Жанр: История
Ермак
...тертая серой и порохом, она тянулась к каждой восковой свече. Слуги
поднесли огонек к нити, и он, веселый, быстрый, поднялся вверх, обежал все
свечи, и языки пламени радостно заколебались. В палате стало светлее,
уютнее.
А блюда все продолжали носить.
Казаки ели и хвалили икру стерляжью, соленые огурцы, рыжики в масле,
балычки белужьи. Еда чередовалась с медами. Князец Ишбердей лежал хмельным
под столом и бормотал свое.
За креслом Грозного открылась скрытая доселе дверь, и в нее тихо
вошел отлучившийся за чем-то Борис Годунов. Он склонился к царю и что-то
прошептал на ухо. Царь качнул головой. Как неслышно появился, так и исчез
бесшумно любимец государя.
Глаза Ивана Васильевича встретились с взглядом Иванки.
Осмелевший от вина атаман сказал:
- Гусляров бы сюда, пусть душа у всех возрадуется.
Царь повел глазами, - и вмиг распахнулись двери, в палату ввалились
дудошники, скоморохи и гусляры. И пошла потеха. Иванко выбрался из-за
стола и поклонился Грозному:
- Дозволь плясовую?
Видя просветленное лицо Ивана Васильевича, казак подбоченился, топнул
ногой и пошел откалывать русскую. Хорошо плясал. Чванливые бояре, которые
с настороженностью разглядывали сибирцев, вдруг заерзали на скамьях,
вспомнили молодость. Эх, лихо!..
В палате стало еще душнее. Изразцовые печи пылали жаром, пахло воском
и потными мехами. По лицу плясунов обильно стекал пот. Вдруг из под стола
на карачках, выполз князец Ишбердей и полусонным голосом заорал:
- Эй-ла! Давай мед!..
Бояре и казаки засмеялись. Пляс кончился. Пошатываясь Иванко вернулся
к столу. И вдруг неожиданно вспомнил о чердынском воеводе Перепелицыне.
Вспомнил и насмешливо подумал: "Что, Васька, не думал, не гадал о таком
обороте?". От этой мысли Иванке стало еще веселее.
"Ай да Ивашка, ай да сукин сын, до чего дожил!" - похвалил себя
Кольцо и благодарно поднял глаза на царское место. Царя уже не было, он
тихо удалился из Столовой палаты.
Грозный в сопровождении спальничьих прошел длинный коридор и по
каменной лестнице поднялся в свои сокровенные покои. Свистящее дыхание
вырывалось из его груди, руки и ноги дрожали. Давала о себе знать
преждевременная старость. Настроение царя вдруг круто изменилось, и
обычное в последнее время тяжкое предчувчтвие сжало его сердце:
"Видно, укатали сивку крутые горы. Смерть сторожит меня. - Грозный
тяжело опустился в глубокое кресло и задумался. - Уйду из жизни, кто
оберегать станет русскую землю? По кусочкам собирали державу, растили с
большим бережением. И вдруг все на ветер... Бояре только часа ждут, чтобы
завести крамолу! Нет, погоди, еще поживу наперекор всему!"
Царь поднялся и прошелся по горнице. Вот обширный стол, заваленный
пергаметными свитками, книгами - русскими и латинскими. Иван Васильевич
любил читать и много писал. Строки, выходившие из-под его пера, часто
разили его противников. Он писал с огромным жаром, просто и сильно; а если
нужно, - то и с ядом. Яду в нем всегда хватало. Ласковой рукой царь
огладил толстые книги - плоды трудов московских первопечатников Ивана
Федорова и Петра Мстиславца - "Апостол" и "Часовник".
"Крамолами бояр оклеветаны, сбегли! - вдруг подумалось царю. Он
развернул широкий свиток - начертанный козмографом чертеж Руси. - Велика
земля, обильна лесами и реками! Вот Волга, как ветвистое дерево, воды
стекаются в нее со всей Руси; вспоила реку вся русская земля, и как не
быть ей русской! По Волге-реке плывут теперь торговые струги в Бухару и в
Ургенч-богатые города. От прибыльных торгов земля богатеет и народы
тянутся к труду мирному!" Грозный пристальней взглянул на карту. Справа по
ней пролег Каменный Пояс, а за ним-пусто. Козмографу неведомо, какие
дальше земли. Для своей утехи он начертил только соболя и белку, грызущую
орехи. Знал, видно, он одно: идет с полуночных стран драгоценная рухлядь.
