Жанр: История
Ермак
...ать про татар Кучума, про горы скалистые,
которые таят в себе руды железные и медные, и самоцветы невиданной
красоты, про глубокие, многоводные реки, изобильные рыбой, про пушное
богатство.
- Вот, государь, полюбуйся. Шлет тебе новая земля свои дары...
Крепкозубые молодцы в алых суконных кафтанах поднесли поближе сундуки
и раскрыли их. Стал Иванко выклвдывать мягких пушистых соболей, чернобурых
лис и густые теплые шкурки бобров, татарское вооружение.
Иван Васильевич все со вниманием разглядывал: и булатные татарские
сабельки, и кольчужки, и копья, но больше всего его взор ласкали мягкая
сибирская рухлядь и руды.
- Дьяк, - обратился царь к Висковатову: - Отошли эти руды на Пушечный
двор. Узнай, годны ли они для литья? Чтобы царство крепко держалось, ему
потребно изобилие железных руд. Конями добрыми, шеломами железными да
мушкетами меткими-вот чем обережешь державу да силу великую придашь
войску!
- Истинно так! - согласился Иванко. - А мы по простоте своей думали
кистенем да чеканом, да сабелькой управитья. В Барабе удумали Кучума
настигнуть и порешить его остатное войско.
Грозный поднял умные, упрямые глаза и сказал:
- Скор, Иванушка! Кучум не так прост, чтобы разом сломиться... Дуб
надломленный бурей долго шумит.
Кольцо опустил глаза и стал теребить шапку. Грозный с ласковой
насмешкой следил за ним. Узловатые руки царя крепко сжимали подлокотники,
он весь подался вперед и, несмотря на ласковость, имел такой подавляюще
властный вид, что как ни храбр и беспечен был Кольцо, а чувствовал себя
малой птицей рядом с зорким орлом.
- Не кручинься, атаман, - добрым голосом сказал царь, - проси, чего
надобно, для закрепления сибирской землицы!
Кольцо встрепенулся, поднял на царя посмелевшие глаза и стал
перечислять нужды сибирского войска:
- Стрельцов бы побольше, пушек, фузий, зелья, коней добрых, мушкетов
метких...
Иванко говорил четко, толково. Стоявший рядом статный конюший боярин
с курчавой черной бородой одобрительно кивал головой. Царь сказал ему:
- Борис, дознаешься обо всем. Запиши!
Годунов поклонился, ответил вкрадчивым голосом:
- Будет исполнено, великий государь!
Он подмигнул Кольцо, и тот понял, что прием окончен. Казаки снова
опустились на колени. Царь открыл глаза.
- Оповести всех, Иван, - твердым голосом обратился он к атаману. -
Милую виновных казаков. Свою славу худую они смыли кровью и заслужили
прощение своими подвигами. Жалую тебе шубу со своих плеч. Вторую жалую
Ермаку. Сам отберешь по росту. А еще ему кольчугу, - выдать ее из
Оружейной палаты, да по доброй буланой сабле! А еще отпустить сорок пудов
пороху да сто свинцу. Об остальном подумает Борис... А ты, дьяк, разумная
голова, сготовь казакам подорожную грамоту и укажи в ней: по моему слову
пропустить атамана Ивана с сотоварищи, - тут царь ласково оглядел казаков
и князьца Ишбердея, - всем им ехать в сибирскую землю вольготно. А ехать
им на Вологду, Тотьму, Устюг, и чтобы при них ехали от города до города
провожатые и оберегали от воров...
Здоровенный казак Утков прищурил левый глаз под дремучей бровью и
вдруг заржал на всю палату:
- Это нас от воров оберегать? Аха-ха-ха! Дык мы сами с усами да с
кистенем, спуску не дадим...
Максим Строганов, до сей поры стоявший истуканом, в ужасе схватил
казака за рукав:
- Тишь-ко, стоялый жеребец!
Казак словно подавился, смолк. Царь поморщился, пристально посмотрел
на него и продолжал:
- А еще ты, дьяк, напиши, чтобы корм им и коням их давать досыта, и
не чинить никакого утеснения в пути. В придорожных кабаках вином вволю
поить. Воеводам особо напиши, чтоб помешки не чинили и всем сибирцы
довольны были...
