Жанр: История
Ермак
...оворя через толмача:
- Рады во всем угодить сестре нашей Елизавете, но что написано:
пристанища ж морские Печоры, да Изленди, да река Обь, и тому остатись
невозможно; те места в нашей отчине от тех мест, где приставают английские
гости, далеко, да и пристанищ в тех местах нет и приставать тут не
приходитца, а лише в тех местах ведутся соболи да кречеты. И только такие
дорогие товары, соболи и кречеты, пойдут в Аглицкую ж землю, и нашему
государству как бес того быти?
Посол пытался возразить, но думные дьяки дали понять ему, что с
государем не гоже так говорить, и он ушел от царя огорченный, чувствуя,
что московиты хитрят и ни под каким видом не допустят англичан в
полунощные страны.
Посол не ошибся. Иван Васильевич предвидел, чем может окончиться
проникновение иноземцев в северные воды.
В немецкой земле были опубликованы записки Штадена, который одно
время служил в Москве опричником. Он подробно описал свой план вторжения
немцев в северные земли Русского государства. Этот наглец цинично
расписывал, что немцы с малыми силами могут покорить Русь. Были известны в
Москве также замыслы Мерика и Мушерона, которые мечтали о занятии островов
Колгуева и Вайгач. Доносили также дозорщики в Посольский приказ, что
чужеземные корабли самовольно заходили в запретные русские воды. Все это
вселяло тревогу и заставляло царя держаться настороже. Этим и определялось
в большой мере отношение Грозного к сибирским ханам.
2
Царя Ивана Васильевича сильно тревожили происки иностранцев, особенно
англичан, в Сибири. Государю шел двадцать пятый год. Высокий, статный, с
пронзительными глазами, он находился в расцвете сил и ума. Ему ли -
победителю Казанского и Астраханского царств - отступать перед замыслами
врагов земли русской? Он решил раз и навсегда обезопасить восточные
границы от внезапных неприятельских вторжений. С этой целью в предгорьях
Каменного Пояса и водворены были Строгановы, которые обязывались укреплять
рубежи "для береженья от ногайских людей и иных орд". Энергичному,
деятельному царю казалось этого мало. Он решил настойчиво добиваться хотя
бы формального подчинения Сибири. Русь представляла громадную силу. После
занятия Казани и подчинения Астрахани могущество и слава Москвы были
велики. С этим считались не только на Западе, но и в соседних восточных
странах. Замысел Ивана Васильевича был глубок и обширен, требовалось
только выждать время для благожелательных переговоров с ханом Сибири. Царь
зорко следил за событиями, которые происходили за Каменным Поясом. В
обширных сибирских просторах, в татарском ханстве происходила
беспрестанная жестокая борьба между двумя владетельными родами: тайбугинов
и шибанидов.
Иван Васильевич подолгу сидел над рукописями, добытыми за высокую
цену у бухарских купцов. В них он стремился найти разгадку непримиримой
вражды ханских родов, чтобы в нужный момент приняться за осуществление
своих замыслов. Дьяк Посольского приказа Висковатов, неторопливый, но зато
вдумчивый, жадно ловил все нужные слухи и сведения о сибирской земле и в
сокровенных покоях обстоятельно докладывал их царю.
В кремлевской башне размещалась обширная и богатая библиотека царя. В
небольшой горенке, освещенной восковыми свечами, Иван Васильевич любил
созерцать манускрипты и списки с восточных преданий. Толмачи усердно
переводили с персидского, бухарского, татарского языков, и многое, дотоле
туманное и непонятное, становилось ясным.
В этой же тихой горенке, заваленной польскими, аглицкими и немецкими
книгами в желтых кожаных переплетах, слегка пахнувших тленом, а также
свитками греческого письма, пергаментами с индийскими и арабскими
сказаниями, царь любил потолковать с думным дьяком.