Все ж остальное для него было мраком. И вот явились казаки, развеяли этот
мрак... Царь еще ниже склонился над чертежем...
Пир кончился, догорали свечи в шандалах. Хмель свалил слабых и
жадных. Пора по домам!
Иванко Кольцо поднялся, поклонился гостям и взял за руку Ишбердея:
- Ну, милай, натешился. Пора и честь знать!
Казаки вышли на площадь. Над Кремлем сияли крупные звезды, под ногами
искрился снег. Высоко, за дворцовым переходом, малиновым глазком светился
огонек!
"Кто же сидит ныне за делом? - задумался Иванко и решил: - Известно,
что за человек! Царь должно! Ему-то родная земля милее всего, и в заботах
о ней дня мало!"
Давно мечтал Иванко Кольцо побывать на Пушечном дворе, который был
поставлен на берегу Неглинки-реки. Двор обнесен высоким дубовым
острокольем, и ночами над ним, как яркие зарницы, часто вспыхивали отсветы
пламени. Литейщики в эту пору сливали по желобам расплавленный металл в
ямы, в установленные формы. Рядом располагались Кузнецкая и Оружейная
слободы. Тут шло производство пищалей, бердышей, сабель. Издревле русские
люди славились как искуссные мастера. Они умели ковать и отливать пушки. И
хорошо стреляли. В Пскове впервые в мире русские умельцы поставили орудия
на лафеты, а в дни осады московские и псковские пушкари били из пушек
дальше и более метко, чем пришельцы с Запада. Уже в армии великого князя
Дмитрия Донского применялись при обороне стольного города "арматы".
Из Пушечного двора и прилегающих слобод оружие отправлялось в
порубежные города, которые сами обязывались изготовлять зелье.
На Руси имелось немало умельцев, которые из серы, селитры и угля
делали превосходный порох. Перед походом по боярским, дворянским и
поповским дворам разъезжали писчики и объявляли, кто и сколько зелья
должен был сдать в войско. В царском указе писалось: "А кто будет
отговариваться, что зелья добыть не может, к тем посылать пороховых
мастеров показать как зелье варят".
Кольцо любил огневой бой. Душа его ликовала, когда из черных жерл
пушек вырывались раскаленные ядра, рокотал гром и от грома тряслась земля.
В морозное утро Кольцо с казаками подкатили к воротам Пушечного
двора. Привратник отвел коней под навес и вызвал главного оруженичего,
который ведал двором. Пришел статный, русобородый окольничий и,
поклонившись, с готовностью объявил:
- Повелено, государем, не таясь, показать вам наше немудрое
мастерство.
Оружничий повел гостей в глубь двора. Последний был тесно застроен
деревянными строениями. Налево-приказ, посредине площадки-два литейных
амбара, дальше-кузницы, формовочные и холодные мастерские. Неподалеку у
ворот склады с металлами, железным ломом, а в иных хранились готовые к
отправлению пушки. Едкий черный дым угарно носился в воздухе, от него
щекотало в носу и першило в горле. Весь двор кругом был черен от копоти и
дыма.
Казаки переступили порог литейного амбара. В первую минуту они
ослепли от яркого сияния: блистали звезды-искры разливаемого сплава.
Постепенно, однако, обвыкли, пригляделись. В середине мастерской стоял
полуголый сильный детина со смелыми, строгими глазами. Постриженные в
кружок волосы были забраны под ремешок. Литец внимательно следил за
раскаленным сплавом, который лился в форму. Работный пошевеливал руками, и
на спине его бугрились крепкие мускулы. "Силен человек!" - с похвалой
подумал Иванко и подступил к мастеру:
- Как звать?
- Андрей Чохов.
- Добрую, знать, пушку льешь?
Литец усмехнулся, перебрал пальцами мягкую золотую бороденку.