Грозный вздохнул и сказал атаману:
- Ну, Иван, дозволяю по Сибири и Закамью сыскивать гулящих людей и
верстать в служилые. Надо домы строить, пашню поднимать, хлебушко сеять.
Пусть учатся по-человечески жить. Ясак собирать рухлядью, баранами,
шерстью и златом. Прямите мне службу, по крещенному снегу везите ясак под
надежной охраной... А я вас не забуду, и Строгановым накажу помогать вам
одеждой и сапогами. Тут ли наш гость?
Строгановы переглянулись, чинно и разом выступили вперед, поясно
поклонился Грозному.
- Тут мы, великий государь! - сказали дружно оба.
- И вас не забуду. Все зачту...
Иван Васильевич хотел улыбнуться, но вдруг беглая судорога исказила
его лик, он схватился за бок и тяжко вздохнул:
- Ох, грехи наши тяжкие...
Осанистый боярин в горлатной шапке опять встал впереди Иванки Кольцо:
- Великий государь притомился...
Строганов шепнул казакам:
- Пора, удальцы...
Сибирцы низко поклонились и стали медленно отступать. Иванко Кольцо с
тревогой видел, как высокий худой царь Иван вдруг ссутулился, голову
опустил долу, и руки его судорожно ухватились за поручни кресла.
"Скорбен государь, не протянет долго, - подумал атаман. - Ну, и
разгуляется тогда боярство!"
Высокие горлатные шапки бояр, как черные пни, сдвинулись и скрыли
Грозного от глаз Иванки. Широкие позолоченные двери распахнулись перед
казаками, и они покинули тронную.
В большой сводчатой комнате их попросили повременить уходом. Казаки
расселись по широким скамьям, покрытым красным сукнами. Под грузными
каменными сводами было сумеречно. За слюдянными оконцами все еще
торжественно гудели колокола-Москва праздновала присоединение Сибири. Это
бодрило, радовало сибирцев. Сидели они долго, молчали. Князец Ишбердей,
поджав под себя ноги, устроился на полу подле цветной изразцовой печки. От
нее шло тепло. Вогулич с довольным видом поглядывал на горячие изразцы и
похваливал:
- Холос чувал, шибко холос... Когда угощать будут?
- Ты тишь-ко, тут не Сибирь. Знают, что делают, - заметил казак с
серьгой в ухе. - Слушай да помалкивай.
В сторонке раскрылась дверь и в горницу неслышными шагами вошел
конюший боярин Борис Федорович Годунов. Добродушно улыбаясь, он сказал
сибирцам:
- Ну, теперь о делах потолкуем со всем тщанием! - он посел к столу,
приглашая Иванку с товарищами.
Князец поклонился Годунову и сказал:
- Мой тут холосо, очень холосо...
Его оставили в покое. Через ту же дверь вошел подьячий со свитком, на
поясе-медная чернильница, за ухом - перо. Годунов внимательно поглядел на
Кольцо и предложил:
- Ну, сказывай, атаман, сколь войска осталось казачьего? Какое оружие
и много ли зелья? Сколько ясачных людишек?..
Голос у Бориса Федоровича мягкий, приятный. Улыбка не сходит с
красивого смуглого лица. Стройный, рослый, он приходился под стать
атаману.
"Сказывали-из татарских родов, красив муж!" - подумал Иванко и
подробно начал рассказывать о делах сибирского войска.
Подьячий, насторожив уши, гусиным пером стал быстро заносить в свиток
все поведанное казаками. Писал он проворно, на всю горницу скрипя пером.
Годунов внимательно следил за подьячим.
- Пиши, - негромко сказал он. - Дьяку Лукьнцу-отпустить сорок пудов
пороху, сто пудов свинцу, пищалей...
Он вспоминал все мелочи воинского обряженья.
- Не мешало бы тебе, атаман, сходить на Пушечный двор, что на берегу
Неглинки реки, отобрать пушки кованные и литые, - предложил он.
