Жанр: История
Ермак
...а голубоватыми хлопьями. Ямщик из
озорства щелкнет кнутом по веткам, и они колышатся, щедро осыпают нежными
мягкими снежинками. В полдень в чащобу вдруг прорвется солнечный луч, на
мгновение ослепит, невольно зажмуришь глаза, а когда откроешь их, то
особенно радостно загориться, заиграет яркими красками чистый снег. У
Митьки от этого сердце трепещет, глубоко в душу проникает горячее
неизбывное чувство любви к родной земле.
"Русь, отецкая земля, до чего же ты мила!" - восторженно думал он,
сияя синими глазами...
Далек, далек путь! Он бежал на Каму, мимо Чердыни, вверх по Вишере,
там пришлось перевалить Камень - скалистые горы со щетиной хвойных лесов,
и дальше на Лозьву-реку, а еще дальше - на Тавду многоводную, а там и
Тобол...
Татары повеселели в сибирском краю. Пересели на коней - негоже
по-московитски ехать. Вся жизнь прошла в седле, стыдно показать себя хилым
и слабым...
Над Иртышом нависли высокие яры. Показывая на один крутой холм, на
котором белели башенки и острыми иглами вонзались в серое небо минареты,
бек Тагинь сказал:
- Вон Искер - обиталище мудрейшего из ханов!
Куров с тоской оглядел холмы, широкую долину Иртыша, по которой с
завыванием стлалась колкая поземка, подумал: "Март на исходе. На Руси,
чай, гомонят вешние воды и с полудня тянут в родные палестины перелетные
птицы: гуси, лебеди, журавушки!.. А тут еще студено и спирает дыхание от
морозного ветра!"
Однако московский посол поклонился беку:
- Мудрые не сторонятся Москвы! Заодно с ней...
Татарин прищурил глаза и пытливо посмотрел на Курова:
- Могуча Русь, Кучум узнает, кто друг Едигера, будет осторожен, как
лиса, - наконец высказался он.
Искер - стан хана Едигера - встал перед путниками вдруг, когда
поднялись в гору Алафейскую. Насыпные валы, деревянные стены и башни, за
которыми высились мечети, глинобитные дома. Но добираться до ханского
городища пришлось узкими, кривыми улочками, среди скопища мазанок,
землянок, хибар, которые, словно навозные кучи, раскиданы были на склонах
гор. Навстречу выехала ватажка татарских всадников в рысьих шапках. Она
окружила прибывших; для почета пускали стрелы, сопровождая их полет
выкриками. По улице, перезванивая бубенцами, шел верблюжий караван с
кладью. Завидя бека Тагиня, карамбаши приложил руку сначала ко лбу, а
затем к сердцу, и, кланяясь, закричал приветствие. Но бек с невозмутимым
лицом проехал мимо. Из переулков набежали толпы оборванных ребятишек с
криками:
- Московит, московит!..
И тут Митька Куров не утерпел, заговорил с ними по-татарски.
Черномазые лица мальчуганов засияли от восторга.
Вот и площадь, над которой разносился рев верблюдов, конское ржание и
собачий лай. Прямо на земле лежит кладь - горки мягкой рухляди, овечьих
шкур, мешки с мороженой рыбой.
- Ясак привезли хану, - похвастался молодой бек. - Со всех концов
наехали.
- Велик ли ясак? - полюбопытствовал Куров.
- Три головы со ста голов скота для васюганцев, пять соболей от
каждого вогулича, остяка. Рыба от промыслов. Купцы дают подать одну
тридцатую с серебра, шелка и хлеба; одну девятую с вина. Кузнецы,
каменщики, сапожники, седельщики, оружейники - все, все несут подать.
Много, ой как много хану дают всего! Только шаманы и муллы не дают подати.
Они берут от черной кости и хану ничего не несут...
"И тут попы вольготно живут!" - насмешливо подумал московский
посол...