Иван Васильевич сидел в глубоком кресле, неподалеку от изразцовой
печки, перед стрельчатым слюдяным окном. Висковатов по знаку царя
опустился на скамью и, не сводя глаз с государя, следил за каждым его
движением.
- У древнего восточного летописца вычитал я историю родословной
ханов, - заговорил царь. - У Чингиз-хана, могола, обильно пролившего
русскую кровь, имелось четыре корня - сына. Знаешь о том? - вскинул не
собеседника быстрые глаза Иван Васильевич.
Дьяк твердо ответил:
- Ведомо мне сие. Звали их так: Джучи, Джагатай, Угедей, инако
нарекают его летописцв Октаем, и последний - Тулай. И у каждого из них,
государь, своя судьба! - Висковатов с минуту помолчал, ожидая что
собеседник вступит в разговор, но Грозный качнул головой: ему хотелось
проверить себя, - не запутался ли он в родословии ханов?
- Потомки Джучи правили Золотой Ордой, - продолжал приказный. - Они
много бед и слез причинили Руси. А когда междуусобица царевичей раздробила
Золотую Орду, она положила начало новым царствам: Астраханскому, Крымскому
и Казанскому... От Джучи произошел Кучум, прадед коего был Шейбани-хан,
родной брат Бату-хана... Дознался я от купцов бухарских: шибанский царевич
Кучум - лихой всадник, и сердце у него воина. Простор ищет. А в степях на
Иртыше и Тоболе сидит Едигерхан. Точит противу него зубы молодой волк...
- Отколь взялся Тайбугин род? - заинтересовался Иван Васильевич.
- По-всякому сказывают об этом, государь, - в раздумье ответил дьяк.
- А летописцы в сказаниях иное поведали. Написано в древних преданиях,
будто Чингиз-хан после великого разорения Бухары убил татарского князя
Мамыка, а сына его послал в полунощные страны - дальний улус сборщиком
дани. И молодой князец - Мамыкин-сын отбыл в край вогуличей и остяков,
переписал их и обложил данью. Чтобы сии народы держать в повиновении,
тайбуга на крутом яру, при впадении Ишима в Иртыш, отстроил городище
Кизыл-туру. Осторожен и расчетлив был тайбуга: городище обнес тынами и
валами. И стал он править. От него пошел род тайбугинов. Привел он в
сибирскую сторону свои орды из татар и ногаев...
Грозный молчаливо слушал. Прикрыв глаза ладонью, он ярко представил
себе скачущих по степям диких всадников, смуглых и узкоглазых, привычных к
бешеной скачке. Русь знает эту страшную силу! С тугими луками, кривыми
ножами и арканами, прикрепленными к седлу, они тучей набегали на мирные
селения, предавали огню и крови всех малых и старых, после набега волоча
за собой несчастных полонян.
Для диких степняков не существовало преград: бурные реки они
переплывали на конях, в пустыне чувствовали себя, как дома. Жрали конину и
с наслаждением пили кобылье молоко.
- Ханы и беки не могут, яко псы, жить без грызни! Вельми алчны и
кровожадны! - вслух вымолвил Иван Васильевич.
- Ты правдивое поведал, государь, - учтиво сказал Висковатов. - Род
Тайбугин разъедают смуты и раздоры. Сколько крови!
Опять дьяк размеренно повел рассказ о распрях в царстве Сибирском. Из
безграничных ногайских степей примчался с тысячами смуглолицых всадников
хан Ибак и убил ишимского хана Мара. Но не долго радовался победитель,
выросло семя мести: внук Мара, злобный Махмет отплатил за смерть деда. Он
зарезал, как барана, Ибака и сам стал ханом. Ордынцы любят дымящуюся кровь
и подчинились головорезу. Восторжествовавший род Тайбугин поставил на реке
Иртыше, на горе, среди березовых рощ, свое городище Кашлак, или Искер.
Однако и отважный Махмет-хан не смог взять города Тюмени, вокруг которого
сложилось свое ханство.