- Не миную, схожу, - охотно согласился Кольцо. - Но перво-наперво
прошу твою милость, боярин войско послать в Сибирь, - ослабла наша
дружина, много побито!
- Да, - задумчиво отозвался Годунов. - Надо ноне же в Сибирь послать
стрельцов. Твоя правда, крепить надо за собой землицу. Так и государь
думает: где стала русская нога, тут и стоять ей до веку.
- Так, истинно так, боярин, - обрадовались казаки.
И еще скажу, добытчики добрые, - подавшись в сторону казаков,
продолжал Борис Федорович. - Там, за Каменным Поясом, в странах полночных
живут народу дикие, ничему не обученные-ни мастерству, ни хозяйству
толковому, надо к ним бережней, по братски. Издавна мы торг вели с ними,
да мешали казанские ханы, да Кучум-салтан. Они всегда клонились под
русскую сильную руку. - Годунов наклонился к Ишбердею и спросил его: -
Куда держишь, князец? Будешь верно служить Руси?
Вогул склонил голову:
- Наша будет верна друг русских. Кучуму-ни-ни! Ясак давать ему не
будем, воевать за него не пойдем. Нам котлы, ножик, топор, много всего
нужен, бери соболь, лиса, колонок, - любая шкура бери. Олешек можем дать,
только не пускай к нам волка-кучумова человека. Казак-правильный люди...
Холосо, очень холосо! - он засиял весь, по смуглому лицу побежали
морщинки. Потом просящим взглядом посмотрел на Годунова: - Народ просит,
все манси просит и другие народ просит-не трогай наш обычай. Наше сердце
не трогай!
Боярин вопросительно глянул на Иванку. Тот ответил:
- Батько Ермак Тимофеевич чтит их обычаи, ласков с ними.
- Умная голова, - похвалил Годунов атамана. - Мы первая ему помога в
том.
Еще о многом по-душевному говорил он с казаками, и те были довольны.
- Позови козмографа, - приказал подьячему Борис Федорович.
Вошел юноша в малиновой однорядке, с румяным лицом и быстрыми серыми
глазами. Он пытливо уставился на Годунова.
- Садись и наводи на бумагу, где какие сибирские реки текут, откуда и
куда! - деловито приказал Борис. - Сколько юртов там, и где какие леса, и
горы, и какие руды в них. Посланцы все расскажут...
За резными слюдянными окошками засинели сумерки, когда казаки
выбрались из дворца. Годунов провожал из до сеней. Тут он обнял Кольцо и
поцеловал:
- Любы вы мне, казаки. Завтра, Иван, приходи за панцырями себе да
атаману. По душе выбери!..
На широкой площади, перезванивали бубенцами, ждали лихие тройки. Были
тут и купцы в шубах, крытые добрым сукном, кряжистые бородачи, бети
боярские в цветных обнорядках, гудел пчелиным ульем простой народ:
кузнецы, плотники, кожемяки, гончары, огородники. Завидев сходящих с
высокого крыльца казаков, они замахали шапками:
- Спасибо, удальцы! Порадели за русскую землю! Еще одного хана сбили!
Сияющие, довольные казаки кланялись народу. Иван же Кольцо, смахнув
бобровую шапку и отдав земной поклон, объявил:
- Слово ваше - великая честь нам. Будем робить на вас!
Казаки расселись в санях, и тройки понесли их из Кремля. Казалось
сибирским послам, что не бубенцы разливаются под расписными дугами, а
ликует, трепещется, как жаворонок весной, радость их и всех людей, что
колышутся морем-океаном у кремлевских стен.
4
Царь устроил в честь казаков пир в Кремле. Снова на тройках сибирцы
ехали через всю Москву. Из уст в уста в народе шла молва о сказочном
Сибирском царстве, поэтому везде радовались казакам. Простолюдины кричали
вслед:
- Наши! Простыми мужиками ханское гнездо разорено!
Скоморохи на сборищах и торгах распевали песни о Ермаке, мешая правду
с небылицами, делая его родным братом Ильи Муромца. Колокола по всем
церквам и монастырям все еще звонили, как на пасхальной неделе.
