Жанр: История
Ермак
... Искер, а вестей из Москвы все не было. Не сиделось
ему, захотелось встретить воеводу московского на пороге новой землицы.
Вспомнил он путь через Каменный и лесную Тавду-реку, на которой так
недавно минули столько опасностей. Там, на Тавде, решалась судьба
казацкого войска... Теперь все позади.
Отдохнув десять дней в Искере, Ермак поплыл к Тоболу, а из него
выбрался на знакомую дорожку. По берегам шумели дремучие леса, вливались в
Тавду лесные ручьи, а на них кочевали вогулы. Кондинские князьцы держались
независимо. Рука хана Кучума не дотянулась сюда.
Стоял июнь, - белые ночи брезжили над тайгой, наполненной гнусом. От
него не было спасения ничему живому: ни человеку, ни зверю. Вогулы жгли
костры и заклинали злого, негодного духа Пинигезе, создавшего комаров. У
берестяных юрт часто раздавался звук шаманского бубна. Лето было в
разгаре; олени сыты; сильно и остро пахла их потная шерсть, в реках гуляли
косяки жирных рыб, зверя было вволю, - радуйся, вогулич!
Шли за стадами кочевники и пели свои простые песни. Что видели, о том
пели они.
Все дальше и дальше уходила Тавда в дремучие дебри. Но водную дорогу
стерегли вогульские князьцы. В устье реки Пачеке встретил Ермака князец
Лабута. Скопища вогулов пускали тысячи стрел. Струги подошли к берегу.
Ермак выскочил первым и крикнул своим раскатистым голосом:
- Браты, на слом!
Его щадили вражьи стрелы, а вернее всего - изменяли лучникам их
трусливые руки при виде тяжелого, кряжистого воина с ослепительным мечом в
руке. Ермак шел прямо через валы, буреломы, под грузными его сапогами
трещали валежины. Большие глаза его были полны гнева. Взглянув в лицо ему,
вогулы-воины пугались и бежали с дороги. Ермак настиг князьца Лабуту и
ударом кулака свалил с ног:
- Браты, в полон взять!
Казаки ремнями связали очумелого князьца, который, очнувшись, все
хлопал веками, оглядывая себя.
- Вуул-хой! - Большой человек! - одобрил кулачный удар князец.
А Ермак в эту пору настиг у озерка второго князьца - Печенегу. Этот
был в кольчуге и размахивал палицей.
- Я убью тебя, белый! Уйди, бородатый!
Он проворно кинулся к Ермаку, но атаман отразил удар. Печенега погиб.
Вогулы побежали, оставив на поле схватки сотни тел. Ермак повелел всех
убитых врагов побросать в глубокое илистое озеро, назвав его Поганым...
Шестого августа Ермак добрался в Кошуцкую волость. Молва о побоище в
устье Пачеки опередила казаков. Объятый страхом, князец Ичимх вышел
навстречу дружине Ермака. На дороге он положил дары - ценную рухлядь.
Ермак приветливо принял князьца, и тот охотно поведал ему о
Кондинской земле. Князец повел Ермака в Чардынский городок, где представил
ему шайтанщика. Старый со впалым ртом колдун поразил Ермака подвижностью -
руки его, казалось, скользили всюду, тонкие пальцы все время были в
движении.
Шаман, прищурив глаза, сказал значительно:
- Сейчас шаманить буду. С богом Тозым говорить буду. Скажу тебе. Ты,
богатый человек, отдаришь...
В юрте воняло рыбным жиром, застарелой кислятиной; горький дым ел
глаза.
Ермак предложил князьцу Ичимху:
- Пусть шаманит мне на лугу!
- О, о! - охотно согласился старик и, захватив бубен с колотушкой,
вышел из чума.
На поляне, на берегу ручья, собрались вогулы, грязные, всклокоченные,
одетые в ободранные, затертые парки; одни сидели в кружок, иные стояли.
Рядом ползали голые ребятишки. Казаки высматривали вогульских женок. Под
огромной лиственницей дымился костер - отгонял комаров. Старик подогрел
бубен, кожа натянулась и залоснилась. Шаман провел пальцами, пеньзар издал
глухой звук.