- Как не добрую! - отозвался он. - Сколько старания пошло! Моя бы
воля, я такую армату сотворил, что всем диво-дивное...
Полуголые литцы, - крепыши, перемазанные сажей, - озабоченно следили
за желобами, по которым струился расплавленный металл.
Мастер покрикивал:
- Не замай, гляди в оба! Не перелить медь...
Кольцо очарованно глядел на работу литцов.
- Веселая работенка! - вырвалось у него.
- Куда веселее! - отозвался работный в прожженном кожанном фартуке, с
зелено-бледным лицом. - И за угар, и за пережог дров пеню вноси, а то
снимай портки и под плети!
Андрей Чохов нахмурился.
- Ну-ну, Власий, смолчал бы, бога ради. Всякое бывает, - сдержанно
подтвердил он. - Наше дело холопье... Сколько души не вкладывай, одна
почесть... И огрехи, конечно, бывают... - Мастер вдруг озлился: - Сколько
раз тебе, Влас, толкую - не болтай, и плетей будет помене!
Он замолк и отвлекся на литье.
Скоро ослепительный свет стал гаснуть, померкли сияющие звездочки на
раскаленной поверхности, и металл приобрел ровный вишневый цвет. Лицо
Чохова, озаренное отсветом стынушего металла, порозовело.
Внезапно мастер подошел к Иванке и спросил:
- Из приказных?
- Куда мне в приказные, не с моей душой сидеть в мурье, - смеясь
ответил Кольцо. - Казаки мы. Из Сибири прибыли!..
Мастер на мгновение онемел, в изумлении разглядывая атамана.
- Так вот ты какой! - восхищенно сказал он. - А Ермак Тимофеевич?
- Он посильнее меня, да разудалее. И ума-палата! - Для пущего веса
последних слов Кольцо нахмурил брови.
- Ах ты, какой ноне праздник у нас! - вскрикнул Чохов. - Литцы, вот
они - сибирцы!..
Со всех углов литейного амбара сошлись работные и окружили казаков.
- Любо нам, молодцы, увидеть вас! - искренне признался корявый литец,
с обоженной клочковатой бороденкой. - Спасибо, - не погнушались, заехали.
- Погоди! - перебил Чохов и бросился в угол, гда стояла укладка. Он
распахнул ее и вынул что-то обернутое в ряднину. Бережно развернул холст,
и в руках его оказалась превосходной работы пищаль. Чохов повернул ее так,
что блеснули золотые насечки. Влюбленными глазами мастер обласкал оружие,
встряхнул головой и решительно протянул пищаль атаману. - Возьми и передай
от нас Ермаку Тимофеевичу. Бери, бери...
Иванко бережно рассматривал дар, глаза его заволокло туманом... Литец
продолжал:
- Скажи ему, что робим мы одно с вами дело. И то, что добыли казаки,
во веки веков в память ляжет.
Слова мастера работные встретили одобрительным гулом.
- По Москве у нас гудошники ужотка песни поют про сибирцев... -
гулким басом сказал один из них.
Кольцо прижал пищаль к груди, поклонился низко и сказал в ответ
только одно слово: "Спасибо". Больше сказать ничего он не мог - такое
глубокое волнение охватило его.
Во дворе оружничий оповестил казаков:
- Наказано великим государем везти вас на поле и показать пушечную
стрельбу. В Кремле поджидают вас.
- Айда-те! - скомандовал Иванко и ввалился в сани.
Казаки подоспели во-время. Из Кремля показался длинный поезд из
крытых боярских возков, обделанных тиснеными кожами. Впереди рядами
выступали несколько тысяч пищальников в алых кафтанах. У каждого на левом
плече длинная пищаль, а в правой руке-фитиль. Среди бояр на белоснежном
жеребце ехал царь, облаченный в парадные одежды. Голову царя покрывала
бобровая шапка, красный верх которой был расшит жемчугом и самоцветами.
Толпы народа теснились вдоль улицы. Глашатаи на рысистых конях, с бичами в
руках, расчищали проезд.
Иван Васильевич кланялся народу, который жался к заборам, лепился на
крышах, воротах и выглядывал из калиток.