Московских гостей неделю продержали в теплой войлочной юрте,
дозволяли ходить по городищу, и Куров многое узнал, о чем не ведали в
Москве, в Посольском приказе. Прежде всего стало ясно, что все Сибирское
царство представляет собою лоскутное государство. Отдельные городки только
для видимости признавали власть хана Едигера. Рядом существовали Тюменское
ханство, Аттика-городок с мурзой во главе. На Вагае стоял городок князя
Бегиша. Только татарские волости и кочевники по Исети и Тоболу, да ближние
северные народцы платили ясак. Власть Едигера была призрачна и ненадежна.
Курову не терпелось приступить к делу, но ханский думчий Карача, держась
заносчиво, говорил одно и то же:
- Всесветлый и могущественный хан занят большими делами очень
огорчен, что некогда ему побеседовать с московским послом.
Однако по глазам этого хитреца Куров догадывался: Едигер весьма
недоволен приездом русских счетчиков. Стало известно, что хан все дни
проводил в гареме, где ссорил и мирил жен и наложниц. Полонянка из
Пермской земли Параша Бармина прислуживала ханше и тайком наведывалась к
землякам. В синих шальварах и зеленом бешмете, с косами, в которые были
вплетены серебряные монеты, она очень походила на татарку. Только говорок
и простодушное русское лицо с открытыми светлыми глазами выдавали в ней
русскую. Она торопливо шептала Курову:
- Не верьте Караче, никому не верьте: ни бекам, ни самому хану.
Собираются они обмануть Русь. Оттянуть ясак...
Митьке нравилась ее смелость. Не скрываясь, он спросил полонянку:
- Ради чего стараешься, милая?
- Как ради чего! - удивленно воскликнула она. - Ради родной
сторонушки.
- А что она тебе дала? Небось, холопка Строганова?
- Холопка была, - подтвердила Параша.
- Ну, вот видишь! - вкрадчиво сказал Митька. - Чего печаловаться?
Гляди, тут и березки, и реченька есть!
- Березыньки, да не те, да не наши - мягкие и теплые. И река -
темная, студеная, не наша Кама! Не милы они моему сердцу! - упорствовала
на своем девушка. - И как тебе не соромно такие речи вести?
Куров улыбнулся и сказал:
- Вижу, что не стеряла ты тут свою душу! Наш человек, и на том тебе
спасибо! Вот, возьми! - протянул он ей деньгу. - Сгодится.
Параша вспыхнула от гнева, сильным рывком отвела руку московского
приказного:
- Не будь ты свой, русский, я тебе бы в очи плюнула! - она сердито
повела плечами и быстро удалилась из юрты.
Митька весело переглянулся с молодыми счетчиками.
- Огонь девка! - похвалил он. - Такая и в неволе не затеряется...
Наконец, к московским посланцам явился бек Тагинь. Он уселся на
ковер, сложив под себя ноги, долго молчал и теребил клочковатую бороденку.
После глубокого раздумья бек тяжело вздохнул.
- О чем печалишься? - учтиво спросил Куров. - Аль беда какая?
- Очень большой беда: шибанский царевич Кучум разоряет в степи
татарские улусы. Ай-яй! - горестно покачал головой старик. - Хан горюет,
чем ясак Москве платить будем? У кого брать соболь станем? Ай-яй...
Глаза лукавца юлили, боясь встретиться с простодушным взглядом
русского.
"Ишь ты, как увертывается!" - недовольно подумал Куров и спросил:
- А ты скажи, милый, скоро нас хан примет? Ведь, кажись, не Москва
данница хана, а он...
- Верно, верно, - быстро согласился бек. - За тем и пришел: его
могущество, пресветлый хан Едигер выказал милость и приказал допустить к
себе...
В крови посла забурлил гнев. Ох, и показал бы он сейчас свою ухватку!
Однако Куров сдержался и поклонился беку:
- Мы готовы каждую минуту предстать перед его светлые ханские очи. -
Он по восточному обычаю стал льстиво восхвалять мудрость Едигера, о
котором якобы знает вся вселенная.
- Якши, чах якши! - оглаживая бороду, довольно улыбался бек...