Тройки лихо подскочили ко дворцу. Бородатый ямщик в шубе, опоясанной
кушаком, ловко осадил коней. Казаки вылезли из саней. Перед ними широкое
крыльцо Грановитой палаты.
На ступеньках, не шевелясь, стояли по сторонам, подобранные молодец к
молодцу, стрельцы в малиновых кафтанах. Остро отточенные бердыши
поблескивали на зимнем солнце.
Казаки легкой походкой прошли в сени. Князец Ишбердей держался важно,
надменно поглядывая на рынд. Дворцовые слуги в цветных кафтанах озабоченно
подбросили под ноги казакам войлок. Князец подумал, что тут и место, -
чуть не сел. Иванко во-время ухватил его за плечи:
- Ноги вытирай о войлок!
Посланцы оглядели свои сапоги. Сняли шапки, огладили волосы и
степенно двинулись в палату. Были они наряжены в панцыри, даренные
Грозным, в сафьяновые сапоги с серебряными подковками. Оружие-сабельки да
мечи - на этот раз оставили на подворье.
Палата - обширный величественный покой с высокими расписными сводами,
в центре - отделанный золотом и лазурью опорный столб. На
возвышениях-столы, накрытые дорогими скатертями, а перед ними широкие
скамьи, изукрашенные индийскими и персидскими коврами.
Под сводами легкий гул, - рокочут голоса съехавшихся гостей.
Рассаживаются все чинно, важно, - бояре строго соблюдают старшинство и
звания. Стольники в червчатых ферязях зорко следят за порядком.
Впереди, на видном месте, за столом расселись самые знатные бояре,
доживавшие свой век. В тяжелых парчевых одеждах, расшитых золотом, с
восковыми лицами, они походят на выходцев из загробного мира. Нет-нет, да
и вспыхнет в их потухших глазах злой огонек - не могут угомониться старцы:
"Гляди-ка, безбородый Бориска куда забрался!". Бояре не могли примириться
с возвышением Годунова. Повыше всех стал!
Старик Шереметьев с восковой лысиной и поредевшей бородой недовольно
толкал соседа, боярина Трубецкого:
- Ну, куда залез? Мы-то старинного колена бояре. А твои...
Тут готова была вспыхнуть перебранка, но старец-боярин поперхнулся,
захлопал подслеповатыми глазами. Пораженный до глубины души, он увидел,
что сибирских послов, одетых в простые казацкие кафтаны, провели к столу,
расположенному неподалеку от царского места.
- Это-о как же? Вовсе безродные, - растерянно зашлепал губами
Шереметьев, да во-время опомнился: в столовой палате немало вертится
царских послухов, - услышат, вот и будет тебе местничество. Старец
огорченно покачал головой:
- Гляди, вон и Ордынцев. А давно ли был мелкопоместный дворянин. Ныне
хозяин Пушечному двору. Мало, мало осталось родовитых!
За столами, в богатых фрязях, сидели и громко переговаривались
Шуйские, Мстиславские, Голицыны. В застолицу протискивался дородный князь
Воротынский, соратник царя по Казани...
Осторожно, как драгоценную рухлядь, и почтительно провели вперед
ветхого митрополита. Его усадили по левую сторону от царского места.
Иванко, прищурив глаза, с любопытством разглядывал бояр и придворных,
все больше и больше наполнявших полный зал. Гул усиливался. "Эх, залетела
ворона в высокие хоромы! - весело подумал о себе казак. - Ожидалось ли?!"
Послы держались настороженно, стеснительно, положив руки на колени.
Стольники быстро и ловко уставили столы посудой: серебряными
тарелками, кубками, корцами, сольницами; слуги в белых кафтанах внесли
серебряную корзину с ломтями пахучего хлеба. За дальним столом два боярина
чуть не подрались из-за места. Старик Шереметьев, как коршун, ревниво
следивший за всем, презрительно пробубнил:
- Худородные, а то ж не поделят места...