Лихой окольничий на рыжем коне, завидя казаков, пристроил их к
боярам. Через Москву двигались медленно. Зимнее солнце то вспыхивало
пожаром на слюдяных окнах, то искрилось синеватыми огоньками на алебардах,
кольчугах и шлемах.
Вот и широкое ровное поле, сверкающее снежной парчой, опоясанное
вдали темным ельником. Впереди темнели высокие деревянные срубы, набитые
доверху землей и камнями. У края поля тянулись невысокие подмостки, перед
которыми наставлены ледяные глыбы.
Царь взобрался на возвышение, уселся в кресло. Пищальники той порой
заняли высокие подмостки. Грозный взмахнул платком, и разом заныли пули.
От льда полетели со звоном осколки. Пороховой дым потянулся над полем.
Пищальники стреляли метко и дружно.
Кольцо не устоял на месте. Ему самому хотелось показать сноровку.
Видя довольное, разрумяненное морозом, лицо царя, он смело подошел к
возвышению и поклонился Ивану Васильевичу:
- Дозволь, батюшка государь, и мне показать удаль?
Царь благосклонно кивнул головой. Казак легко взбежал на подмостки и,
припав на колени, с хода стрельнул из пищали по ледяной глыбе. Синие
искорки брызнули из под пули, глыба раскололась звонко и, сверкнув
зелеными гранями, распалась на кусочки.
Грозный улыбнулся и сказал окольничему:
- Добрый стрелок. Вон кол вбит, пусть шапку накинут...
Только шапка замаячила вдали, Кольцо вскинул пищаль и стрельнул по
цели. Подбежал стрелецкий голова и крякнул от одобрения:
- В самый лоб. Молодчага!
Над полем поднялся серый копчик (кто пустил его так и не узнали
послы); не успел он забраться ввысь, как взмахнул крыльями и кувырком
полетел на снежное поле. Царь подозвал атамана и, глядя на его стройный
стан и широкие плечи, завистливо сказал:
- Поди одних со мной годков, а проворство юности. Тебя бы в
сокольничьи, да в Сибири такой надобен. На, возьми, казак, второй мой
перстень! - он снял с руки золотое кольцо с бирюзовым камнем и вручил
Иванке...
Смотр на стрельбище продолжался. Сильные вороные кони, храпя и
развевая по ветру гривами, вытащили пушки на больших колесах. Казаки
ахнули, - таких орудий им не довелось еще видеть. Среди них выделялись
пушки-сокольники, пушки-волкометки и пушки-змеи. Многие на лафетах,
изукрашенных позолотой. И каждая пушка имела свое имя, вылитое из бронзы:
Ехидна, Девка, Соловей, Барс.
Кольцо очарованно глядел на быстрые и точные приготовления пушкарей.
- Такую рать да батьке Ермаку, - с завистью подумал он. - Всю землю
сибирскую прошли бы, до самого моря!
Раздался рев орудий. Ядра с грохотом ударились в срубы, разнося их в
щепы. Глыбы земли, перемешанной со снегом, поднялись вверх и рассыпались
черной тучей...
Долго длился пробный огневой бой. Когда затих грохот и пушки увезли,
на поле с гортанными криками, хмарой вымчали всадники в малахаях.
Изогнувшись в низких седлах, желтоскулые, сверкая зубами, они неслись в
быстром намете, размахивая кривыми саблями. На боку у всех саадаки, за
плечами луки.
- Татары! - ахнул Иванко. - Гляди, братцы, ордынцы на послугах у
русского царя. Всякую силу Москва себе приспособила, - тем и могуча!..
И другие полки прошли через поле с музыкой и развернутыми знаменами,
которые полоскались на упругом ветре. Каждый стрелецкий полк уже издали
различался цветом кафтанов. Казалось, широкий оснеженный простор вдруг
зацвел, словно вешняя луговина, веселой пестрядью: и алым, и травяным, и
брусничным, и луковым цветом.
Воины шли и шли, сотрясая землю. Размерянное колыхание людей, их
слаженность-все поражало стройностью и силой.
Ишбердей, стоявший среди послов, вдруг поднял руку и закричал жарко:
- Сильна Русь! О, сильна!..
