Жанр: История
Ермак
...ались в глубокий ров, и кони ломали ноги. Град
камней и котлы с варом опрокидывались на головы татар...
Куземка захватил у знакомых топор и поспешил к тыну, где все
окуталось пороховым дымом и раздавался беспрестанный вой татар и крики
дружинников.
В небольшой крепости-сторожке, в которой размещались хоромы
Строгановых, службы для дворовых людей, клети для хранения хлеба и соли,
имелась всего небольшая площадка, которая теперь была сплошь забита людьми
и скотиной. Плакали перепуганные ребята, голосили женщины, ревели коровы,
ржали кони, но все эти голоса заглушал дикий вой татар, которые рвались в
городище. И откуда их столько взялось? Верная рука Олексы неутомимо слала
стрелу за стрелой, безотказно били из пищалей стрельцы, дворовые холопы с
яростью скидывали на вражьи головы тяжелые булыги, обливали кипятком, а
орда все лезла и лезла. Казалось, никогда не будет конца этому элому
наводнению...
Олекса давно заметил рослого всадника на черном аргамаке. Его
воинские доспехи сверкали, как рыбья чешуя: от головы до пят он был
обтянут синеватой кольчугой. Он ловко правил конем, увертываясь от стрел и
камней, а сам на скаку отпускал тетиву, и стрела его летела с
пронзительным воем. Рядом с ним скакал великанище, одетый в тигилей, с
копьем в одной руке и медным щитом в другой.
"Непременно царевич, а скуластый разбойник с широченными плечами и
есть его телохранитель, - решил лучник и сокрушенно вздохнул: - Эх, кабы у
моей стрелы да стальной наконечник, я бы ему показал Кузькину мать!".
И все же не утерпел старый Олекса, натянул тетиву и нацелился прямо в
сердце Маметкула. С визгом понеслась стрела и, как того хотел лучник,
ударила в грудь татарина. Он слегка покачнулся, но удержался в седле, -
кольчуга сберегла его. Скакавший рядом великанище-телохранитель задрал
вверх голову и загоготал, заржал, как стоялый жеребец. С досады Олекса
опять до отказа натянул тетеву, долго водил острием, отыскивая верное
место, и, наконец, пустил стрелу. Она со страшной силой угодила татарину в
горло, и он упал под копыта коня своего господина. Вятич вимательно
оглядел свой лук, на котором все еще, как натянутая струна, дрожала
тетива:
- Не выдал-таки. Хорош!
Не укрылся во-время старый опытный лучник, забыл о татарском
коварстве. Царевич мгновенно натянул тетиву, и предательская стрела
вонзилась в грудь Олексы. Побледнел он, изо рта хлынула кровь; слабея,
старик опустился на бревенчатый настил башни. Потускнели его серые суровые
глаза. Только и успел прошептать:
- Ну вот и отслужил русской земле!..
Солевар Куземка все это видел, и, когда пал старый Олекса, он
выскочил из лаза на башню и взял из его холодеющих рук верное оружие.
Таясь меж остроколья, он стал посылать меткие стрелы. И чем больше ярости
при наступлении на городище проявляли татары, тем спокойнее и увереннее
становился солевар.
Куземке все было видно как на ладони: и тыны, и клети, на которых
лежали груды камней, стояли котлы с кипятком, и стрельцы, и внутренний
двор острожка, на котором терпеливо ждали приступа мужики, вооруженные
топорами и вилами.
Вой стал истошнее. Куземка осторожно выглянул и увидел то, от чего
стало страшно за всех. Толпа спешенных татар с гиком и воем тащила тяжелое
бревно. Прошла минута и раздался сильный грохот...
"Ворота ломят! - сообразил Куземка и заметался. - Что же делать?"
Он не знал, что с верхней воротной площадки на татар сыпались камни,
лились кипяток, жгучая расплавленная смола. Но одни ордынцы гибли, другие
лезли им на смену. Кругом валялись трупы и покалеченные люди...