Так жили и воевали друг друга, пуская кровь и разоряя улусы, ханы и
князья Тайбугина рода; каждый стремился быть старшим. Но вот настали
времена, когда над степями вновь поднялась грозовая туча. Внук убитого
Ибака, шибанский царевич Кучум - рослый и сильный наездник, смелый воин -
собрал вокруг себя новые орды и грозил Искеру.
- Сидят там на шатком троне два брата: хан Едигер и бек Булат. Дрожат
за свою жизнь и богатство, - сказал думный дьяк. - Дознался я от торговых
казанских татар о их неспокойной участи...
Царь встал, прошелся по горенке. От движения воздуха пламя свечей
заколебалось. Установилась глубокая тишина. Слышно было, как внизу, за
кремлевской стеной, раздавались тяжелые размеренные шаги караульного
стрельца. На башнях перекликались часовые:
- Славен град Москва!
- Славна Рязань!
- Славен Владимир-град...
За слюдяным оконцем - синяя ночь, мерцали звезды. Иван Васильевич
успокоился и сказал Висковатову:
- Мыслю я, дьяче, настал час подвести Сибирь под нашу длань!
- О том мною думано, государь.
- Мы примем челобитье хана Едигера, как то подобает, - намекнул царь
и внимательно посмотрел на Висковатова.
- Едигеру-хану одно в том спасенье - устрашить силою Москвы, -
ответил дьяк. - Отправлен с тем подсказом один татарин...
Глаза Ивана Васильевича радостно заблестели. Он снова встал с кресла,
прошелся по горенке, взглянул в слюдяное оконце. Звезды разгорелись ярче.
- Быть морозу! - сказал царь. - Для долгих странствий кованые
дорожки!
- Истинно так, государь! - встал и поклонился думный дьяк. - Дозволь
уйти...
Висковатов тихонько открыл окованную медью дверь и неслышно удалился.
Грозный подошел и развернул широкий свиток - карту. На ней, как
ветвистое дерево, нарисована Волга с притоками, обозначены городки и
крепостцы. Вправо с краю пергамента темными гривами шли Рифейские горы, по
русскому Каменный Пояс, а за ними умудренная рука вывела соболя и
веверицу. И больше ничего не значилось за Рифеями. "Ни иноземные, ни
русские космографы не ведают, что за ними! - устало нахмурился царь, но
сейчас же энергично встряхнул головой. - Ничего, скоро дознаемся"...
Он бережно свернул карту, уложил в футляр. Подошел к изразцовой
печке, спиной прислонился к ней и задумался. Никто в этот тихий час
раздумья не смел войти в горенку, даже согбенный седобородый книжник -
Назар-разумник, оберегавший драгоценные фолианты и манускрипты, до которых
был так ревнив Иван Васильевич.
В январе 1555 года по зимнему пути из далекой Сибири прибыли
долгожданные послы хана Едигера - знатные татарские беки. Ехали они через
Строгановские вотчины, где их усадили в крытые возки и под охраной
отправили в Москву. Все же послы вели за собой табун добрых коней, чтобы в
Подмосковье пересесть в седла и, как подобает знатным воинам, приехать
прямо в Кремль. Однако встретившие их подъячие и пристава из Посольского
приказа к царю послов не допустили, а отвезли на подворье для отдыха и
кормежки. Только на третий день думный дьяк Висковатов позвал беков
Едигера к себе в Приказ.
Перед Приказом был разметен снег, постланы дорогие бухарские ковры и
на высоком крыльце дежурили кряжистые бородатые стрельцы.
Послы прибыли на конях, одетые в шубы, крытые зеленой парчой, с
привязанными на боку татарскими саблями - клынчами. Они сидели важно в
дорогих седлах, перебирая уздечки, украшенные золотом и цветными
каменьями.