Хан Едигер принял московского посла и его товарищей в белой юрте, над
которой по ветру развевался белоснежный лошадиный хвост - символ вольной
степной жизни. Послам предоставили добрых коней, и ханские рабы повели их
под уздцы по улице. Сбежавшиеся татары кричали:
- Русс, русс, зачем сюда ходил?..
Не особенно приветливы были взгляды подданных Едигера.
У шатра посольство задержали и приказали сойти с лошадей. Бек Тагинь,
взяв под руку Курова, сказал ему:
- Хан - великий человек, ему подобают почести. Ты и они, - указал он
на счетчиков, - переступив порог убежища моего повелителя, упадете ниц и
выслушаете его волю!
Куров горделиво выпрямился и смерил бека холодным, уничтожающим
взглядом:
- Ты стар, добрый Тагинь, а то бы я молвил тебе словечко! - твердо
сказал Куров. - Я тут доверенный моего государя и не приличествует мне
ронять его достоинство. Николи этого не будет, запомни, милый!
- Ай-яй! - с деланно-горестным видом закачал головой Тагинь. - Что я
буду делать, что скажу своему великому хану?
- А вот что поведай ему, - смело предложил посол: - Скажи ему: Русь
это солнце, а хан - месяц ясный. И кому подобает кланяться в ноги,
солнышку ли, аль золотому месяцу? Вот и пойми...
По решительному виду русского бек догадался, что тот будет
упорствовать на своем, но все же продолжал уговаривать:
- В каждом царстве свой обычай, а ты в чужом царстве. Так и слушайся
нашего порядка, а то хана раззлобишь, а в неистовстве он гневен...
- Я не пужливый, меня этим не возьмешь! - строго ответил Куров. - И я
ноне не в чужом царстве, а в подвластном Москве...
Старик посерел от гнева, но не выдал своих чувств, вздохнул и
отвернулся:
- Что ж, если так, то входи, гость будешь...
Хан сидел на подобии трона - помосте на золоченых низеньких ножках,
покрытом парчой, на взбитых подушках в малиновых наволочках, а по бокам
его застыли два рослых телохранителя с кривыми саблями на плечах. Войдя,
московский посол одним взглядом охватил внутреннее убранство огромного
шатра: потолок, украшенный раззолоченным шелком, серебристые узоры на
малиновом бархате ханской одежды, золотые курильницы, распространявшие
сладковатый аромат. Стены из белого войлока украшены оружием, уздечками,
чучелами птиц...
"Все сие ни к чему, - быстро определил положение Куров. - Николи,
видать, хан не пользуется ни сим оружием, ни луками. Не до охоты ему!"
Перед послом сидел обрюзгший пожилой монгол с редкими обвислыми
усами. На руках хана сверкали драгоценные перстни, в левом ухе
покачивалась золотая серьга. Митька Куров чинно поклонился Едигеру. Хан
поднял на посла заспанные глаза и спросил:
- Здорово ли живет наш брат, московский государь?
- Подобру-поздорову, и о том велел и мне прознать, о твоем здоровье,
хан...
- Хвала аллаху, болезни миновали ханов! - надменно ответил Едигер. -
Чем пожаловал нас московский царь?
Посол встрепенулся, лицо его стало торжественным. Он переглянулся со
счетчиком, и тот подал ему футляр с царской грамотой.
- Удостоил меня наш великий государь и великий князь всея Руси
передать твоему ханскому величеству. - Куров сдержанно поклонился и вручил
хану свиток. Едигер прижал его к груди, воскликнул:
- Я давно поджидал вести от моего брата!
- Дозволь, мудрый хан, проехать по улусам, - поклонился Куров.
У ног Едигера сидел старик с козлиной бородкой, с темными
непроницаемыми глазами. Он делал вид, что не замечает московских послов,
как будто они каждый день наезжают с Руси. Но уши царедворца были
насторожены, он не пропускал ни одного слова. Показывая на мурзака с
бесстрастным лицом, хан ответил:
- Мой Карача напишет вам ярлык на странствование по всей Сибири, но и
сам будет охранять вас. Ох, беспокойство, - из степи часто набегают
всадники моего врага! - вздохнул хан и горестно закрыл глаза.
