Жанр: История
Ермак
...надорвешься.
Иван Кольцо выволок монаха из-под одеяла. В одних исподних дородный
настоятель выглядел смешным и жалким.
- А ну-ка, батя, сказывай, куда упрятал монастырскую казну?
- Разбойник, да побойся ты бога! - завопил монах.
- Богово оставим господу богу: и храм, и облачения, и ризы, и воск, а
злато и серебро - металл подлый, совестно его подсовывать господу! -
насмешливо вымолвил Ермак и сильно встряхнул игумена. - Сказывай!
- Неведомо мне. То у отца казначея спроси! - увертывался отец Паисий.
- Браты! - вскричал Дударек. - Вот диво, да святой отец тут не один
пребывает. Гляди! - казак смахнул одеяло, а под ним, скорчившись, ни жива
ни мертва, притаилась приезжая купчиха.
Казаки грохнули смехом. Игумен совсем обмяк и зашептал просяще:
- Ой, разбойнички, ой, милые, не трогай ее, не позорь мой монашеский
сан... Скажу, ой скажу, где казна! Под ложем греховным...
Казаки бросились под кровать и вытащили окованный сундук. Тяжел...
Взломали, стали таскать холщовые мешки из горницы.
Игумен опустился на скамью:
- Ах, грех, великий грех творите! Не простится он господом богом!
- А ты не сотворил горший грех? - подступил к нему Иванко Кольцо.
- Нет, - отрекся монах.
- Выходит так, не было блуда в сей келье. Скажи, отче, греховное дело
любовь наша иль праведное?
Игумен с ненавистью глянул на казака и увертливо ответил:
- Через любовь, сыне мы гибнем, через нее и спасаемся... Сказано в
писании: "Грех во спасение!".
Кольцо захохотал:
- Ловок монах, вывернулся!
Богдашка Брязга и Дударек не утерпели и сволокли с постели пышнотелую
купчиху.
- Ой, лихонько! - запричитала грешница. Была она в короткой нательной
рубашке, толстая, мясистая, и столь противно и смешно было смотреть на
нее, что казаки опять не удержались и захохотали на все покои: задребезжал
ехидный фальцет Дударька, прогромыхал бас Ермака и широко разнесся
разудалый, закатистый смех Иванки Кольцо.
Подталкивая в спину, грешников вывели на монастырский двор. Сбежались
обительские трудники, монахи и оставшиеся на ночлег дальние богомольцы. Те
из казаков, что по приказу Ермака были во дворе, окружили пленников.
Блудников поставили рядом под большой березой. Жирные волосы купчихи
разметались, она приседала, как сытая гусыня, стараясь укрыть подолом
толстые икры:
- Ой, стыдобушка... Ой, грех...
- Молчи, вавилонская блудница! - пригрозил Иван Кольцо. - За суету
отведу на конюшню и отдеру плетью за милую душу.
- Ой, лихонько! - вскрикнула баба и замолкла.
Отец игумен от стыда склонил голову на грудь, волосы закрыли ему
лицо.
- Ну-ка, монасе, подбери гриву: без лица судить - впотьмах бродить! -
приказал Ермак.
Монах задергался, задохнулся от тоски и гнева. И вдруг упал на землю
и заплакал.
В толпе закричали:
- От чего это он?
- От злобы да от страха! - подсказал кто-то.
- Отче, - нарочито громко обратился к игумену Ермак. - Как же так - о
блуде поучения читал, а сам что сотворил?
Монах молчал. Однако ж, не видя приготовлений к казни, оживился и
осмелел.
- Чадо, - ответил он кротко. - Говорил я: от греха животного мы
рождены и в грехе том погибаем...
Он снова опустил голову и при этом укоризненно, как праведник,
которого не понимают, покачал ею.
- Что, стыдно перед народом ответ держать? - сурово заговорил Ермак.
- Блудодей ты, кровопийца! Не потребно святой обители обогащаться от обид
и нужд труженника, а ты творишь это зло! Кому потребны золотые ризы? Жизнь
монасей привольна, а мужик беден... Хорошо ли сие?
Игумен совсем осмелел - дернулся, сверкнул злыми глазами и закричал
истошно:
- Ложь все то! Покайтесь! Сатана бродит вокруг нас! Не введи нас во
искушение, но избави нас от лукавого!..
- Ну и отче! Помешался, видать, от блудодейства... Вот что, братцы, -
обратился Ермак к мужикам. - Вам он насолил, вам и ответ с него брать.
Гоните его, как он есть, со двора! Да плетей ему в спину... Бери! - Ермак
толкнул монаха в толпу. - И купчиху за одно...
Мужики с веселым шумом приняли игумена и сейчас же, расступившись в
стороны, погнали в степь, улюлюкая и стегая его по жирным плечам кнутами,
поясками и чем пришлось. Досталось и купчихе. Напугалась блудница так, что
в какой-нибудь час наполовину спала с тела.
Уже рассвело и пора была спешить на Волгу. Однако мужики, из которых
многие решили податься с Ермаком, пожелали угостить станичников и заодно
угоститься самим. Взяв за бока монахов, они скоро добились того, что в
обители запахло жареным и пареным: гусятиной, сомятиной и прочей жареной
снедью.
В трапезной, во время пира, к Ермаку приблизился и заговорил елейным
голосом поводырь слепцов - русобородый мужичонка:
- Эх, и удачлив ты, молодец, а вот мне бог счастья за всю жизнь не
послал. От века по Руси, по весям и монастырям да по святым угодникам хожу
на поклонение и нигде не нашел своей доли.