Напротив фигурного, сверкающего паникадила на возвышении стоял стол,
покрытый парчовой скатертью, а у стенки высилось кресло с высокой спинкой,
изукрашенной двуглавым золотым орлом. Вдруг распахнулись створчатые двери,
и разом погас гул. В дверях показался Иван Васильевич. Опираясь на посох,
в длинной малиновой ферязи с рукавами до полу, перехваченной кованым
золотым поясом, в скуфейке, расшитой крупным жемчугом, он шел медленно.
Длинный, с горбинкой, с нервными подвижными ноздрями нос походил на
орлиный клюв. Тонкие бескровные губы плотно сжаты, в углах их резко
обозначились две глубокие складки. Царь ни на кого не глядел, но все
затаились. Один за другим поднимались гости: и бояре, и дьяки думные, и
стольники. Вскочили и казаки. Суровое, жестокое читалось в лице Грозного.
Несмотря на хилый стан его, все же сразу угадывалась в нем большая и
непокоримая внутренняя сила. В лице его читалось недоверчивость и
брезгливость. Царь много познал в жизни, видел в детстве боярские распри и
алчность, пережил заговоры, и поэтому презрительно относился к людям.
Безмолвие становилось тягостным. Царь подходил к своему месту, и взор
его внезапно упал на Кольцо. И сразу повеселело лицо Грозного. Неожиданная
улыбка смягчила резкие черты, и он, кивнув головой атаману, сказал:
- Здравствуй, Иванушко. Чаю, в Сибири у вас помене чванства...
Это прозвучало вызовом боярам, но они смолчали, проглотили обиду.
Иван Васильевич поднялся к своему столу, поклонился гостям, и те не
остались в долгу - низко склонились.
Грозный сел, и в палате снова зарокотали голоса.
Проворные палатные слуги стали быстро разносить по столам кушанья.
Царь подозвал глазами хлебников, и те начали оделять гостей ломтями хлеба.
В первую очередь румяный слуга в белой ферязи подошел к атаману и
громко сказал:
- Иван Васильевич, царь русский и великий князь московский, владелец
многих царств, жалует тебя, своего верного слугу, Ивашку Кольцо, хлебом!
Постепенно все были наделены хлебом. Царь поднялся поклонился
митрополиту:
- Благослови, отче, нашу трапезу!
Митрополит в белом клобуке, на котором сиял алмазный крест,
благословил хлеб-соль:
- С миром кушайте, чада...
Кухонные мужики в вишневых кафтанах притащили в палату огромные
оловянники и рассольники, закрытые крышками. Молодцы в белых кафтанах
корчиками разливали из них по мискам и терелкам горячее. Молодец в
бархатной ферязи, голосистый провора, объявил на всю столовую палату:
- Шти кислые с говядиной!
Казаки изрядно проголодались и без промедления взялись за ложки.
Стали есть укладно, по-хозяйски. Молодец в ферязи шепнул Иванке:
- Ты шибко, атаман, не налегай. Пятьдесят перемен ноне...
- Этак брюхо лопнет, - засмеялся Кольцо, и не успел он глазом
моргнуть, как миску со щами будто ветром сдуло. Проворы-слуги уже подавали
другую миску - с ухой курячьей... В жизни так не едали казаки. Рыжий
сотник Скворец, работая ложкой зажаловался:
- И отведать толком не дадут. В малых годах и в больших силах
сохой-матушкой землю пахал. Одно и знал, что хлебушко-калачу дедушка. А
тут зри...
Перед ним поставили уху щучью с перцем, и он замолк. Кушанья менялись
так быстро, что с толку сбились казаки. Подавались на стол и уха
стерляжья, и уха из плотвы, из ершей, карасевая сладкая, уха из лещей...
Словно изо всех озер и рек наловили рыбы для царского пира.
- Оно так и есть! - похвалился молодец в бархатной ферязи, - в бочках
везут рыбицу со всех земель нашего царства, живая плавает... - Он круто
повернулся и оповестил звонко:
- Пироги с визигой!
Кольцо вздохнул: "Всего не переешь! Поберечься надо!"