Старший посольства, темноглазый старичок бек, сухой с жилистой шеей,
недовольно поджал бритые сухие губы. "Бек Тагинь, его отец и дед говорили
только с ханами, а не с его челядинами! - надменно думал он. - Почему не
допускают к московскому князю?"
Но внешне старший посол сдерживался, стараясь скрыть волнение и
сохранить важность своей особы. Однако он довольно крякнул, когда
сбежавшие с крыльца Приказа пристава в малиновых однорядках учтиво помогли
ему слезть с лошади и под руки повели на крыльцо. За Тагин-беком с
замкнутыми бронзовыми лицами двинулись младшие беки.
Думный дьяк Висковатов в малиновой ферязи с пристегнутым высоким
опашнем, расшитым жемчугом, поразил посольство сановитостью, дородностью.
Но еще больше удивились послы, когда он низко поклонился им и приветливо
спросил по-татарски:
- Здорово ли ехали? Не было ли помех в пути? Хорошие ли корма были и
все ли с достойным почитанием встречали вас?
Бек Тагинь улыбнулся, лицо его посветлело.
- Якши, чах якши! - прижимая руки к сердцу, кланяясь, ответил посол.
Его холодные, умные глаза и реденькая бородка клином понравились думному
дьяку. "Мудр и в меру хитер старик", - быстро сообразил он и перешел к
дальнейшим расспросам:
- Как здравствует хан сибирский Едигер и брат его бек Булат. Оказана
мне нашим государем великая честь дознаться о здоровье их.
- Якши, чах якши! - снова повторил посол, и частые морщинки собрались
вокруг улыбающихся глаз. Он, в свою очередь, по велению хана, осведомился
о здоровье царя.
Долго, со всем осмотрением, дабы не уронить чести своих властителей,
думный дьяк и сибирские послы толковали о самых ненужных делах, маскируя
истинные замыслы. Висковатов - терпеливый и весьма обходительный - умел
всякими важностями обставлять прием беков. Наконец, беки поднялись с
ковров и, кланяясь, оповестили:
- Прибыли мы от мудрого хана Едигера и брата его бека Булата
оповестить о радостях их и поздоровать царя Руси на царствах Казанском и
Астраханском. Велика и сильна Русь!
Думный дьяк и подьячие отвечали единодушно:
- Рады то слышать от вас, послов разумного хана Сибири, который
печется денно и нощно о своем царстве.
Висковатов вздохнул и встретился взглядом с беком Тагинем. Старик
понял и властно крикнул юному татарину в нарядном бешмете и лисьем
малахае. Тот проворно передал сверток. Из него посол извлек грамоту и
развернул ее.
- Вот письма хана Едигера к старшему брату его, царю Ивану, - с
большой почтительностью оповестил бек Тагинь. Думный дьяк не менее
почтительно принял грамоту и торжественно объявил:
- Сию челобитную досточтимого хана Едигера доставлю великому государю
и оповещу вас о дальнейшем.
На том первый прием в Посольском приказе окончился. Послы отбыли на
подворье и стали ждать, а ждать им пришлось долго. Татарскую грамоту
подьячие перевели на русские словеса. Затем царь вызвал к себе Висковатова
и выслушал эту грамоту наедине. В ней писалось:
"Здороваем великого государя Руси на царствах Казанском и
Астраханском. Просит хан Едигер и его брат бек Булат и ото всей Сибирской
земли, чтобы государь их князей и всю землю Сибирскую взял под свое имя и
от сторон ото всех заступил и дань свою на них наложил и сборщикаа дани
своего прислал, кому дань собирать"...
Иван Васильевич остался доволен и послам хана Едигера устроил прием
во дворце. Когда пристава объявили об этом, бек Тагинь надел лучший
бешмет, подхваченный поясом с золотыми бляхами. На бритой голове татарина
бархатная тюбетейка, расшитая жемчугом. Сбоку кривой ятаган в ножнах,
крытых зеленой кожей. В мягких желтых сапогах с загнутыми носками он тихо
расхаживал по хоромам и повторял на разные лады: "Якши, чах якши!.."