- Карош! - выкрикнул он и стал бить в бубен. Бил он редко и тихо,
медленно кружась.
Ермак дивился его движеньям. Они становились все быстрее,
исступленнее, костяшки и рыбьи зубы, привешенные у пояса, звякали в такт
кружению. Все громче и громче старик бил в бубен, и странные глухие звуки
отдавались в лесу. Надвигались сумерки, и в ельнике становилось мрачно и
таинственно. Сквозь синеватые лапы хвои ничего не было видно. Тишина стыла
в лесу, над рекой, и только топот ног и гул пеньзара тревожил ее. Звуки то
росли, то слабели. Шаман, а за ним вогуличи протяжно кричали:
- Ко-о-о-о! Ко-о-о-о!
Ермак взглянул на князьца. Ичимх наклонился к его уху и сказал:
- Они зовут духов. Они сейчас прилетят. Тазым скажет ему все...
Ермаку стало скучно, надоел шаман, и он крикнул:
- Будет вертеться. Сказывай, что хотел!
Старик закружился волчком, сгибаясь и разгибаясь, словно бубен тянул
его в стороны. На губах шамана пузырилась пена, и он, словно кликуша, стал
биться и кричать:
- Долго жить будешь! Хана бить будешь!
Шаман упал, тяжело дыша. В забытьи, казалось, он ничего не видел и не
слышал, но вдруг открыл глаза, глянул под косматую ель и заорал:
- Ко-о-о-о! Казак, не трогай баба. Моя!
Ермак раскатисто захохотал.
- Тазыму молился, а за женкой вполглаза глядел. Эй, кто там? -
закричал он в тьму. - Не трожь молодицу!
Из темноты вышел смущенный казак Ильин:
- Дык и не трогал. Сама льнет, курносая...
Атаман сумрачно поглядел на казака, и тот, замолчав, поспешил отойти.
Князец Ичимх заискивающе сказал Ермаку:
- Большой шаман правда говорил. Нигде нет такой шайтанщик!
Атаман повеселел, хлопнул князьца по плечу:
- Ладно, у каждого своя вера. Идем, князь, к стругам!
Вместе с Ичимхом они подошли к реке. Легкая рябь колыхала большие
листья кувшинок, в струге отражались летящие искры костров и темные ели, в
глубоких, прохладных омутах играла рыба. Казаки взялись за весла, и
Чардынский городок стал быстро уходить в тьму...
Струги поплыли вверх, к Табарам. Кончались белые ночи, вечерняя синь
рано наплывала на лесную сторону. Тяжело было грести против быстрого
течения, но Ермак торопил казаков: все еще надеялся встретить в походе
московского воеводу.
С запада набегали тяжелые серые тучи, погас яркий и бодрящий
солнечный свет, и вместе с этим поблекли знойные летние краски, все как бы
покрылось пеплом. Табары-городок раскинулся на скате, сбегавшем к болоту.
Тайга, тайга, тайга! Дуплистые ели, коряжины, вздыбленные ветровалом,
медвежьи тропы, на больших полянах - гуденье оводов, тучи комаров и гнуса.
Пробирались казаки в дремучие чащобы. Впереди шел Ермак; богатырем в
кольчуге попирал он землю, продираясь через лесную прохладную мглу и брал
свое. Казаки собирали ясак и свозили в ладьи. На тропе навстречу им вышел
старец-вогул с реденькой бородкой. Он высоко забрасывал посох и шарил
дорогу. Ермак спросил слепого:
- Куда бредешь, отец?
Старик прислушался и попросил:
- Я слепой и глухой. Скажи громче.
- Здорово, дедушка! - ласково и громко выкрикнул атаман.
- Здравствуй, здравствуй, - обрадованно поклонился вогул.
- Отчего слеп, охотник? Какая беда приключилась?
- От дыма, от бедности. Дымом и горем глаза выело, - жалобно
улыбаясь, ответил старик.
- Какое горе гонит тебя?
- Иду к русскому. Скажу ему: зачем князец брал у меня последнее для
него?
- Да ты, поди, и сам голоден? - Ермак взял вогула за руку и привел на
струг. Казаки накормили старика, возвратили рухлядь.