Изобильно угощали. Грузные бояре ели неторопливо, потели, иные рыгали
от сытости.
Бойкий и говорливый молодой боярин подсел к Иванке:
- Старайся, атаман, царь жалует за радости, за Сибирь...
Иванко Кольцо испробовал лебедя, которого царь прислал со своего
стола. Все завистливо смотрели на казака, а он думал: "Добр царь, людей
ценит по делам да разумению. У старых бояришек умишко выветрился, вот и
наверстывают чванством, а то не любо Ивану Васильевичу!".
Стольник поднес атаману золотую чашу с медом и оповестил:
- Жалует тебе, атаман, великий государь медом ставленным! Иванко
бережно взял золотую чашу, поклонился царю и заговорил:
- Бояре, служивые люди и весь честной народ, что собрался тут на
пированье. Великий государь и преосвященный владыко, хочется мне горячее
слово молвить, да не горазд я в сем деле. Скажем одно: жаждут наши сердца
верой и правдой послужить отчизне. Поднимаю сей кубок за здоровье царское,
за государя Ивана Васильевича, коего ни я, ни потомки наши не забудут за
то, что на веки вечные утихомирил татар. Разорил он волчьи логова-царства
Казанское и Астраханское, а ныне взял под свою высокую руку Сибирь. Во
здравие! - он залпом осушил чашу и оборотил ее вверх дном над головой.
Гости все последовали примеру, хотя иным боярам и не хотелось пить за
"истребление боярских родов".
Князь Ишбердей ел все и хвалил:
- Богат царь, сыт много... Жалко места мало.
Особенно понравились ему меды. Но после четвертого кубка он пролил
вино на камчатую скатерть, свалился под стол и захрапел.
Царю понравилось казачье слово, и он послал Иванке вторую чашу.
- Сие самое дорогое, - предупредил молодой боярин. - Не вино, а
огонек! - и опять он прокричал величание.
- А теперь дозволь, великий государь, выпить за наш русский народ. Он
большой трудолюб и помога в помыслах твоих, Иван Васильевич!
Выпил, опрокинул вторую чашу казак, и не захмелел. Даже видавший виды
Грозный покачал головой:
- Кто крепко пьет, тот смертно бьет!
- Твоя правда, государь! - встали и поклонились казаки. - Мы через
смерти, через беды, через горе шли и все перенесли-перетерпели. А таких,
батюшка Иван Васильевич, нас не счесть. Не повалить Русь потому никакому
ворогу!..
От здравиц у многих бояр захмелели головы, не слушались руки. Дорогое
вино проливалось на скатерть, на редкостные ковры, устлавшие скамьи, на
ферязи, на парчевые шубы, но никто не замечал этого...
Митрополит тихонько удалился, когда гомон стал сильнее. Кухонные
мужики внесли в гиганском корыте, кованном из серебра, саженного осетра.
Иванко Кольцо весело крикнул на всю палату:
- Вот так рыбица. Из Хвалынского моря пришла, в Астрахани была, и
Казань не минула, - ныне все берега - русские, и земля наша велика и
сильна. Слава тому, кто побил татар!
- Слава! - сразу заорали сотни здоровых глоток. А слуги подносили все
новые золотые и серебряные кубки и чаши, в которых играли искрами пахучие
цветные вина.
Царь только губами прикасался к кубкам и сейчас же их сменяли новыми.
Столы дубовые гнулись от богатых чаш и братин.
- Бедны мы, бедны! - криво усмехаясь, пожаловался Иван Грозный: -
наши соседушки-короли и герцоги богаче. Кланяться им придется мне,
сиротинушке! - в голосе Грозного звучала лукавая насмешка.
- Кто кому поклонится, еще поглядим! - выкрикнул бородатый Шуйский. -
Под нашими ядрами, под Псковом, король Батур шею вывихнул от поклонов.
Крепок городок Псков, не разгрызть русский орешек иноземцу - зубы сломает!
- псковский воевода выпятил широкую грудь, блеснул крепкими чистыми
зубами.
- А ты скажи-ка лучше, - предложил царь, - какое слово ты ему шепнул,
что он на рыжей кобыле немедля убрался в Варшаву?