- Но твоя мудрость и воины, великий повелитель, разрушат все козни
врагов нашего царства! - напыщенно отозвался Карача. - Воля твоя - закон;
я повезу и пусть узнают, сколько у нас черных людей, могущих платить ясак.
- Хорошо! - открыл усталые глаза Едигер. Он зашевелил пальцами, и
камни в перстнях засверкали синими искрами. - Делай свое дело, Карача...
Бек Тагинь незаметно потянул посла за рукав, давая понять, что хан
утомился от государственных дел. Куров степенно склонил голову и
решительно сказал по-татарски:
- Живи много лет, высокородный и умнейший из князей. Прикажи, светлый
хан, не только переписать повинных платить ясак, но повели сборщикам и
собрать рухлядь...
Едигер молчаливо покачал головой.
Московские посланцы, пятясь к выходу, как того требовал татарский
этикет, вышли из ханской юрты.
- Видел величие и мудрость его? - заискивающе спросил Курова бек.
- Николи до этого не доводилось видеть такого величия, - ответил
посол. - Ершист юркий думчий при нем!
Тагинь понял последние слова, как одобрение, и все тонкие морщинки
его лица собрались в признательную улыбку.
- Якши, якши, - потирая худенькие ладошки, поблагодарил он.
А Митька неодобрительно подумал о Едигере: "Здоров как бык, и салом
заплыл. Самомнитель! Нахвальщик! Каждое свое слово повелевает считать
мудростью. А дни все проспал в гареме... Ох, гляди, толстобрюхий, как бы
тебя не обскакал царевич Кучумка, тот, видать, не дремлет"...
Своих мыслей, однако, Куров ниому не доверил, даже московским
счетчикам.
Посол Митька Куров и его товарищи больше года прожили в сибирской
земле. Они разъежали по улусам, переписывая черных людей. Карача изредка
сопровождал их, но приказные хорошо понимали: мурза отъедет, но русских
сторожат сотни глаз. Нигде московские люди не видели такой страшной
бедности, как в татарских улусах. Женщина грязны, ребята оборваны, а
мужикам все было безразлично. Они целыми днями пили кумыс и рады были
любому случаю, чтобы зарезать последнего барашка и самим в первый черед
набить свое голодное брюхо.
Давно уже отшумели талые воды и березовые рощи оделись зеленой
листвой, а обширные земли сибирские лежали нетронутыми. Куда бы ни
устремлял свой пытливый взор Куров, нигде не видел он пашен и садов. В эту
пору на Руси давно пахарь поднял нивы и засеял зерном, а сады охвачены
пышным цветением. Не то было здесь. По степям бродили отары овец и
нагуливались косяки коней.
Куров вздохнул, глаза его подернулись грустью.
- Отчего опечалился? - спросил его сборщик.
- Как тут не кручиниться, - упавшим голосом ответил посол. - У нас
ноне Троицын день, березки девки завивают, венки на струю речную пускают -
загадывают о своем девичьем счастье. А тут не запоешь! Даже птица, когда
улетает на зиму в чужие края, не поет там и птенцов не выводит...
Татары занимались конскими потехами - скачками, а иные о камни
оттачивали наконечники длинных стрел с красным оперением.
- И кого готовятся бить? Что-то не слышно о Кучумке.
Русские побывали в ишимских степях, добирались до Барабы, но нигде не
слышали о набегах шибанского царевича. Словно в воду он канул. Значит,
стрелы точат на кого-то другого? От улуса к улусу волчьими стайками
проносились ватажки конных татар. Злые в потных овчинных тулупах, в
войлочных малахаях, смуглолицые, косоглазые всадники что-то затевали.
Когда Куров вернулся в Кашлак, в сумерки к нему в юрту скользнула
ящеркой Параша.
- Ну, как живешь, птаха? - обрадовался ей посол.
Девушка раскраснелась, смущенно опустила густые ресницы:
- Ой, соскучилась, мамонька моя, как соскучилась! - стыдливо
призналась она.