Солевар давно заметил на площади хозяина. Дородный, в малиновом
кафтане, Яков Строганов медленно продвигался среди возов и взволнованной
толпы. Тут были лесорубы, углежоги, привезшие в городище уголь, смерды,
пахавшие на господина пашню, косцы с косами-горбушами, прибежавшие
укрыться за крепкий тын от лихой беды.
Куземка растолкал людей и, скинув шапку, встал перед господином:
Боярин, гляди-ко, сколь людей сбежалось и без дела бродят по двору.
Дай им пищали, копья, сабли, ух, и бить будут татарву!
Строганов нахмурил брови, глаза помрачнели. Он стукнул посохом и
пригрозил солевару:
- Как смеешь, холоп, учить меня! Куда лезешь со свиным рылом в
калашный ряд. Не видишь, тут все смерды, а им оружье не положено! Брысь!
Куземка не испугался, да кстати к нему, плечо в плечо, встал смерд.
- Господин, - спокойно обратился он к Строганову: - Нас сотни.
Сил-а-а!..
Яков Аникиевич задрал бороду и высокомерно ответил:
- А я и без твоей силы обойдусь. Заплоты острога высоки, хлеба
хватит, зелья для пищалей вволю и...
Он не договорил: в эту пору раздался такой сильный грохот, что все
крики стали неслышными. Окованные ворота сорвались со своих запоров и
распахнулись. Как морская волна, в проход хлынула яростная орда татарских
всадников. Строганов на бегу скинул колпак и перекрестился:
- С нами крестная сила! - и поторопился скорее скрыться в хоромы.
Куземка не растерялся.
- Смерды, в топоры их! - выкрикнул он, и его сразу захватил, закрутил
водоворот.
С топорами, с косами-горбушами, с вилами смерды и солевары бросились
на татар, и пошла рукопашная. В тесном дворе негде было повернуться
всадникам. Кони калечили людей, ломали утварь, давили горшки, но, попав
среди телег в ловушку, ломали ноги и низвергали всадников на землю.
Куземка вспомнил о запасных решетках. Он взбежал на воротную башню и
сбил крюки. Тяжелая железная решетка грузно опустилась вниз и снова,
теперь надежно, закрыла вход в городище...
Смерды перебили всех ворвавшихся татар. И так разохотились, что,
переломав тыны, пошли с топорами на орду.
Солнце давно закатилось за синие ельники. Погасала заря, когда на
дальнем подступе затрубили трубы и заколебалась пелена пыли.
Яков Строганов, вновь осмелевший, заслышав рев труб, радостно
объявил:
- Благодарите бога, работные люди и смерды, дядя наш Семен Аникеевич
выслал помощь...
Погасли огни, притихли леса и поля. Мрак и покой окутали все.
Утомленные за день люди легли, где застал сон. Только женки, потерявшие в
схватке кормильцев, тихо голосили.
Когда взошло солнце, равнина перед Солью Камской лежала безлюдной:
татары внезапно исчезли.
Дружинник, который привел подмогу, рассказывал:
- Вторгся в Пермскую землю татарский царевич Маметкул. Борзо свиреп:
палит починки и деревнюхи, а людей в полон берет. Только с городками не
справился. Видать, не по его волчьим зубам! - Рассказчик подумал, вздохнул
и вымолвил с грустью: - Эх, сторона-сторонушка, беспокойная земля, но своя
родимая. И николи, и никому мы тебя не отдадим!..
Строганов заметил среди дружинников словоохотчего Куземку, поманил
его перстом. Когда солевар предстал перед грузным, бородатым хозяином, тот
пригрозил ему:
- Надо бы тебе портки долой и отстегать за милую душу, да уж за дело
с решетками, так и быть, прощаю! - и тут он зычно поднял голос: - А
смердам идти ноне землю пахать, травы косить, дороги ладить!..
Погромив мирных вогуличей и остяков, взяв полон в русских селениях,
Маметкул со своими всадниками отступил в Сибирь, но черемисы остались.