Засумерничало, когда царь и его свита покинули поле. Следом за ними,
восхищенные увиденным, тронулись и сибирские послы.
Казаки торопились возвратиться в Сибирь, но вырваться из Москвы не
так было просто. В приказах подьячие и писцы усердно скрипели перьями,
сплетая велемудрые словеса указа. По амбарам и кладовым отыскивали и
укладывали в дорогу потребные сибирскому войску припасы. Казначеи
отсчитывали жалованье. Дьяк Разрядного приказа с важностью оповестил
Иванко Кольцо: приказано государем готовить рать для похода на Иртыш.
- С нами пойдет? - наступая на дородного дьяка, спросил атаман.
- Не торопись, ласковый, - пробасил приказный и бережно огладил свою
пушистую бороду. - Этакое дело не сразу вершится.
Сидел дьяк в дубовом резном кресле каменным идолом, тяжелым,
неповоротливым, в шубе, крытой сукном. Плешивую голову прикрывала
мурмолка, расшитая жемчугом. Лицо у него породистое, румяное; глаза
плутоватые, небесного цвета. Скрестил боярин на животе руки, вздохнул
тяжко:
- Гляди, добра сколь из государевой казны уплывает: Ермаку
Тимофеевичу - сто рублев, тебе, атамане, - пятьдесят, каждому послу по
пяти, князьцу Ишбердею особо, всем сибирцам-казакам - жалование. А поди
узнай, кто там жив, а кто давно истлел в могиле... Надо ж все знать...
Он многозначительно посмотрел на Кольцо и закончил:
- Сказывают, невиданной красоты соболей вывезли сибирцы. А где они?
Хошь бы одним глазком взглянуть на рухлядь...
Казак грустно улыбнулся:
- Рад бы показать, да вся рухлядь разошлась...
- Вот видишь как, а торопишь! - рассердился приказный.
- Потерпи!
Не сдержался Иванко, брякнул саблей:
- Некогда ждать. Выкладывай! Гляди разойдусь!
Дьяк испуганно вскочил и закрестился:
- Чур меня, чур меня! Да ты что бусурман, неужто и впрямь посекешь!
Караул! - вдруг закричал он, и на пороге сразу возникли испуганные лица
писцов и двух подьячих. Один из них, замызганный, в засаленном кафтане, с
плутоватой рожей, осторожно переступил порог.
- Брысь! - гаркнул на него Иванко и пошел на приказных со сжатыми
кулаками. Решительный вид сибирца перепугал их, и все мигом скрылись за
тяжелой дверью. Подойдя к дьяку, Кольцо укоризненно сказал: - Ну, чего
раскричался? Гляди, будешь орать, у меня и впрямь зачешутся руки. Тогда
пеняй на себя, - в миг башку сниму! Повелено великим государе, -
выкладывай, что положено. Скажу Ивану Васильевичу, что посла позорил перед
всякой приказной строкой!
Румянец исчез с потного лица дьяка. Он притих и взмолился:
- Батюшка не губи. К слову пришлось о рухляди. Сейчас, милостивец,
всю казну выдам...
- Давно бы так! - ответил Кольцо. - Пришлю доверенного, чтобы ноне
все выдали!..
В этот день казначеи все до грошика выдали сибирскому послу. Ефимки,
полтины и алтыны упрятали в кожанные мешки и отвезли казакам на подворье.
Погрузили в обширные возки и сукна, и шубы, и два панцыря. Самый
дорогой, с позолотой на подолу и сияющими орлами, - Ермаку Тимофеевичу.
Иванко долго разглядывал его в Оружейной палате, перебирал мелкие стальные
колечки, которые, тихо позвякивая, серебристой чешуей скользили по горячей
ладони казака. Панцырь, расчитанный на богатыря, сверкал, брызгал солнцем,
струился серебром. Старые мастера-оружейники, много видавшие на своем
веку, не сводили восторженных глаз с воинского доспеха. Высокий, с крупным
лысым черепом, с умным взглядом чеканщик тихо обронил:
- Такое умельство впервые вижу. Цены нет этому диву!