- Да ты что, жениха во мне что ли ищешь? - насмешливо спросил Куров.
В глазах полонянки сверкнули слезинки обиды.
- О чем надумал! - горестно сказала она. - Ты уж в летах, да и на
Руси поди, женка и дети поджидают.
- Это верно, - подтвердил Митька. - Как они там без меня, родненькие?
- не скрывая тоски, вымолвил он.
- Выходит, по дому, по своему родному соскучил? - допытывалась
девушка.
- Ох, как соскучил, и слов нет передать! - признался Куров.
Полонянка оживилась:
- Вот видишь, значит, не ошиблась я в твоем сердце. Доброе оно!
Тревожная мысль блеснула в голове посла:
- Уж не бежать ли на Русь собралась? Моей помощи ждешь? - нахмурился
он и замолчал. Это нисколько не обескуражило девушку. Она тряхнула
головой, отчего нежный звон пошел по юрте, - забряцали серебрянные
монетки, вплетенные в косы.
- Я птахой улетела бы к дому! Но не о том пришла просить тебя,
родимый, - горячо заговорила она. - Аль я не понимаю, в каком ты сане в
татарскую землю ехал? Нельзя мне, горемычной, тень на послов наводить. Я о
другом хочу просить тебя...
- О чем же? - спросил он.
- Не бойся. О песне прошу тебя. Спой!
- Да ты что, сдурела? Сама что ли разучилась петь? - не в шутку
рассердился Куров.
- И петь могу, и плясать могу. И как еще голосисто!
- Что за притча тогда? - удивленно уставился в нее Куров.
- Петь по-русски мне не велено, - сдвинув брови, объяснила она. - А у
тебя в шатре запою, беду да подозрение наведу. Спой ты сам. До смертушки я
стосковалась по русской песне...
Посол долго ходил по мягким коврам: ему было неловко.
- Милый ты мой, батюшка, желанный ты мой гостюшка, пожалей ты меня,
утешь! - жалобно просила она.
Митька овладел собой, усадил девку напротив и запел. Вначале
неуверенно, а потом все громче и громче. Его приятный, ласкающий голос
брал за душу. Посол выводил:
Во Уральском, во дремучем лесу,
В своей дальней во заимушке...
Вспомнила Параша эту печальную песенку, затихла.
"И поет-то он наше русское сказание", - благодарно подумала она и
одарила Курова светлым взглядом.
Так они сидели и утешали друг друга, пока не раздался топот сотен
конских копыт.
- Кто это? - вскочив, спросил посол.
- Деренчи! - сердито сверкнув глазами, ответила девушка. - Ничего не
робят, ленивы, вот и собираются в набег на Русь. Все к думчему наезжают,
просят уговорить хана дать позволение. Карача рад этому, да хан не
велит... Берегись, батюшка, - зашептала полонянка. - Злобны они на тебя,
убьют часом в глухом месте...
Куров помрачнел.
- Это могут сделать, - согласился он. - А свалят вину на зверя...
Отстучали копыта татарских коней, затихло кругом. Над Искером выплыла
золотая ладья молодого месяца. Параша неслышно убралась из юрты. Было за
полночь, а Куров долго и беспокойно ворочался на пуховиках, вспоминая
неудачи счетчиков.
Везде, куда они приезжали, мурзаки жаловались:
- Люди есть, а ясак нет. Кучумка набегал, зорил всех...
Так и не могли собрать всей дани московские посланцы. Сборщики
доставили им семьсот соболей и били себя в грудь, крича:
- Последнее добыли. Кучумка царевич пограбил все...
Мягкую, легкую рухлядь бережно уложили в берестяные коробы. Берегли
это добро, без которого нельзя было возвращаться в Москву. Прошло лето,
рано наступила осень. Задули пронзительные ветры, срывая багряный наряд
лесов. Нахмурились ельники, и часто в темень к тынам Искера набегали
голодные волчьи стаи и противно, заунывно выли, - тревожа душу. Послы
только и ждали санного пути. Перед отъездом Куров побывал у Карачи. Думчий
встретил гостя с лаской, лебезил, униженно клялся, много раз спрашивал:
- Довольны ли русские? Не сердятся, что малы сборы? В другой раз
больше будет. Много, много соболи дадим! - обещал Карача.