Едигеровы послы въехали в Кремль на конях через Боровицкие ворота,
дивясь крепости прозрачной легкости зубчатых стен с бойницами и высоких
башен, крытых глазурью. Дворец поразил их обширностью и множеством
строений.
Не доезжая красного крыльца, татар попросили сойти с коней. Все беки
долго переговаривались со старшим послом Тагинем. Он сердито ворчал.
Однако окольничий строго сказал старому беку:
- Ты, умудренный жизнью князь, знаешь, что потребно чтить страны! Не
победителями сюда въехали, а данниками Pуси...
Татары поспешно слезли с коней и пешком добрались до красного
крыльца. И тут бек Тагинь заспорил с придворными, которые заставляли
послов снять оружие.
Татарин препирался с окольничими:
- Я к хану Едигеру хожу с клынчом, и к царю можно!
- К царю нельзя! - настаивал окольничий: - Клынч тут положи, никто
его не унесет! Не забудь, тут и аглицкие послы, из немецкой земли и других
царств наезжали, а воинские ратовища складывали. Обычай таков!
- Обычай, опять обычай! - проворчал бек Тагинь. На его лице появилось
выражение недовольства, холодные глаза сверкнули гневом.
"Сердится старый волк!" - подумал окольничий. Бек Тагинь первый
отвязал клынч в сафьяновой оправе, изукрашенной драгоценными камнями, и со
злостью кинул его на скамью.
- Такой меч не дали царю показать! - недовольно сказал он и стал
шарить глазами, не увидит ли думного дьяка из Посольского приказа, чтобы
пожаловаться, но Висковатова не встретил.
Это было последнее испытание для старого бека, а дальше он знал, что
полагается. Перед татарами распахнули широкие двери, и послы Едигера,
низко согнувшись, раболепно вступили в большую палату. Впереди на троне
сидел царь Иван. Высокий, с юношески узкими плечами, с румянцем на худом
горбоносом лице, он выглядел недоступно в окружении рынд. Много видавший
на своем веку бек Тагинь, побывавший и в Бухаре, и в Персии, и в давние
годы в Казани, никогда не видел такой пышности. На царе переливался
солнечным сиянием кафтан из парчи лимонно-желтого цвета. При малейшем
движении Грозного алмазные пуговицы, из которых каждая стоила табуны самых
быстрых коней, сверкали синеватыми и радужными молниями. На царской голове
- золотой венец. Кругом трона - слева и справа - чинно стояли молодые,
безусые рынды. Их одеяние из серебристой парчи, с рядом больших
серебрянных пуговиц было подбито горностаевым мехом. На голове каждого
высокая шапка из белого бархата, отделанная серебром и золотом и опушенная
рысьим мехом. На ногах у рынд белые сапоги с золоченными подковами, на
плечах длинные топорики, поблескивающие позолотой...
"Аллах всемогущий, какое благолепие!" - подавленный роскошью, подумал
посол Едигера.
Вдоль стен на лавках, покрытых цветистыми коврами, сидели московские
бояре в длинных шубах и в горлатных высоких шапках.
"О аллах!" - восторженно подумал бек Тагинь, - сколько больших пышных
бород разных расцветок: и черных, и рыжих, и серебрянно-седых!"
Царь милостливо взглянул на послов, и сразу стало жарко седому беку.
Он еще ниже склонился, а за ним последовали и другие беки. Тагинь услышал
голос Ивана:
- Почнем, что ли, дьяк!
- Время, государь, послы прибыли! - бархатистым басом прогудел
Висковатов и приблизился к татарам.
Беки догадались: подошел решительный момент. Все они опустились на
колени, а посол Тагинь протянул вперед дрожащие руки с упрятанной в
золотой футляр грамотой хана Едигера. Думный дьяк опытной рукой развернул
свиток и огласил на всю палату:
- Челобитье к великому государю всея Pуси хана сибирского Едигера!