- Живи с богом. Со слепцов и старцев ясак не берем. Князец для себя,
видно, взял!
Вогул долго стоял и растерянно мял в руках беличий мех.
- Не знаю, что делать? - озабоченно сказал он: - Шкурка годна мне, но
я хочу подарить ее русскому...
Воеводы все не было. В это время Ермак прознал о другом пути на Русь
- через Пелым. Может быть, воевода пойдет этой дорогой? Надвигалась осень,
на полдень летели перелетные стаи. Ночами стало холодно. Снова заскрипели
уключины, - по глухим рекам поплыли казачьи струги к северу. А позади них
шла молва: "Жил в табаринских юртах великан силы необычной. Хватал людей
горстью и давил, как мух. Казаки хотели его поймать и не смогли - порвал
все арканы. Тогда его пристрелили." Пелымские вогулы перепугались и с
ужасом ждали Ермака.
Атаман двигался осторожно, - Пелым был велик, воедино соединил
вогулов, промышлявших на реках Конде, Пелыме и нижнем течении Сосьвы.
Пелымские князьки вели спор с Москвой, - то давали ясак, то возмущались.
Бывало, князьки те, когда туго им приходилось, ездили "за опасом" к
перскому владыке на поклон, а чаще вторгались в русские земли, жгли
селенья, убивали мужиков и угоняли скот. Давно ли князь Кихек ходил
разорять строгановские варницы?
Однако сейчас о пылымском войске не было слышно.
Лесистые берега Конды были топки, недоступны, и вогулы уходили от
казаков в дебри. Сказывали, среди недоступных мест и топей растет вековая
густая лиственница, а под ней идол. И приносят ему удачливые охотники
лучшую рухлядь. Так поступали они сотню лет, и в амбарушке бога скопилось
много богатств.
Казак Дударек отлучился на охоту и в глухой лесной чаще набрел на
сруб, высоко поднятый над землей. К срубу была пристроена лазейка из
лиственницы. Не долго думая, провора добрался по зарубкам в кумирню и
распахнул полог. Посреди амбарчика сидел вогульский божок Чохрын-Ойка. Его
медные губы и все лицо измазаны жертвенной оленьей кровью. В полутьме
амбарчика Дударьку показалось, что идол скосил узкие глаза и ухмыляется.
Перед божком стояли березовые туески, полные морошки; чаши с кровью, с
нарезанной рыбой.
Одет Чохрын-Ойка богато, - весь в соболях, и кругом все увешано
драгоценными шкурками.
Тишина. Где-то в темном лесном углу дятел долбит сухую лесину.
Дударек огляделся, осмелел и подумал: "Зачем болвану такое роскошество? И
кто здесь увидит, если казак заберет бесполезное богатство? Никто!"
Дударек снял соболиные шкурки, туго набил ими охотничий мешок. Заодно
он прихватил и ожерелье Чохрын-Ойка. Слез, огляделся и поспешил в казачий
стан...
И кто только прознал о заворуйстве Дударька! Не успел он отдохнуть,
как его разбудили и позвали к атаману.
Ермак встретил казака сурово:
- Ты что ж наробил? Зачем обидел вогуличей - ограбил кумирню?
Дударек хотел пуститься в россказни, но атаман повел серыми глазами и
повелел:
- Пятьдесят плетей!
И при сбежавшихся вогулах беспощадно отстегали казака. Пелымцы
одобрительно кивали головами: "Справедлив русский, ой как справедлив!
Повелел чтить обычаи манси!".
Они охотно платили ясак. Струги были полны мягкой рухлядью, но Ермак
все медлил отплытием вниз. В душе его еще смутно тлела надежда: "Может
быть воевода за незнанием дорог задержался в пути?".
Между тем серые тучи без конца волочились над лесом, мелкий осенний
дождь сбивал желтый лист. Казаки с тревогой поглядывали на север:
- Не прилетел бы со Студеного океан-моря сиверко. Не уплывем в
Сибирь! Что стало с батькой?