Шуйский улыбнулся, и эта улыбка озарила солнцем его приятное лицо.
Воевода поклонился Грозному, развел руками:
- А сказал я ему русское петушиное слово... А какое, - то каждому
русскому известно! Все захохотали. Под сводами загудело, задрожали
подвески в паникадилах.
Все подняли кубки, а у царя в руках оказался хрустальный и в нем
играл бился золотой огонек-старинный русский медок. Иван Кольцо вскочил,
выкрикнул:
- Дозволь, великий государь, выпить за сложившего голову донского
атамана Мишку Черкашенина! Дозволь нам, казакам, родимый!
- Всем дозволяю, - милостиво согласился Иван Васильевич. - Таких, как
Мишка Черкашенин, мне бы поболе слуг! - Царь первым приложил губы к кубку
и отпил глоток.
Кольцо восхищенно смотрел на князя Ивана Шуйского, который до дна
осушил чару за донского казака. "Молодец князь, не гнушается пить за
казака!"
Однако не все бояре подняли кубки и пили за Мишку Черкашенина.
Старичок с облезлой утиной головкой, обряженный в серебристую шубу, вдруг
замахал руками, поперхнулся:
- Кхе, кхе... Где это видано, чтобы простым человеком царство
держалось. Боярство - столб всему, опора. Не стало многих боярских голов -
и царство оскудело. На ключ да на замок великий закрыли перед нами дверь в
море...
Грозный потемнел, в глазах сверкнул недобрый огонь. Он стукнул
жезлом:
- Врешь, Бельский! Подлыми изменами боярскими у нас волки схитили
отецкую землю! Иван! - обратился к Кольцо Грозный. - Скажи сему старцу,
кто повоевал ханов и что нашей отчизне потребно!
Атаман раскраснелся, вся кровь забушевала в нем. Стукнул бы он
плешивого старичонку-боярина, и дух из него вон! Да не силой, а разумом
призывал померяться Иван Васильевич.
- Всему миру ведомо, кто Казань брал, - твердо сказал Иванко. -
Бояре? Да не все! Ведомо нам, куда тянул Курбский. А мало ли их было? -
Атаман низко поклонился Грозному, - задумано великое дело тобою. Волга -
ныне русская река, Сибирь - русская. Покончено с татарским злодейством.
Сколько народу нашего губили сии вороги! Расправила наша держава крылья
лебединые. А куда лететь? Известно куда, - на море, и Хвалынское, и, чаю
я, дойдут наши людишки встречь солнца до новых вод. А на западе... Ух, и
тут взломают русские врата. Дай только срок... Твоим разумом, государь,
одолеем всех ворогов Руси!
Казаки дивились: "Откуда только у Иванки такие ладные слова?
Поднаторел, видно, казак, сидючи послом в Москве".
Иван Васильевич снял с пальца драгоценный перстень и позвал казака:
- Иди сюда, атаман...
Кольцо поднялся на возвышение и облобызал царю руку:
- Не забудется твоя милось, государь...
Бельский посинел, шевелил дрожащими губами. Понял боярин, что под
хмелем перехватил он, высказал милую думку боярства. Его взял под руку
молодой окольничий и сказал:
- Дурно тебе, боярин, отлежаться надо...
И увел его из Столовой палаты. Другие бояре сидели не шевелясь,
словно воды в рот набрали, а на сердце у них горела жгучая ненависть к
царю. Московский государь лишил их власти: когда-то они, будучи удельными
князьями, чувствовали себя хозяевами и делали что хотели. Московские
князья укоротили их волю... Сначала Василий Иванович, отец Грозного, а
потом и сын - Иван Васильевич, все государство, всю власть взяли на себя.
Много голов бывших удельных князей скатилось с плеч. Этого боярам не
забыть.
Государь сидел, пристально рассматривая пирующих. Зимний день быстро
угасал, слуги бросились зажигать свечи в стенных бра, в позолоченных
светильниках, которые возвышались на столах. С люстры спускалась нить,
на
...Закладка в соц.сетях