У Иванки в сердце вспыхнул огонь. Он благодарно ответил мастеру:
- Его только и носить самому батьке Ермаку Тимофеевичу! - в словах
Кольцо прозвучала гордость за своего атамана. Старик понял его чувство и
степенно сказал:
- Богатырю и одежда по плечам! В добрый час...
Из каменных кладовых выдали послам соболью шубу с царского плеча,
вызолоченный ковш. Драгоценную кладь бережно упрятали. Пора бы в путь
дорогу! Однако Иванке хотелось еще раз увидеться с царем. Несколько дней
ходил он в Кремль, подолгу стоял у резного крыльца, к которому, по
стародавнему обычаю, по утрам собирались московские придворные, но так и
не увидел больше Грозного. Царь чувствовал себя плохо и все время проводил
в постели или в своих покоях.
Угрюмо плелся Иванко по шумной Красной площади. Он уже привык к
толчее и гаму и не замечал их. Вот на пути позникла толпа разгоряченных,
крикливых татар, которые спорили и манили покупателей седлами, сафьяновыми
сапогами с круто загнутыми носами и другим кожанным товаром. Вот
заструились перед казаком шелки и халаты необыкновенных расцветок. Ничто
не манило Иванко. Он локтями раздвигал густую толпу торгашей. Татары вслед
говорили:
- Для него нет у нас товару. Сибирец - богат! Аллах всемогущий, он
так богат, как падишах.
Кольцо удивлялся: "И откуда только чумазые знают, что у меня кошель,
а в нем пятьдесят рублей!".
Навстечу казаку, как черные грачи, выдвинулись монахи. Долговязый,
козлинобородый инок впритык подошел к атаману и зашептал:
- Бери за алтын гвозди с присохшей христовой кровью!
Второй рыжий чернорясник чревом оттолкнул соперника и протянул кусок
гнилого бревна.
- Зри, человече! - забасил он. - То частица животворящего древа, на
коем иудеи распяли Исуса! Два алтына!
- Могу дать твоей поганой роже враз на целую полтину! - ответил
Кольцо и пригрозил монаху. - Небось, и тьмой египецкой торг ведешь, плут!
Испуганно озираясь, инок нырнул в людской водоворот, и был таков!
Иванко тяжело вздохнул:
- Паскудные рожи! Их бы в оглобли, возы на себе тащить...
- А ну-ка, Миша, покуражься, как боярин Шуйский! - совсем рядом с
казаком раздался голос поводыря. Рослый, с огненной бородищей мужик в
лаптях дергал на цепи медведя. Любопытный народ хохотал от души: выпятив
пузо, медведь важно, с перевалкой, топал по синеватому снегу.
- Как есть боярин! - смеялись в толпе.
В другое время Иванко полюбопытствовал бы на зрелище, а сейчас было
тошно на душе. Казак миновал толпу и попал в шубный ряд. У прилавка стояла
немолодая, но румяная и пригожая собой женщина с мальчонкой лет трех.
Купец раскинул перед женщиной заячий тулупчик.
- Гляди-любуйся, эко добро! - расхваливал купец свой товар. - Тепла и
легка шубка, в самый раз мальцу! Полтина!..
- Ой, милый, велики деньжищи! Где их взять нам? - приятным грудным
голосом заговорила женщина. Атаман насторожился: где-то он слышал этот
голос. Он подошел поближе. Большими серыми глазами ребенок молчаливо
уставился на казака. Между тем его мать говорила:
- Слов нет, хороша шубка-по росту, да не по деньгам! - Она стояла,
огорченно склонив голову, не в силах оторвать глаз от мягкого тулупчика.
Казаку вдруг стало жаль и ее и мальчугана, он полез в бездонный карман
свой и вынул кису с рублевиками.
- Плачу! - огромной лапищей Кольцо сгреб шубку, встряхнул ее и,
обратясь к малышу, сказал: - А ну, обряжайся, малый! Ходи на здоровье, да
поминай горемыку-сибирца!
Женщина всплеснула руками:
- Да разве ж это можно? Мужик спросит, где взяла...