Строгановские вотчины вновь оказались в опасности. В июле на Каму пришло
сорок человек черемистов, вооруженных топорами, пиками и дрекольем; к ним
присоединились башкирцы и буинцы, понемногу пристали и остяки. Они прошли
по камским городкам и побили восемьдесят строгановских торговых людей и
ватажников.
Строгановы написали челобитную царю Ивану Васильевичу. Их жалобу
поддержал и великопермский воевода князь Иван Юрьевич Булгаков...
Грозный, занятый делами на Западе, однако нашел время подумать о
Сибири. Возмущенный коварством Кучума, он задумал "потеснить сибирского
салтана" и тем укрепить восточные русские рубежи.
Царь вызвал вотчинников к себе. Поехали два брата - Яков и Григорий
Аникиевичи. Со страхом они приближались к Москве: "Как-то встретит грозный
царь?". Но в стольном городе, в Посольском приказе, думный дьяк Иван
Михайлович Висковатов почтительно сообщил Строгановым:
- Званы вы в Александровскую слободу, и великий государь давно
поджидает вас.
Весна стояла в самом разгаре. Буйно лез из земли всякий злак, зацвели
травы, шумели светло-зеленой свежей листвой кусты и деревья. Птицы
хлопотали в гнездовьях. Но братья не замечали весны, тревожно было на
сердце, погибелью казалась им дорога в слободу, о которой они наслышались
много горестного. Братья три дня пререкались между собою, кому ехать. Сидя
в своих вотчинах, подле Каменного Пояса, среди диких лесов, в глуши, они
чувствовали себя царьками. Ни перед кем и ни за что не отвечали. А тут
вдруг предстать перед Грозным. Во многом совесть их была не чиста. С
боязнью они думали: "Сохрани, господи, как бы до нашего тайного не
дознался царь!".
После долгих споров решили ехать вместе. Яков горько усмехнулся и
сказал:
- Класть головы, так купно...
Долго, томительно долго тянулась дорога в Александровскую слободу меж
зеленых холмов и перелесков. По дороге шло оживленное движение: скакали
вершники с привязанными к седлам метлами и собачьими головами; опричники
держались с независимым видом. Тянулись громоздкие рыдваны, в которых
ехали бояре на поклон к царю. И, о радость! Навстречу верхом, в окружении
молодых дворян, вдруг выехал Годунов. Строгановы мигом выскочили из
колымаги и бросились вперед с распростертыми объятиями.
- Борис Федорович, милый ты наш, заступник! - весело возопили
челобитчики.
Годунов легко спрыгнул с коня, пружинистой походкой подошел к
Строгановым, приветливо облобызался с ними:
- А я с великим государем имел счастье говорить о сибирских урядах.
На вас указал батюшке. Приспела, давно приспела пора укоротить руки
хану!..
Сразу на душе полегчало, и уже иным, веселым, показался братьям
окружающий мир...
И в самом деле, царь принял Строгановых милостливо, пригласил к столу
и много шутил, а после обеда старшего брата Якова пожаловал игрой в
шахматы. Пользуясь случаем, тот рассказал о нападении татар на Чусовской
городок. И вышло так, что он такой храбрый и умный! Иван Васильевич
невольно залюбовался его дородной фигурой.
- Ишь, как раздобрел и вошел в силу на вольных хлебах! - пошутил
Грозный.
- Ширь! - разведя руками, сочно ответил Строганов, и перед глазами
царя на самом деле распахнулась ширь и необъятные края.
- И пусть эта ширь будет русской до скончания века. А наши холопы
этой дорожкой пойдут встречь солнца и настроят городков, сел, струги по
рекам пустят, пашню подымут. А пока... - Иван Васильевич подался вперед и,
протянув костлявую руку к фигуре, вдруг перескочил конем через свободное
поле и сказал сердито: - Что ж ты, не видишь, Яков? Мат королю!
Строганов виновато опустил голову и тихо отетил:
- Не моему уму состязаться в столь мудрой игре...
