угроза его прозвучала не так уверенно. Чувствовал
Брязга, что страшнее всего не число воинов, а дух их. "Отчего враги так
роятся вокруг городка, как пчелы вокруг матки? Что гонит их в жестокую
сечу?" - огорченно раздумывал он.
В обозе у Брязги всеми укладами ведал белобрысый, кривоногий
Приблуда. Кто он был - один бог ведает. Сам малый, а руки хваткие, цепкие.
Хитер! Лицом на всех схож: и вогул, и остяк, и чуваш. Не раз на чалом
коньке в соседние паули заглядывал: сильно приманивали его смуглые да
крепкие, как ядреный кедровый орешек, остячки.
Сидел Богдан Брязга у костра, спасаясь дымом от комарья, налетевшего
со всех болот, и все думал о своем. Тут и наехал Приблуда, - с коня долой
и к пятидесятнику.
Брязга поднял затуманенные глаза, хотел спросить: "Ну как, хороши
остячки?". Но, взглянув на серьезное лицо обозника, выждал, что скажет
тот.
- Знаю, атаман, как обхитрить остяков!
- Это как же?
- Есть у остяков защита великая - золотой идол! - таинственно поведал
Приблуда. - И сидит бог в золотой чаше. Льется на него чистая-пречистая
вода, и все воины пьют ее из чаши. И кто выпьет, - крепко верит, что ни
смерти ему не будет, ни в бою не возьмут... Отпусти меня того бога
украсть. Украду, и вся сила у остяков, как ручей в жаркой степи, иссякнет.
- Бежать вздумал? - подозрительно взглянул на Приблуду Брязга. -
Гляди, ермакова рука длинная, и в бегах настигнет!
Обозник взял щепотью землю, положил в рот и поклялся по-своему:
- Своруха чидола!
Знакомые остячки тайными тропами провели раскоряку в городок.
Приблуда прикинулся перебежчиком, всю ночь вертелся в стане князьца
Нимняна, приглядывался, а утром переполз в густом тумане вал и прибежал к
своим.
- Радуйся, атаман, - загомонил он. - Чуют остяки беду, - великий
страх охватил их. Жгут перед идолом сало и серу и взывают к нему. А бог
молчит. Спрашивают его воины: биться или сдаваться? Князец кричит, что
идол оттого молчит, что зол на остяков, плохо стоят за него. А остяки
свое: молчит бог, махнул на все рукой, раз пришли русские - признавай их!
И решили они сдаться...
Богдан Брязга с десятниками поразмыслил:
- Раз спорят, - нет единодушия. А нет душевной крепости, - плохо
будут драться.
На утро повел Брязга казаков на приступ и взял городок. Полонил он
остяцкого князька, а золотого идола не нашел.
Хватились Приблуды.
- Привести, пусть скажет, куда подевался золотой бог?
Искали обозника всюду и нигде не нашли.
Сели казаки на струги, поплыли дальше по Иртышу. Слава о казаках шла
быстрее волны. Вечером в излучине, среди леса, затемнело городище Рача.
Сказывали пленные остяки, что стоит в городище великий каменный идол Рача
и на много поприщ [поприще - расстояние, которое пробегает лошадь от
отдыха до отдыха] кругом чтут его. Наезжают сюда остяки, и шаманы приносят
жертвы идолу. Завидев плывущие струги, шаманы положили идола на большие
нарты и уволокли в чащу. Все остяки разбежались. Напрасно ждал Брязга их
возвращения, - остяцкое городище было безмолвным.
Наступили светлые ночи. За Иртышом, за лесами, погасла поздняя заря,
а на восходе уже летели по небу тонкие золотые стрелы раннего утра. Казаки
плыли по широкой безмолвной реке, любуясь расцветкой берегов и поджидая
врага. Но остяки при виде стругов быстро снимали черные чумы и поспешно
откочевывали в туманную сырую даль. Так беспрепятственно добрался Брязга с
дружиной до Нарымского городка. Подле чумов возились остячки с ребятами,
бродили отощавшие псы. Пятидесятник заглянул в первый чум: темно, копоть,
едкая вонь от порченой рыбы. У огня, на вытертой оленьей шкуре, лежал
высохший старик. Гноящимися глазами он уставился на Брязгу, долго
разглядывал и сказал, как давно решенное:
- Рус, ты пришел убивать меня. Делай скорей свое дело!