Горлатные шапки бояр закачались. Прошел осторожный говорок удивления
и быстро угас.
- Ты, думный дьяк, чти сие челобитье нашего соседа сибирского хана
Едигера! - властно предложил царь.
Висковатов, держа перед собой грамоту и чеканя каждое слово, прочел
сначала по-татарски, затем по-русски. Беки с изумлением смотрели на дьяка.
- О, мудрый визирь!
- Так ли? - спросил Иван Васильевич сибирского посла. - Хочет ли ваш
князь под нашу руку?
Бек Тагинь уткнулся бороденкой в ковер и залепетал в покорстве:
- Так, великий государь. Так...
И тогда Грозный с улыбкой протянул ему руку, унизанную перстнями.
Посол припал к холодным перстам царя.
- Большой чести удостоин князь! - обратился к бекам Висковатов.
- Бояре, как решим? - поднял голос Иван Васильевич.
- Тебе решать, великий государь! - невпопад, на разные голоса
загудели, кивая бородами, бояре. Иные преданно-подобострастно предлагали:
- Приговорить им дань! А вносить ее рухлядью - соболями да черными
лисицами!
- Правдиво сказано! - одобрил предложение Грозный и оглядел бояр. -
Что, советники мои возлюбленные, сами теперь видите, - покоренная Казань
открыла ныне дорогу послам хана Едигера, а было время, совсем недавнее,
перехватывали казанцы их и не давали пути в Москву. Казань мешала нам торг
вести с персидцами, бухарами, с индийской землей и Китаем! Ушло это
времечко!
- Ушло! - глухим рокотом отозвались бояре. - Навеки ушло!
Царь повеселел и не замечал, что князья Шуйские да Андрей Курбский
нахмурились и опустили глаза. Горела в их сердцах черная зависть. С
особенной ненавистью переживал успех посольства князь Курбский.
Не замечая недовольства бояр, царь сказал Висковатову:
- Поведай послам наше пожалование!
Думный дьяк развернул новый свиток и, почти не глядя в него,
торжественно огласив титло государево, оповестил, что "государь их
пожаловал, взял их князя и всю землю во свою волю и под свою руку и на них
дань наложити велел"...
И послы Едигера били челом и от имени своего хана и всей своей земли
обязались "давати государю со всякого черного человека по соболю, да
пошлину государеву по белке с человека". А черных людей беки насчитали у
себя тридцать тысяч семьсот...
На этом и окончился прием. А спустя три дня царь пожаловал послов
пиром. Однако Иван Васильевич приказал думному дьяку о том "не трезвонить"
по Москве, а все же при случае на приемах иноземных послов ввернуть слово:
"Сибирский хан Едигер в покорстве у Москвы состоит"...
Царь Иван Васильевич в своих действиях был решителен, но крайне
осторожен. Вместе с послами Едигера, в марте 1555 года, по зимнему пути
послал он в Сибирь приказного человека Митьку Курова со счетчиками. Куров,
- среднего роста, коренастый бородач, - по виду походил на добродушного
человека, в беседах со всеми соглашался, не спорил, но думный дьяк
Висковатов давно отметил его, как смекалистого и упорного исполнителя с
зорким глазом и цепкой памятью. Ко всему этому он бойко писал и добро знал
татарский язык, так как много лет вершил дела в Казанском приказе.
Московскому послу вручили государеву грамоту с большой вислой печатью, в
которой предлагалось "князя Едигера и всю землю Сибирскую к правде
привести и черных людей переписать, дань свою сполна взять".
Весьма довольный назначением, Куров понимал, что при удачном сборе
ясака ему перепадет немало даруги. Переписчиков он подобрал себе под стать
- учтивых, настойчивых и проворных.