Он ходил тяжелый, мрачный, как темная стылая вода в реке: понял уже,
что не увидит скоро ни воеводы, ни своих послов. Примолкли и казаки.
В сентябре безмолвным стало небо: пролетели последние косяки гусей и
уток. Дым костров прижимало к земле. Поднял Ермак скорбные глаза и сказал
дружине:
- В Иртыш поплывем. Вот-вот ударят морозы.
И разом затопали казаки, вытолкали в круг Дударька, давно забывшего о
порке, и он заплясал. Переваливался уточкой, вытягивал шею гусем и манил к
себе, вертя глазами, вогульскую молодку.
- Не зарься! - кричали ей казаки. - Не глотай приманку. Сей голубь
тебя оставит на первом перепутье!
Вогулка зарделась, а кругом пошел смех.
"Ожили, заговорила русская душенка!" - радовался веселью Ермак.
С вечера приготовились к отплытию, а на заре вошли в струю и быстро
понеслись по течению. Позади, погоняя, дул холодный ветер, и над рекой
летели червоные и желтые листья. Пламенела на берегах осина - беспокойное
дерево. На взгорьях желтели поникшие от стужи травы. На полпути задул злой
сиверко, настигал ледостав. В низовье Тавды ладьи вмерзли.
- Доплыли! - хмуро поглядывали на батьку, жаловались казаки.
Дальние холмы убегали к окаему, над ним в дымке морозной медленно
выплывала луна. Где-то в этой мглистой тишине каркали вороны, угрюмо
терзая добычу. Поникшие травы серебрились от инея, шумел сухой, колеблемый
ветром камыш.
- Не робей, браты, - успокаивал дружинников Ермак, - то ли было! Не
плывут струги, - потащим на полозьях!
Поставили на полозья самый большой струг, набили его мягкой рухлядью,
впряглись в лямки и потащили. Трещал лед под шагами дружины, гудели ветры,
кругом унылая равнина, но широкий простор просил песни, и казаки запели:
Не лететь моей белой лебедушке
За могучим орлом;
Не свивать тебе гнездышка теплого
На высоких скалах.
Ермак слушал, слушал и подхватил со всеми вместе:
Нет, не слить с алой кровью
Хрустальной слезы,
Не слюбиться красну солнышку
С тучей грозною!..
Вернулись казаки в Искер, привезли собранный ясак и сложили его в
амбары. Зима была на исходе. В марте налетели вдруг теплые ветры, ярче
заблестели снега, и за Иртышом засинели дали. Дозорный на башне вдруг
заметил: далеко-далеко, на окаеме, скачут лихие кони, искрится морозная
пороша. Все ближе и ближе резвые. Вот уже хорошо видит казак широкие
русские сани, за ними другие, третьи... Сколько их!
"Татарва скачет! На Искер несется! - с опаской подумал он, и тут же
отбросил эту мысль: - Нет, так татары не ездят. Батюшки, да сани русские,
лихие русские тройки!"
- Эх! - закричал радостно караульный, - воевода торопится!
Вгляделся пристальней и решил: "Нет, не будет так ехать воевода. Не
выдержит его чрево на ухабах. По-разудалому несутся борзые кони! Казаки из
Москвы торопятся!" - схватившись за веревку, дозорный стал трезвонить. Бил
в набатный колокол, как бес вертелся и, радуясь, кричал во все горло:
- Иванко Кольцо! Браты, Иванко Кольцо!
На вал выбежали казаки. Степенно вышел и Ермак. Взглянул на иртышскую
дорогу и не вытерпел, - засмеялся:
- Ах, сатана! Как скачет! Не скачет, а колечком бежит.
По удали ямщиков, по веселому звону догадался Ермак - мчит Иван
Кольцо с большой радостью. Настежь распахнули ворота. Пушкарь Петро ударил
из пушки, - раскатистое эхо загудело по Иртышу. Вот уж рядом серые бегуны,
видно, как пар валит. А в санях важные бояре в шубах. Кони рванули в
подъем. Подзадоривая их, закричали озорные веселые голоса.
- Наши казаки! Бей из пищалей! - махнул рукой Ермак и поспешил
навстречу.