- Истинно, игра мудрая, учит многому, - согласился царь. - Все время
мысли направляй на то, как исподволь подготовить разящий удар, подобный
молнии!
Яков залюбовался тонко, ажурно вырезанными шахматными фигурами.
- Узнаешь? - улыбнулся Грозный. - Это поморское мастерство. Никто
лучше не режет по кости. Глянь, как дивно вырезана конская голова!
Непревзойденные умельцы - холмогорские косторезы! - с гордостью заметил
Грозный. - Ну, на сегодня хватит... Недомогаю ныне, пора и на покой.
Когда Строгановы, уходя, низко поклонились государю, он посоветовал:
- Вы к думному дьяку толкнитесь... Он уже знает, ведом ему мой
замысел...
Два месяца Строгановы прожили в Москве и в Александровской слободе,
не раз бывали во дворце царя. Наконец, в конце мая Висковатов вручил им
жалованную грамоту.
В этой царской грамоте Строгановым отводились новые земли не только
на самом Камне, но и за ним, в сибирской стороне. Дивно братьям было
читать такие строки: жалованы им земли "по обе стороны Тобола реки и по
рекам и по озерам и до вершин".
На прощанье Иван Васильевич сказал Строгановым:
- Не отступайте перед сибирским салтаном! Земли наши, и дарю вам.
Ставьте городки и острожки, собирайте охочих людей - и остяков, и вогулич,
и югричь, и самоедь - и со своими наемными казаками и с народом своим
посылайте воевать и в полон сибирцев имати, и в дань за нас приводить.
Братья упали в ноги Грозному:
- Спасибо, милостливый отец наш...
Вернувшись на подворье, Строгановы позвали писца Мулдышку и наказали
ему прочесть громогласно царскую грамоту. И писец до пота и хрипоты много
раз вычитывал особо понравившиеся хозяевам места грамоты. Он нараспев
произносил:
- "Также есми Якова и Григория пожаловал: на Иртыше и на Оке и на
иных реках, где пригодица, для береженья и охотчим на опочив крепости
поделать и сторожей с вогняным нарядом держати. И из крепости рыба и зверь
ловити безоброчно".
Было в той грамоте особое царское указание, и его зачитал Мулдышка:
- "А которые будут и поворовали, а ныне похотят нам прямить и правду
всю покажут, и вы б им велели говорити и приказывати наше слово, что мы их
пожалуем, пени им отдадим, да и во всем им полегчим, а они бы нам тем
правду свою показали, чтоб своими головами собрався, с охочими ходили
вместе воевати наших изменников"...
Уразумев до буквочки смысл грамоты, старший брат сказал младшему:
- Умен царь, не глуп и думный дьяк. Так, думается мне, и Строгановым
не выходит быть полуумками...
- Вот верно сказано! - обрадовался младший. - Твоими устами, братец,
да мед пить!
На полях в Ярославщине колосилась рожь, когда камские владетили
выехали в свои вотчины. Дорога тянулась долго, а мысль была одна - как бы
укрепиться на сибирской земле. Но кто поможет этому делу и откуда звать
охочих людей?
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. У СТРОГАНОВЫХ
1
Зима встретила волжскую повольницу на Каме. Дикие леса, пустынно
кругом, мороз сковал быструю речную струю так скоро и внезапно, - одним
могучим дыханием - что казаки еле успели отвести струги в затон подле
безлюдного островка, одетого косматым ельником. Наскоро вырыли глубокие
землянки, и закурился синий дымок над чащобой. Посыпал густой снег, и все
уснуло под пушистым парчовым одеялом. Уснула Кама, впали в забытье в
речных омутах осетры, залегли в долгую спячку звери. Мороз стал хозяином
прикамского приволья: рвал старые дуплистые деревья, убивал птицу на лету,
выжимал из полыньи туманы, обжигал дыхание людей.