В мартовское погожее утро, когда под вешним солнцем ярко лучились
снега, по накатанному зимнику татарские послы, а вместе с ними и
московские приказные, тронулись в дальний путь. Бек Тагинь сидел в глубине
возка хмурый, молчаливый. Его поразила Москва - обширностью,
многолюдством, кипучим торгом, который шел на площади у самых московских
стен. Тут, в людской толчее, можно было встретить и важного персидского
купца - торговца тканями и сладостями, и медлительного бухарца,
черноглазых индусов; и, диво-дивное, ему довелось видеть арабов,
приплывших на кораблях по Итиль-реке с табуном белоснежных коней.
Московский государь любовался тонконогими, быстроходными скакунами и
многих купил для своих конюшен. Посреди площади сверкал прозрачной воды
уместительный бассейн, который облепили водоносы с большими ведрами. Среди
водоносов виднелось много женщин. И то поразило бека Тагиня, что русские
молодки не прятали свои красивые румяные лица, а глаза у иных цветом
напоминали морскую синь. Он встретил и мусульманского муллу, который
горделиво, с независимым видом вышагивал по площади. На Ордынке посол
повстречал и конных татар, одетых в овчинные тулупы, в войлочных малахаях,
со смуглыми лицами, с черными косыми глазами. Диво, - татары в Москве! На
боку у них кривые сабли, а у иных - арканы и кистени.
Тагинь не утерпел и спросил тогда у сопровождавшего пристава,
показывая на знакомых с детства всадников:
- Что это значит?
- Правят государеву службу, - охотно пояснил пристав. - Тут и
касимовские, и казанские люди из ногаев. Среди них найдешь и молодого
бека, и мурзу, и князьца...
"До чего терпимы русские, - думал бек Тагинь. - Они благожелательны к
чужеземцам, снисходительны к нравам и обычаям своих соседей. Поверженный
враг у них скоро становится другом. Вижу стремление их жить в мире и
дружбе с другими народами". Старик облегченно вздохнул, но, отгоняя
соблазнительные мысли, еще больше нахмурился: "Нет, он не хочет валяться у
ног московского царя!"
Приказный Куров предупредительно относился к старому беку и его
спутникам. В ямских дворах, по его требованию, в посольские возки впрягали
свежих и сильных коней. В городках и селениях татар кормили сытно, и
мужики в серых сермягах не выказывали удивления длинному и шумному обозу.
Одно не нравилось сибирцам - еда готовилась русская.
Митька понял тоску Тагиня и, когда проехали Волгу и пошла лесная
сторона, приказал зарезать двух жеребят и накормить татар маханом. Слуги
бека в большом черном котле приготовили любимое блюдо. У кострища, подле
глухой боровой дороги, татары уселись к котлу. Холодные, колючие глаза
Тагиня сразу зажглись алчным огоньком. Он ел, прищурив от наслаждения
глаза, и покачивая головой. Под его желтыми, крепкими зубами хрустели
кости; он жадно высасывал мозг из мослов.
- Добрый московский человек догадался о моем желании! - оживленно
хвалил Курова Тагинь. - Зачем он не татарин? Хану такой умный и услужливый
человек нужен...
Куров и его товарищи чувствовали себя в пути хорошо: видно, немало
они проехали дорог по Руси, собирая подати. Просыпались они, когда в
ямском дворе еще пели ранние петухи и ночь мешалась с наступающим днем.
Снег на крышах и на деревьях становился нежно-белым, чуть-чуть синел. Над
трубами серыми курчавыми столбами поднимался дым к тронутому позолотой
небу.
Хорошо мчаться по твердому насту. Легко несут санки бело-курчавые от
инея кони. Замирает сердце, когда бегунки мчат лесом, в котором все
торжественно тихо, опрятно и каждая веточка в лебяжьем пуху.
Иссиня-зеленая хвоя ельника вся осыпан
...Закладка в соц.сетях