Он усадил Курова рядом с собой на пышные подушки, крытые зеленым
шелком. Слуги принесли кумыс в золоченых чашах. Митька мельком взглянул на
отсвечивающий синью напиток, и ему стало не по себе. Однако он мужественно
выпил кумыс, утер бороду и похвалил:
- Татары толк в питье ведают. Кобылье молоко, сказывают, от многих
хворостей спасает.
Карача умильно посмотрел на посла.
- Верно, верно, - сказал он.
- Когда же грамоту хана изготовите, и кто в посольстве от Едигера
князя поедет?
- Посол уж избран - Боянда, большой мурза, - сказал думчий. - И
грамоту скоро хан скрепит. Коней дадим добрых...
Карача искательно смотрел Курову в глаза. "Чего это он по-песьи
глядит?" - подумал Куров и, взглянув на пальцы думчего, догадался. Да он
подарков ждет! Ах, жадюга ненасытная! Своих обобрал и гостей метит туда
же. Ну, и хапуга!"
Не дал Куров думчему подарков, и расстались они недовольные друг
другом.
Куров возвратился в Москву в ноябре 1556 года, а вместе с ним прибыл
едигеров посол мурза Боянда. Всю дорогу татарин отсыпался и молчал.
Грузный, заплывший жиром, он неимоверно много ел. Съев за один присест
молодого барашка, мурзак самодовольно разглаживал чрево.
- Мал-мало ел, - удовлетворенно сообщал он. - Теперь пить кумыс.
На Руси никто не доил кобылиц и не готовил этого напитка, считая его
греховным. Боянда с сожалением вздыхал:
- У нас лучше жить, без кумыса скучно...
Однако вместо кумыса татарин охотно и не в меру пил добрые русские
меды. Отяжелевший, охмелевший, он начинал хвастаться:
- Мой главный мурза - опора хану. В моих табунах тысячи коней, а в
отарах овец стольо, сколько звезд на небе. Велик аллах! Он послал мне все
это за праведную жизнь и верную службу хану...
Митька с презрением смотрел на татарина: "И куда у него столько
вмещается. Ну и прорва!"
Сытого мурзака укладывали кулем в возок и он погружался в сладкий сон
до нового яма. Одно соблюдал он свято: каждое утро, совершив омовение,
требовал слугу и проверял, цела ли шкатулка с ханской грамотой. Затем
мурзак неторопливо проверял кладь - соболей в коробах.
На московском подворье, куда Боянду устроили на постой, он об одном
скучал:
- Нет женок. С кем я буду забавляться? В Кашлаке у меня десять жен! -
он растопырил пальцы и, перебирая их, стал называть: Самый толстый, самый
старший Хатыча, потом Ханум, дальше Зулейка, Сумбека, Фатима, Алмаз,
Мачикатуна, Тана, Ак-Шанхы, Чичек, - и, ласково глядя на мизинец, Боянда
похвалился: - Это самый последний, самый молоденький и красивый Жамиль!
Ах, как пляшет она!
Пристав Посольского приказа Петька Шатунов развел руками:
- Ты поди ж, что на белом всете твориться!.. Да у тебя, милый, целый
курятник тамо... Куда нам! И от одной женки хватает свары на всю жизнь. -
Он отошел и брезгливо подумал: "Вот чем нехристи забавляются. Идолище
поганое, весь салом налит. Не морда, а целый курдюк!".
После недельного отдыха едигерова посла доставили в Посольский
приказ. Думный дьяк Висковатов принял сибирца учтиво, но строго. Боянда с
завистью смотрел на дорогой кафтан дьяка. Высокий парчовый
воротник-козырь, пристегнутый у затылка, переливался жемчугом. Борода
огромная, волнистая, и держится приказный с достоинством. Он усадил Боянду
на скамью и пытливо спросил:
- Что приключилось в царстве Сибирском? Обещал хан с черного человека
по соболю, а привез ты всего-навсего семьсот.