Пятидесятник добро улыбнулся больному и отрицательно покачал головою:
- Нет, я пришел сюда с миром.
- Тогда ты возьмешь наших женщин и детей, как это делали татары?
- Ваши женщины хороши, - похвалил Брязга остячек. - Но каждая из них
имеет своего мужа, а дети - отцов. Нехорошо брать чужое!
Старик оживился, пытался приподняться, но нехватило сил. Тогда Брязга
приподнял его, подложил под плечи оленьи шкуры и отдал ему свою флягу:
- На испей, это ободрит тебя!
Старик выпил, пробежавший по жилам огонек согрел его дряхлое тело.
- Если все такие русские, как ты, - сказал он, - дам знать своим,
чтобы вернулись сюда. Мы платили ясак хану, но он забывал каждый раз, и в
год брал два и три раза ясак. А его слуги, завидя шкуру соболя или
чернобурой лисы, просто брали, били охотника и кричали ему: "Зачем ты
утаил от нас самый лучший мех!".
- Так больше не будет, отец! - пообещал Брязга.
- Это хорошо, очень хорошо! - просветлев, сказал старик. - Но будет
лучше, если сюда придут караваны, - нам нужны котлы и ножи.
- Повремени, будет и это! - казак подбросил хвороста в очаг, огонь
запылал ярче. Старик ободрился вовсе и кликнул к себе остячку. В легкой
моолче [моолча - род мешка, с прорезями для головы и рук], мешке с
прорезями для головы и рук, она бесшумно вошла в чум, блестя темными
глазами. Старик что-то гортанно прокричал вошедшей, и она снова скрылась.
- Завтра они будут здесь! - сказал многозначительно остяк.
С первыми лучами солнца из леса показались сотни нарт, запряженных
быстрыми оленями. Они стремительно приближались к Нарымскому городку.
Остячка поддерживала больного старика. Он щурился от солнца, показывал
высохшей рукой и миролюбиво говорил:
- Смотри, смотри, они торопятся. Я говорил - придут! Они примут шерть
и будут платить ясак...
Плывя вниз по Иртышу, Богдан Брязга взял городок Колпухов, а дальше
до Оби простирались владения самого сильного и непокорного князьца -
Самара. У него были "в сборе восемь княжцев", которые привели к нему своих
воинов в кожаных панцырях и шеломах. Недавно сибирский хан брал "дани со
многих низовых язык", вносил ее и князец Самар, но тут он решил покончить
с ясаком вообще и перебить русских.
Всю ночь на высотах пылали многочисленные костры в лагере Самара.
Воины ели горячую оленину, а князьцы пили пенистую свежую кровь, только
что выпущенную из молодых животных, сосали и жадно глотали мозг из оленьих
костей. Пир длился до тех пор, пока опьянение от сытости не свалило всех.
Крепко уснули остяцкие князьцы, храпели воины, не выставив по своей
простоте дозоров. Похвалялся князец Самар, что русские его смерть как
боятся. А на заре на князя навалился вдруг казак. Понял Самар - плохо
дело, и забился под могучим телом. Хотел достать копье, но не достал -
прикололи его. Князьцы разбежались кто куда, а воины побросали луки и
копья - не пожелали драться с русскими. Они твердили:
- Князьцы велели, мы и пошли...
А князьцы поодиночке пришли потом к Брязге, кланялись и просили мира.
Спустя два дня казачьи струги вошли в Обь - в глубокую и широкую
реку, по берегам которой шумели чахлые леса и тянулись бесконечные болота.
В реке ходили густые косяки рыб, над озерами и протоками поднимались
тучами птичьи стаи. Ночи исчезли. С закатом солнца брезжил серебристый
свет и наступало безмолвие.
- Сказывали, что еще далее простирается страна мраков, а где браться
тьме, если с неба день и ночь изливается свет? - задумчиво сказал Брязга и
велел казакам повернуть струги. С малой дружиной он побоялся плыть в
неведомую страну и двадцать девятого мая двинулся в обратный путь.
Теперь на низовых берегах Иртыша казаков встречали уже замиренные
остяки и вогулы. Иртыш, от Искера до Оби, стал русским.