Но в белой безмолвной пустыне шла своя скрытая жизнь, которую не мог
прервать и жестокий холод. Стаями бегали оголодавшие волки, на остров
забегали лоси, в ельнике спасались зайчишки, и много мелкого зверья
ютилось под буреломом, в ямах, под корневищами. Жилось казакам глухо, но
сытно. Ловили рыбу, били зверя, ставили ловушки с наговорным словом.
Ходили на медведей, - поднимали с теплых берлог и вступали в единоборство.
Казак Колесо на левую руку накрутил лохмотье, в правой - острый нож, и
вышел на рассерженного зверя. Долго они кружили по снегу. Медведище ревел
на всю лесную глухомань, а человек проворно увертывался, пока не всадил
ему нож в самое сердце. Казаки и те дивились смелости товарища, - медведь
оказался неимоверно велик, вчетвером еле дотащили на санках до зимовья...
Ели досыта, - выручали волжские запасы: и хлебушко, и меды, и крупа.
Но и сытость не спасала от тяжелой тоски, которая томила все длинные
зимние ночи, терзала в короткие мутные дни. И часто хотелось подвывать
метели, выскочить из землянки и бежать, бежать вместе с поземкой до
последних сил...
Днепровский казак Бочкарь до полуночи охал, кряхтел, ворочался, а в
самую глухомань, когда за дверью выл и бесновался буран, вскочил с нар и
выбежал в черную бездну. Так и пропал с той поры.
"Это худо, когда человека морок подстерегает", - подумал поп Савва и
предложил казакам:
- Ночи темны, глухи, айда сказки да бывальщины рассказывать!
- Дело! - одобрил Ермак.
И ночь сразу посветлела, и короче стала. Под завыванье хлещущей вьюги
сколько сказов и бывальщин пересказали! В землянке посредине горит,
краснеет камелек, а вокруг него бородатые, лохматые люди тесно сбились,
жарко дышат и боятся упустить хотя бы словечко. У иных рты раскрыты, у
других глаза блестят, - мысли унеслись далеко от заваленного сугробами
пустынного острова. Сказку сошлись послушать все.
Днепровские казаки ходили и в Литву, и к ляхам, и в Венгрию. Донские
и в Крыму побывали, и в Туретчине, и в Астрахани. Были и такие, которых в
Кафе продали рабами в жаркие страны, и видели они Египет и Нил-реку,
другие отстрадали свое в Алжире, горевали и в Персии, в Бухаре, и так
крепок дух человеческий, что не сломили его ни рабство, ни унижения, ни
голод, ни горе, - нашли силы, хитрость, уловки и сбежали в свою землю. И
теперь под треск огонька в камельке рассказывали о пережитом, а сами
улыбались минувшему, будто все как в сказке промелькнуло.
Казаки слушали затаив дыхание.
Чего только не видел гулевой народ!
Сказка укоротила зиму. Во второй половине марта, в ясный день
ростепели, когда деревья оделись дымкой тумана, на дикий остров наехал
строгановский приказчик Петрован. Добрался он до казачьего зимовья не с
пустыми руками: за ним обоз пришел со свежим хлебом, с толокном и солью.
Дозорные казаки задержали приезжего, пытали:
- Купец?
- Посланец, - деловито ответил Петрован и шевельнул широкими плечами,
- драться и я мастак, да не за тем торопился. Мое слово к Ермаку-атаману.
Привели его в обширную землянку. На скамье, опустив голову, в
раздумье сидел атаман. В кучерявой бороде мелькали серебряные струйки. По
росту под стать Петровану - высок и статен. "Ермак!" - догадался
строгановский посланец, откашлялся и низко поклонился батьке:
- Хозяин грамотку велел тебе передать, - Петрован достал свиток и
положил перед атаманом.
Ермак повел веселым, пронзительным взглядом.
- Будь гостем, коли так! - показал на скамью атаман. - Садись!
Грузен Петрован, а в дубленой желтой шубе кажется еще грузнее. Сел,
огляделся, увидел в углу образ Миколы Мирликийского, - скинул заячью
шапку, разгладил бороду.