Напротив, на другой скамье, сидел Куров. На него и указал посол:
- Сам видел, нельзя собрать. Кучумка мешал...
Татарин раскрыл ларец и подал дьяку свиток:
- Читай, что пишет хан своему брату, царю Московии...
- Всея Руси, - резко перебил его Висковатов. - Величать нашего
великого государя положено полным титулом! - Шурша, он развернул грамоту,
писаную по-татарски, и, читая взором, переводил на русский.
Щеки думного дьяка багровели. Он сказал Курову:
- Вот что пишет хан! Печалуется на то, что их воевал шибанский
царевич, и людей якобы многих поймал, потому и соболей мало было добыто.
Так ли это?
Куров встал перед дьяком и с горячностью выпалил:
- Не так это! Я странствовал по земле хана и не слыхивал о царевиче
Кучуме. Дань сполна возможно было собрать и сюда прислать, да не похотели!
- Слышал? - пронзительно посмотрел на посла Висковатов. - Эту грамоту
я не посмею своему государю зачесть. Гневен будет! Что, вы шутковать
вздумали? Так у нас своих шутов не перевести. Аль мы нищие? Так нельзя
ладить дело государево! - дьяк круто повернулся от Боянды и грамоту ему не
вернул, а сказал Курову: - Отвези его на подворье, а государь Иван
Васильевич решит, как с ним быть!
Мурзак присмирел, склонил голову и покорно пошел за Митькой, когда
тот показал ему на дверь.
В тот же вечер Висковатов доложил Грозному о сибирских делах, ничего
не скрывая. Иван Васильевич воскликнул гневно:
- Вот как! Не в соболях тут дело, дьяче, а в покорстве Москве. Мягкой
рухлядью, хвала господу, мы не бедны. А вилянья не допущу. Назвался
горшком, полезай в печь...
Царь поступил круто, отдал распоряжение: "На сибирского посла опалу
положить, живот его поймати, а его за сторожи сидети"...
Посла Боянду посадили в острог, но корм наказали выдавать исправный.
Мурзак упал на колени и, потрясая руками, завопил:
- Заложник! Заложник!
- Не вопи! - прикрикнул на него тюремный страж: - Чего доброго,
накричишь грыжу, а я в ответе. Пристав, отвозивший едигерова посла в
заключение, усмехнулся и напомнил Боянде давний разговор:
- Вот тебе самый молоденький и самый красивый Жамиль! Как же она там
без тебя станет? Зачахнет, поди?
Огромное пузо мурзака заколыхалось и по толстым смуглым щекам
покатились слезы.
- О, Жамиль, моя бедная Жамиль!
- Ну, чего убиваешься? Ее другой петух-ерник подберет, помоложе
тебя...
Сибирец затих и угрюмо утер слезы.
Между тем Висковатов послал двух толковых служилых татар с царской
грамотой, в которой писалось хану Едигеру, чтобы "ея во всем перед ним,
государем, исправили".
Гонцы Девлет-Козя и Сабаня поседлали коней и без затей тронулись в
путь. Они любили странствовать; одно худо - пришли жестокие морозы и надо
было в метельные дни подолгу отсиживаться в деревнях.
В сильную сибирскую стужу они добрались в Искер, к Едигер-хану.
Послов окружили и стали допытыватся о судьбе Боянды. Узнав, что его держат
заложником, родственники мурзака стали собирать на выкуп, но татары
наотрез отказались от мурзы. Самая старшая и самая толстая жена Боянды -
Хатыча убивалась и лила слезы, а молоденькая улыбалась своему счастью.
Едигер-хан встревожился, служилых татар Девлет-Козю и Сабаню принял,
но разговаривать с ними не пожелал. Думчий взял у послов грамоту Грозного
и зачитал ее. Едигер посмотрел на Карачу, и тот сказал:
- Мы не только ясак даем, но и защиты у нашего брата московского ц
...Закладка в соц.сетях