Вернулся Брязга из похода с богатой добычей - с мягкой бесценной
рухлядью. Мял ее в руках и по-хозяйски говорил Ермаку:
- Им бы сейчас хлебца, котлы, да ножи на зверя, - заживут люди!
2
Вниз по Оби и Тавде-реке размещались десятки разрозненных остяцких и
вогульских княжеств, которые часто между собой воевали. Кодские остяки
набегали на кондинских вогул, и "жены их и дети и людей емлют к себе в
юрты... в холопи".
Остяки и вогулы были храбры и воинственны. Это они нападали на
строгановские городки, выжигали слободки и деревни, забирали хлеб, угоняли
коров и лошадей. Нередко захватывали и мужиков с женами и детьми, а
варницы жгли.
Немало побоищ бывало и у приобских остяков с самоедами. Не раз они
схватывались в отчаянной сече, и остяки, победив, брали самоедов в полон.
Что греха таить, доводилось остякам класть на огонь перед идолом
"самоедского малого".
Познал обо всем Ермак и решил положить этому разору конец.
Только что вскрылся Иртыш, - весной тысяча пятьсот восемьдесят
третьего года. Атаманские струги поплыли вниз.
Ермак с разочарованием смотрел на унылую равнину, по которой стекали
в Иртыш и Обь многочисленные речонки. По левому берегу поблескивали
плоские озера и простирались соры - северные заливные луга. Местами
поднималась грива худосочного чернолесья, охваченного пожаром, тянулись
плоские песчаные холмы с редким тонким сосняком. Тосклив был и правый
берег. Сумрачно, скучно, уныло! Не веселые волжские берега, где на заре в
рощах заливался щемящий душу соловей, не отвесные курганы-утесы над
матушкой рекой. И не тихий Дон это!
- Спойте, братцы! - попросил атаман.
Никита Пан глубоко вздохнул и, словно угадав думу Ермака, запел про
Волгу:
Вниз по Волженьке,
Словно лебеди,
Словно рыбоньки белобокие,
Ряд за рядом плывут снаряжены струги,
Как на тоих-то стругах
Сорок семь гребцов!..
Песня звучала уныло среди бесконечных просторов.
День за днем плыли казаки. Редко, очень редко виднелись одинокие
закопченные чумы и брошенные на лето паулы - хозяева ушли за стадами на
север. Остяки в прииртышье встречали Ермака приветливо, предлагали
сохатину и свежую рыбу. Кое-где на высоком столбе, как журавель на болоте,
высилась амбарушка. Показывая на нее, простую, но крепко сложенную, остяк
пояснил:
- Ясак тут бережем. Все бережем...
Ермак велел пристать к берегу, оглядел намью [намья - амбарушка для
хранения продовольствия и пушнины]. В высокую амбарушку вела лесенка,
вырубленная в стволе лиственницы. Ни зверюшки, ни полевки не могли попасть
в кладовушку.
- Умно придумал народ! - похвалил Ермак. И тут же в голову ему пришла
мысль: "К чему тревожить каждый раз ясаком? Пусть ставят у реки намьи и
складывают в них рухлядь. Сборщики соберут..."
Плыли дальше. Блеснула Назыма-река, на ней - остяцкий городок. В
казаков полетели стрелы с наконечниками из рыбьих костей. Ермак послал
вестника с миром, остяки прогнали его прочь. Тогда казаки сказали:
- Батько, возьмем городок?
- Возьмем!
Вал и заплот были невелики. Казаки с криком полезли, били в упор из
пищалей, и остяки, бросив своего князьца, побежали в лес. Никита Пан
погнался за князьцом, но тот увильнул, размахнулся мечом и уложил атамана.
Упал Никита, разметал длинные, жилистые руки, померкли глаза.
Князьца схватили казаки и повели к атаману.
Стоял Ермак над телом друга, опустив широкие плечи и приподняв густую
бровь, жалостно говорил:
- Эх, казак, казак, сколько прошел, а тут улегся! Где смерть
подстерегла!..
Было обидно атаману, что погиб Никита Пан на пустяшном деле. Вот и
лежит он теперь сухой, костлявый, на голове серебрится седина. "Постарел
друг!" - с тоской подумал Ермак, не помня, что и у самого на висках и в
кучерявой бороде тоже белые струйки побежали.