Первая тройка вомчалась в Искер. Разом осадили коней, и из саней
вывалился в лисьей шубе, в бобровой шапке Иван Кольцо. На смуглом лице
блестели белые зубы, - смеялся, обнимая Ермака, хлопал по плечам и
бесконечно спрашивал:
- Батько, ты ли это? Ах и радость, ах счастье!
- Ну, Иванка, ко времени подоспел! Рады мы! - сияя, сказал атаман и
снова крепко обнял Кольцо.
- Рады, братцы, ой, как рады! - закричали на все голоса казаки.
Тройка одна за другой вбегали на оснеженную площадку перед войсковой
избой; из саней вываливались румяные, бородатые посланцы в добрых толстых
шубах. Их подхватывали на руки и качали. Высоко подбрасывали и раскатисто
кричали "ура!". Никогда так не было шумно и гамно в Искере. Воронье от
разудалых криков разлетелось в дальние ельники, а дозорный на башенке
топал ногами и кричал от восторга:
- Охх, любо-дорого, гостей сколь наехало! - и опять ошалело бил в
набат.
- Бей во все звонкие! - задорно крикнул ему Кольцо и, облапив Ермака,
сказал:
- Ну, батька, навез я вестей - день будешь слушать, другой -
разбираться в них, в третий решать. Великий дар привез тебе от государя
Ивана Васильевича, большую милость. А всем нам, - всему казачеству, -
прощение старой вины. - Иванко наскоро рассказал об успехе посольства в
Москве.
Ермак поднялся на ступеньки крыльца, с ним рядом стоял Иван Кольцо.
Стихли голоса, затаили дыхание люди, уставясь в атаманов. Дозорный оборвал
звон на вышке и, чтобы не гудел старый колокол басом, прижал к нему
мохнатую шапку.
Вперед выступил старый казак с лицом, изборожденным рубцами. Он
скинул треух и поклонился атаману:
- Говори, батька, ждет наше сердце добрых вестей!
Ермак положил руку на плечо Иванки.
- Добрые вести привезли наши послы, - громко, на всю площадь, объявил
он. - Простила Русь все наши вольные и невольные вины! Облегчила наши
душеньки. И сказывает Иванка - великий праздник на всей отчей земле,
славят наш воинский подвиг. Слава вам, браты, вечная слава вам, и живым и
убиенным, кто доселе раздвинул границы державы нашей и тем принес на
русскую землю мир и покой! Слава вам, добрые воины и терпеливые
труженники!
Горячая волна радости и честно заслуженной гордости собой охватила
казаков. Все они оглушительно загремели:
- Слава! Слава Руси и народу нашему слава!
В эту минуту каждый понял, как прав был Ермак, выступая против
казацкого царства и отсылая посольство в Москву. В душах казаков
разгорелось горячее и ласковое чувство к своей Отчизне.
- Велика и крепка мать Россия! - закричал седоусый казак. - Слава ей!
- Навеки с Москвой, навеки с родным народом! - отозвался другой, и
вся казачья громада, от атамана до простого воина, повторила эти слова.
Казаки стали обниматься, целоваться и поздравлять друг друга с великой
милостью.
И тот самый седоусый казак, который возглашал славу Отчизне, сказал о
себе:
- Иным я почуял себя, подумать только - прощен. Нет на мне больше
вины, голову выше подниму и в очи людские правдой взгляну. Эхх, браты! -
выкрикнул он и затопал тяжелыми подкованными сапогами: - Гей-гуляй,
казаки! Веселись во всю русскую душу!..
На другой день казаки отгуляли пир. В рубленых обширных хоромах, в
белом шатре Кучума и просто под открытым зимним небом расставили столы и
подле них бочки с крепким медом.
Ровно в полдень ударил колокол на вышке, и на высокое крыльцо
войсковой избы в окружении атаманов вышел Ермак.
Обряженный в войсковые доспехи, статный и могучий, он имел
величественный вид. На нем была тяжелая кольчужная рубаха с синеватыми
отливами, сияющая по подолу золотом и с большими золотыми орлами на груди
и спине. На боку висел булатный меч с крыжем, усыпанным драгоценными
камнями, на плечах - легкая, но пышная соболья шуба с царского плеча.