Петрована накормили рыбной ухой, напоили медами. Он освоился и
сказал:
- Сытно живете, за зиму отоспались, как медведи в берлогах, а баб
что-то не видно! - приказчик осклабился в приторной улыбке, но сейчас же
притих и стал скромен.
Ермак нахмурил брови, ответил строго:
- Тут народ крепкий, отчаянный. Попади сюда женка, перережутся. Мы -
воины, у нас - лыцарство. Никого не неволим: захотел миловаться с
хозяюшкой, уходи от нас!..
На камском яру, где стаял пухлый снег, сошелся казачий круг.
Повольники спорили:
- Неужто к купцам в сторожа пойдем?
- Может, нас продали атаманы?
- Дубина стоеросовая, кому ты нужен?
Солнце пригревало обмякшие талы, горбы землянок. Заголубела даль. Лед
на Каме посинел, у закрайков покрылся водой. Теплынь. Казак Ильин
потянулся, до хруста в костях, и зачастил каблуками:
Через сад, через сад,
Через зелен виноград
Гуси, лебеди летали,
Чисто серебро роняли...
Ноги сами пошли в пляс:
- Эх, и впрямь скоро-скоро тронется ледок и на Каме! Скоро-скоро
полетят гуси-лебеди!.. Веселись, душа!..
В шумную толпу вошел Ермак и зычно крикнул:
- Браты, думу думать, как быть?..
- Читай грамоту, что пишут Строгановы!
Вперед вышел Савва со свертком в руках. Развернул его и стал громко
оглашать зазывное письмо.
Писали Строгановы:
- "Имеем крепости и земли, но мало дружины..."
- Нас купить в холопство удумал! - выкрикнул задиристый голос из
толпы.
- Казака не похолопишь! - строго перебил Ермак. - Казак - вольная
птица. Идет туда, куда сердце зовет!
- Истинно так, батька! - хором согласились повольники. - Читай дале,
Савва!
Поп зачитал:
- "С Тобола реки приходил с мурзами и уланами султан Маметкул, дороги
на нашу русскую сторону проведывал..."
- И тут басурмане русскому человеку не дают благостно трудиться!
Батько, переведаемся с ними силой!
- Коли идти в строгановские городки, то одно и манит, - оберегать
рубежи русские, отстоять поселянина от страшного татарского полона! -
отозвался Ермак. - Дале чти, Савва!
Поп огласил посулы:
- "Всем по штанам"...
И круг казачий, как "отче наш", громко повторял за попом:
- Всем по штанам...
- Крупа...
- Порох...
- "И вина две бочки по пятьдесят ведер!"
- Гей-гуляй, казаки! - весело заорал Брязга: - Идем во строгановские
городки!
- Идем!..
Ермак поднялся на камень, махнул рукой:
- То верно: пить веселие Руси, но не за тем идем в камскую
сторонушку. Думу думайте, казаки!
- Все думано-передумано, батько! - выступил вперед казак Ильин. -
Куда по внешней воде бежать? В Казани царев воевода Мурашкин поджидает. А
для чего поджидает, всем ведомо...
Гулебщики орали, старались перекричать друг друга. И дивно было
строгановскому приказчику Петровану: чем только держится эта буйная
ватага? Когда повольники в азарте хватались за ножи, приказчик бледнел,
незаметно крестился: "Свят, свят, пронеси, господи! Что за вертеп
разбойничий".
Но тут опять поднял руку Ермак:
- Будя! Поспорили всласть. Хватит! Слушай мое слово, товариство.
Плыть надо в Чусовские городки!
- Плыть, плыть! - в один голос закричали казаки. - Только Кама
колыхнется, и мы тронемся!
Петрован невольно залюбовался Ермаком. Стоял атаман среди буянов
спокойный, уверенный и грозный. Кремень человек! Поведет бровями, отрежет
слово, и вся дружина тянет за ним. "Силен, силен, батько!" - похвалил
приказчик и, подойдя к атаману, поклонился:
- Привез я бочку меда стоялого, пусть казачки пьют и радуются!