Когда подвели к нему князьца, взгляд атамана потемнел. И что удивило
Ермака - князец был мал, тщедушен, и нельзя было понять, как он справился
с богатырем Никитой.
Подали меч, - кованный из железа с деревянной ручкой. Старый,
покрытый ржавчиной, а теперь на нем засохла свежая кровь.
- Ну и меч! - еще выше поднял удивленные брови Ермак и перевел взгляд
на щуплого князьца.
Остяк горделиво поднял голову и хвастливо молвил:
- Мой меч - волшебный меч, негляди, что прост. Обнажишь его, он тогда
рубит направо и налево, хочет или не хочет того рука хозяина. Моя сабля
сочится женской и мужской кровью! Она убивает всякого, кто вблизи меня!
- Вот оно как! - побагровев, крикнул Ермак: - Ну, коли так, держись,
вражья сила! - И не успел князец ойкнуть от страха, как Ермак ржавым тупым
мечом развалил его надвое.
Схоронили Никиту Пана на высоком яру, под ветвистой лиственницей. И
снова быстрое течение подхватило струги и понесло к Оби, а позади еще
курилось пожарище и выли волки над павшими телами, - набежали серые из
хмурых лесов.
Течение Иртыша стало медленнее, величавее. Пробежавшая тысячи верст
могучая река вливалась в обширную Обь. Постепенно редели леса, уступая
место тундре. Мшистая равнина да низкое серое небо. И воды обские казались
тяжелыми, свинцовыми. Белела пушица, цвели скудные травы, и скрюченная
малорослая березка жалась к земле. На стоянках налетали темные тучи
комаров и гнуса. Они лезли в котел с варевом и покрывали его серым
налетом, проникали за воротник, под рубаху, жгли лицо, вспухавшее от
разъедающих укусов. Только густой дым отгонял подлую тварь, от которой не
было житья. Ермак хмуро разглядывал просторы:
- Гиблое место!
Даже солнце отливало здесь багровым отсветом, а вечерами на Оби
лежали густые сиреневые тени. Багровый и синий цвета мешались и навевали
на душу мрачное настроение. В эти минуты казакам казалось: потухает солнце
и умирает все живое и на земле, и на воде. А между тем в этих, никем не
мерянных просторах лежали многие остяцкие княжества. Огромные стада оленей
бродили по тундре и давали кров и пищу человеку.
Ниже по течению, через многие дни плавания, лежала Обдория. Хотя в
титуле великого московского князя и писалось "князь Удорский, Кондинский",
однако эти края жили своей жизнью - ясака не платили и царя не знали.
Обдорские князьцы разводили многотысячные стада оленей, пастухами у них
были самоеды.
Слухи о богатствах обского севера давно дошли до русских, наслышался
о них и Ермак. Вспомнил он рассказы строгановского посланца, который
побывал в Жигулях, сманивая казаков на Каму.
Разглядывая мрачные синие тени заката, далекие холмы за гнилыми
болотами, атаман суеверно прошептал про себя:
- Так вот где "горы зайдуче в луку моря, им же высота яко до небес".
Тут и быть Лукоморью! Но как пройти в него?
В ливонском походе досужий русский воевода показывал Ермаку чертеж
всей земли, начертанный неким Антоном Видом. Тогда на нем привлекло
внимание обозначение обского низовья. Там, на левой стороне Оби, была
обозначена Золотая баба с ребенком на руках. Ей и поклонялись "обдоры",
принося в жертву меха.
"Вот где Злата баба! Сколько же плыть до сего идолища!" - подумал
Ермак.
В протоке казаки встретили вогула на челне. Бедняк, в истертой
малице, испуганно смотрел на русских. Ермак подарил ему зипун и спросил:
- А где князец Обдорский?
Старик повернулся лицом к полуночи и ответил:
- Там, там. Далеко, много далеко. Плыл, все плыл...
Вздохнул Ермак, - не лежало его сердце к сырой пустыне, к гнетущему
безмолвию.
"Пес с ней, Златой бабой!" - подумал он и велел повернуть струги
обратно.
Казаки хватко ударили веслами. Запенилась вода, вогул быстро остался
позади. Ермак сидел на головном струге и все думал о Златой бабе. Не знал
он, что идол, именуемый так, вовсе не златой, а грубо рублен из кедра и
покрыт железом...
Ермак вернулся в
...Закладка в соц.сетях