Внезапно речь ее оборвалась, она вскрикнула и, к удивлению шубника,
кинулась на грудь бородачу. Обнимая казака, давясь жаркими слезами, она
заголосила:
- Иванушка, братец, да ты как тут оказался? Ой, миленький! Ой,
родненький, пойдем скорее отсюда!
- Никак, Клава! - в свою очередь удивился и вскрикнул Кольцо. Он
бережно обнял сестру и расцеловал.
- Ну вот, и торг состоялся! - ухмыляясь в бороду, насмешливо обронил
купец.
- Ты не скаль зубы! - оборвал его ухмылку атаман. - Погоди, сестра,
дай расчесться за тулупчик. Он со звоном выкинул на прилавок полтину:
- Получай!
С минуту он молча смотрел на сестру, потом спросил:
- Плохо живешь, сестреночка?
Клава опустила глаза, неслышно отзвалась:
- В ладу с Васюткой моим живем. Он плотник, да у него подрядчик не из
добрых.
Кольцо протянул кису:
- Бери, тут все твое!
- Ой, братик, да тут не счесть сколько!
Купец за прилавком зыркнул глазами по сторонам, сметил бороденку
ярыжки из сыскной избы и вдруг завопил:
- Разбойник! Лови его!..
Клава в испуге закрыла глаза, побледнела.
- Ну, Иванушка, пропали теперь, - прошептала она. - Не в добрый час
ты с Волги сюда набрел!..
Казак и не думал бежать. Он бережно обнял сестру за плечи:
- Не бойся, Клава! Старое быльем поросло. Ноне...
За криками толпы Клава не разобрала слов брата. Падкие до зрелищ
московские люди бежали со всей Красной площади и в разноголосье кричали:
- Лови, держи вора!
- Беги, Иванушка! - с мольбою просила Клава.
Через толпу в круг въехали два пристава, а с ними молодой окольничий.
Кольцо срузу узнал его-участника пира во дворце. И окольничий удивился
встрече:
- Кто же вор? - спросил он.
Сняв шапку, низко кланяясь, купец, торопясь, рассказывал о своем
подозрении:
- Много деньжищ ни за что, ни про что бабе бросил!
- Да ты, борода, ведаешь, кто сей казак? Да то сибирский посол. За
бесчестье и смуту получай! - окольничий взмахнул плетью и стал хлестать
шубника.
Словно ветром, переменило настроение толпы. Мужики подзадоривали
бьющего:
- Хлеще бей сутягу!
- Братцы, братцы, гляди, - кто-то закричал в толпе, - вот он,
сибирец. Слыхано, верстает народ на вольные земли! Айда, просить!..
Клава присмирела и ласково разглядывала брата:
Не думала, не гадала...
- А ты все такая же... шальная? - вспомнил прошлое Иванко.
Сестра смутилась, потупилась:
- Нет, шальной я не слыву. Все не забуду Василису. Грех, братец, на
моей душе...
Они незаметно вошли в толпу. Счастливые, радостные, не слыша криков,
шума, никого не видя, они рассказывали друг другу о своей жизни.
- Прибрела я в Москву и тут свое счастье нашла, - поведала Клава. -
Прибилась к плотницкой артели, и заприметил меня молодой плотник-верхолаз
Василий. И говорит мне за ужином: "Все видно мне, - много лепости на
Москве. Но всего краше для меня ты!". И мне по душе его смелость пришлась,
- полюбила. На всю жизнь, на верность, братец, полюбила его. И счастлива
я, Иванушка! - она крепко прижала к себе сына и, улыбаясь своим
сокровенным мыслям, мечтательно призналась:
- Сплю и вижу, что и мой Иванушка отменный мастер будет... В твою
память сынка нарекла, братец.
Кольцо хотелось говорить сестре ласковое, приятное-так был рад, что
жива она. Он улыбнулся и, схватив мальчонку на руки, похвалил:
- Красавец, весь в тебя, Клава!
- Да ты посмотри на его руки! - сказала сестра.
Казак взял крохотную руку мальчика в свою огромную ладонь и
внимательно оглядел ее. Ничего не заметив, он все же весело подтвердил:
- Ну, и руки! Золотые руки. Видать, отец наградил ими
...Закладка в соц.сетях