- Слышал, Матвейко? - крикнул Мещеряку Ермак: - Кати сюда, пусть на
радостях погуляет лыцарство. - И, повернувшись в сторону Иванки Кольцо,
наказал: - Дозоры на дорогах выставить!
Выкатили на круг бочку с крепким медом, ударили ковш о ковш:
- Братцы, полощи горло!
И пошли ковши вкруговую. Повеселели казаки, взвились песни к
весеннему небу.
- Эй, жги-гуляй!..
Во-время уехал Петрован в Чусовские городки. Три дня спустя подули
теплые ветры, зацвела верба, налетели грачи ладить гнезда. В лесу, на
елани, на солнечном угреве резвились пушистые лисята. Закат был ясный,
тихий. И лед на реке еще недавно лежал плотный и толстый, а сегодня
разбух, образовались полыньи и в них отражался багряный закат. В полночь
раздался грохот, будто из пушек палили. Казаки выбежали из грязных,
прокопченых землянок и устремились на берег.
- Тронулась! Пошла, родимая!
Над Камой лежала густая тьма; с гулом рвались льдины, налезали одна
на другую, ломались с треском. Ермак стоял на яру, вглядывался в темь и
радовался:
- Гуляй, Камушка! В час добрый! За работу, браты!
На берегу запылали костры. Казаки, спасая струги, тащили их на берег.
Застучали топоры, запахло кипящей смолой. С песней, с веселым словом
ладили струги. Кормщик Пимен покрикивал:
- По-хозяйски конопатить, щедро смоли! По вешней да широкой воде
поплывем, детушки!
В четыре дня отгремели льды на Каме, хлынули буйные воды, - начался
паводок. Озорной и могучий, он срывал высокие яры, подмывал корневища
вековых лесин, и те шумно падали в бешеную кипень, уносило их - бог весть
куда. Глядь, и на остров хлынули валы, да опоздали: казаки успели
забраться в струги и, лихо ударяя веслами, поплыли наперекор струе...
С полудня ветры принесли тепло, на деревьях и кустах зазеленели
набухшие почки. И высоко-высоко в небе, гонимые тоской по родному
гнездовью, летели стаи лебедей и на теплую землю роняли волнующие клики:
"Клип-анг, клип-анг!".
Следом за ними торопилась весна. Она пришла не крадучись, не таясь,
как щедрая хозяйка, полной пригоршней сыпала на Каму, на землю, на
глинистые яры горячие золотые лучи... Вчера еще синели сугробы, а сегодня
она растопила их, согрела землю, напоила ее досыта дождем, одела леса в
зеленые шумные наряды и расцветила луга и долины пахучими травами и
цветами.
По камской воде далеко и звонко разносилась древняя казачья песня:
Вниз по матушке, по Волге,
По широкой, славной долгой,
Поднималась мать-погода,
Погодушка не малая,
Не малая, валовая...
Июльский день занялся жар-цветом. Вспыхнули и заиграли церковные
луковичные главки на тонких шейках. Чешуйчатые крыши засеребрились на
солнце. И сразу перед изумленными казаками на горе встал городок-крепость,
обнесенный бревенчатым тыном, окопанный валами и рвом. По углам городка
поднимались сторожевые башни, а на них звонко перекликались дозорные:
- Славен Орел-городок!
- Славен Чусовской!
- Славны соли Камские!
Все было так, как в московском Кремле: это любо Строгановым!
Однако за тынами совсем по-деревенски лаяли охрипшие псы и было
слышно, как у колодца ругались бабы-водоноски. Над высокими рублеными
избами к синему небу тянулись дымки. Ворота в городок были распахнуты
настежь. Под кровелькой над воротами висел потемневший образ Николая
угодника, а на башне, над въездом, на крытом балкончике расхаживал сторож.
Впереди на земляных раскатах стояли две пушки, а подле них лежали горкой
каменные ядра. В темных ямках алели раскаленные угли - калили
...Закладка в соц.сетях