Взглянули на атамана казаки и закричали:
- Слава князю сибирскому!..
Ермак нахмурился и взглянул строго на Кольцо:
- Ты сказал о том?
- Я поведал о царской милости к тебе, - не избегая взгляда, честно
признался Иванко.
- Эхх, молодость все еще не избыл, - тихо укорил его Ермак и сразу
рявкнул так, что слюдяные оконца задребезжали: - Браты, казачество и все
охочие люди, не был я и николи не буду князем. Был я для вас батькой, и
нет милее этого звания. Кланяюсь вам, дорогие люди, оставьте при мне
доброе имячко! Ну, рассудите, какой я князь?.. Воин, казак и брат ваш...
Не докончил Ермак, - сотни рук потянулись к нему, стащили с крыльца и
понесли с торжеством по всему Искеру.
Дородный казак Ильин бежал впереди и, задыхаясь от радости, кричал:
- Я так и знал... Я так и знал... В шатер его, пусть будет с нами!..
Ермака принесли в кучумов шатер и усадили на первое место. Потом
налили и подали большую тяжелую чару, до краев наполненную крепким
московским медом.
- Прими, атаман, от товарищей!
Ермак принял чару, встал и поднял ее высоко.
- Браты, удалые воины, выпьем за Русь и за наше нерушимое верное
братство!.. - сказал и единым духом осушил большую чашу.
- За Русь! За братство! - отозвалось множество голосов.
Застучали чары. Заходил по рукам золотой ковш - дар Грозного Ермаку.
Казаки вволю ели хлеб, сохатину и все, что было на столах.
В разгар пира Ермак обошел шатер и вышел на площадь. И тут шло
веселье. Он подходил к каждому столу и находил для братов заветное слово.
На землю сошли сумерки, луна поднялась из-за Соусканского мыса и под
ее зеленым светом заискрился снег. Ермак стоял в шатре за пологом и
слышал, как гусляр Власий рассказывал охмелевшему пожилому казаку свою
выдумку:
- Сказывали Ивашке Кольцо верные люди, повелел Грозный Иван-царь
сковать нашему атаману для боя кольчужную рубаху серебряную с золотыми
орлами. Дивились царевы бронники, когда наши посланцы стали про атаманов
рост рассказывать.
- Ишь ты, как! - громко вздохнул казак.
- Сильно сомневались в том бронники, а все-таки сковали рубаху, как
было указано, от вороту до подолу два аршина, а в плечах аршин с
четвертью, и золотых орлов посадили...
Ермак распахнул полог и предстал перед гусляром:
- Что тут, старина, на меня наворочал? - с лукавинкой спросил он.
- Вон истин бог так было! - перекрестился старик. - Своими очами
видел, своими ушами слышал. Ох-хо-хо, так было, батька!
- Взял бы я тебя в жменю, да тряхнул бы! - пригрозил атаман.
- Что ты, что ты, батюшка, разве ж это можно? А кто же тогда на
гуслях потешать будет казаков?
- Ты, батька, его не трожь! - вступился за гусляра пожилой казак. -
Старец Власий - божья душа. Без него да без песни - ложись и умирай!
- Бог с вами! - смеясь, махнул рукой атаман и шагнул в шатер к
пирующим.
- Добрый казак, - подмигнул вслед гусляр. - Не любит лести, а правда
глаза колет...
- Известно, казачья душа! - согласился пожилой.
В шатре еще звенели чары, распевали казаки, и под треньканье бойкой
балалайки плясал, расстегнув холщовую рясу, поп Савва. Он ходил по кругу
то задиристым петухом, то тихой уточкой и в такт плясу подпевал:
Эх, эй, гуляй, кума...
Весело улыбаясь казакам, Ермак прошел вперед и уселся за стол.
- Батька, батька! - сразу загомонили казаки, радуясь, что он вместе с
ними и что он такой сильный и добрый...
Подошел отставший обоз, сбежались все казаки посмотреть на московские
дары. Всю войсковую избу завалили шубами, сукнами. Звякали ефимки в
крепких мешках.
- Царское жалованье! - объявил с важностью Ильин, а на душе вдруг
стало невесело: "Как стрельцам или служилым людям, выдают! А шли мы на
слом не за медь и серебро!".
Весь день выдавал Мещеряк казакам присланное: кому отрез суконный на
шаровары, кому кафтан, тому сабельку, а этому пищаль. А Гавриле Ильину
досталась шуба. Сгоряча напялил он ее на свое жилистое, могучее тело и
развернулся. Сразу швы разъехались, разошлись - лопнула шуба, не выдержала
сильного казацкого тела. Хохот, подобный грому, потряс площадь, а Ильин
почесал затылок и сказал удивленно Мещеряку:
- Гляди-кось, какие недомерки бывают на Москве! На кого кроена такая
одежинка? Охх! - с досадой сплюнул и ушел прочь...
Однако казаки ходили довольные, веселые. Толпой скружили товарищей,
побывавших в Москве, и, присмирев, слушали о том, как в Кремле принимали
казацкое посольство.
Доволен был обозом и Ермак. Одно заботило его: "Отчего не едет
воевода?".
- Да где же воевода с помощью? - спрашивал он Кольцо.
- Идет, - неопределенно отвечал Иванко.
- Улита едет, когда-то будет! Иль ты, бесчувственный, не понимаешь
того, что зима долгая, трудная, а народу все меньше и меньше. Край какой
отхватили, - гляди, конца ему нет!
Ермак взволнованно ходил по войсковой избе и прикидывал, где бы мог
находиться воевода?
А Болховский и Иван Глухов с тремя стами ратников в эту пору
пребывали у Строгановых. Долог путь до Соликамска, до Орел-городка, да к
тому и медлителен воевода. Когда добрался он до строгановских вотчин, пала
сугробистая зима, затрещали крепкие уральские морозы. И хотя царь Иван
Васильевич настрого наказал князю Болховскому взять у вотчинников подмогу
в пятьдесят вооруженных конников и спешить в Сибирь, но в горах уже
бушевали метели, заносили тропы и дороги. Кони проваливались в снегах. Не
довелось князю изготовить для похода своему войску ни лыж, ни нарт, не
пришлось обзавестись олешками: вогулы и остяки, прослышав о большом
русском войске, поспешили откочевать в дальние места.
Несмотря на глубокие снега и морозы, уральские реки еще дымились
паром. Черные воды текли в белых берегах, - все еще не приходил ледостав.
Между тем воеводе Болховскому становилось страшно, - боялся он царской
опалы за свое промедление.
Внезапно подули полуденные ветры и сошел снег, забурлили реки.
Побросав в строгановских городках кладь, запасы, Болховский усадил войско
на струги и двинулся навстречу ветрам, в сибирскую землю.
Неделю спустя после его ухода, в строгановский городок добрался
царский гонец с повелением, чтобы воевода Болховский до весны оставался в
Перми и до полой воды не ходил в Сибирь.
Строгановым царь прислал грамоту, а в той грамоте повелел:
"По нашему указу велено было у вас взяти, с острогов ваших князю
Семену Дмитриевичу Болховскому, на нашу службу в сибирский зимней поход
пятьдесят человек на конех.
И ныне нам слух дошел, что в Сибирь зимнем путем, на конех пройти не
мочно, и мы князю Семену ныне из Перми зимнем путем в Сибирь до весны, до
полые воды, ходить есма не велели, и ратных людей по прежнему нашему
указу, пятьдесят человек конных, имати у вас есма не велели.
А на весне велели есма князю Семену, идучи в Сибирь, взять у вас под
нашу рать и под запас - пятнадцать стругов, со всем струговым запасом, а
людей ратных и подвод и проводников имати у нас есма не велели, и обиды
есма идучи в Сибирь, вашим людям и крестьянам никакие чинить не велели".
Максим Строганов с трепетом перечитал царскую грамоту и дрогнувшим
голосом сказал московскому посланцу:
- Ушел-таки князь в поход налегке.
Гонец, отогревшись в теплых горницах вотчинника, утоливши свое чрево,
ответил на это легкомысленно:
- Сибирь даст все, батюшка!
...Поділитися у соцмережах