- Да в чем же ты ищешь счастье? - искренне полюбопытствовал Ермак. -
Холоп, беглый, небось воли-волюшки захотел?
- Из дворовых боярина я, сбег, - заюлил глазами мужичонка. - Да и как
не сбегишь, боярина-то я ночкой темной топориком-обушком по темячку
тюкнул, и не охнул он...
- Помсту за народ, за холопов вел? - пытливо уставился на странника
Ермак.
- Может и так, а может и не этак, - уклончиво ответил божедомник. -
На казну боярскую польстился: в головном сундуке, под подушкой, хранил он
ее, вот и распалился... В купцы хотел выйти...
Ермак брезгливо глянул на поводыря.
- Боярский холуй, вот о чем возмечтал! Что ж ты хочешь от меня?
Мужичонка вкрадчивым голосом продолжал:
- Вот и хожу, вот и брожу по земле, где бы краюху счастьица урвать.
- А много ли тебе для счастья надо?
- Кису бы с ефимками, и торг завел бы: воск монастырям поставлял бы.
И богу угодное сотворю, и себя не обойду... Эх, милый! - мечтательно
вздохнул странник.
Ермак помолчал, затем лицо его, как тень, тронула усмешка, и он полез
за пазуху. Достав кису и бросив ее со звоном на стол, он пристально
посмотрел на Кольцо. Тот понятливо закрыл глаза.
- На, бери свое счастье и уходи, пока не раздумал я, - сказал Ермак.
Божедомник сухими крючковатытми пальцами сгреб кису, торопливо
спрятал ее и повалился атаману в ноги:
- Спаси тя Христос. Помолюсь за твои злодейства!..
Ермак сжал зубы.
- Да ты, батька, сдурел, коли такой дряни добро кидаешь! - возмутился
Мещеряк и, оборотясь к страннику, крикнул: - Отдавай кису, не то стукну
кистенем, и все тут!
- Ой, что ты! - залебезил мужичонка. - Да я ж божий человек, можно ли
богомольца обижать? Кто же грехи ваши отмаливать будет? - он всхлипнул и
запросил:
- Батюшка, заступись.
Ермак спокойно сказал Мещеряку:
- Оставь праведника, пусть идет, мы, грешники, и без кисы проживем.
Странник вскочил и быстро убрался из трапезной.
Матвей Мещеряк мрачно потупился.
- Ну, чего молчишь? - смеясь спросил его Ермак. - У каждого свое
счастье. Этот нашел его...
Мещеряк, зайдясь в гневе на атамана, встал и ушел из горницы.
В эту ночь в своем шатре на Усе Ермак долго не мог уснуть, ворочался
и думал. Мысли были о разном. То думалось о том, что делать дальше: так же
ли, как и теперь, грабить караваны, монастыри да нарушать государев закон,
или податься куда со всем народом - на вольные земли, на вольную жизнь? То
думалось о страннике, спросившем денег для устройства счастья. "Не прочно
это счастье, - размышлял Ермак, - сегодня ты возьмешь кису, а завтра
вырвут ее из рук, да еще и с головой впридачу. Головы не жалко, да дело
пусто! Сегодня киса да тюки и завтра то ж, - ан, и все по-старому - ни
простору для души, ни доброй жизни для привольников, для мужиков. А
просится душа на волю, на простор! Тесно ей на караванной Волге..."
Как и до этого, Ермак невольно обращался мыслью к Северу, к просторам
за Уралом. Много было слухов о тамошних землях... Вот бы куда уйти! Вот
где ни бояр, ни царской воли...
Мыслей о том, как дальше жить, было много, но, видно, не пришло еще
время для решения, - атаман промаялся всю ночь, но так и не надумал ничего
к утру.
Днем Иванко Кольцо оповестил его:
- В дубовом овражине, у родничка, нашлось тело странника. Тщедушен,
хил, одна котомка. И кто только ударил его кистенем?
- Он и есть! - оживляясь сказал Ермак. - Вчерашний. Вот те и счастье!
Недалече с ним ушел!
Гулебщики отдыхали в лесистом буераке. Чуть шелестел березняк да
однотоннно гомонил в каменном ложе шустрый ручеек, вытекавший из студеного
прозрачного родника. Солнце косыми лучами пронизывало чащобу. Внезапно
дозорные казаки привели в стан истомленного, запыленного парня и поставили
перед Ермаком:
- Слышим, скачет по шляху, мы и схватили, так думаем, - боярский
посланец.
- Врешь! - сверкнул серыми глазами пойманный. - Не боярский холуй и
не шпынь я. Скачу к Ермаку. - Смуглое от загара лицо парня, с широко
вздернутым носом, обрамленное золотистой бородкой, пытливо уставилось на
атамана.
- Зачем потребен тебе этот разбойник? - спросил Ермак.
- Да нешто он разбойник? - вскричал парень. - Для бояр, ярыжек он
губитель, а для нас - холопов брат родной... Отпусти меня, добрый человек!
Отпусти, время-то убегает...
- Куда спешишь? Что за беда гонит?
- Батюшка, истинно великая беда гонит. Татары да ногайцы намчали на
Пронский городок, пограбили, пожгли трудовое; стариков и детей убили, иных
в Проне потопили, а иных копытами коней потоптали. Мужиков кто посильнее,
да молодок и девок в полон погнали. Ведет их мурзак Чор-чахан на волжский
брод, а оттуда в степь, в орду...
Гулебщики всколыхнулись:
- Батько, чего ждать? Помочь надо своей русской кровинушке!
Ермак поднялся от костра, положил руку на плечо вестника:
- Ну, брат, ко времени ты к Ермаку подоспел. Коня ему свежего да
сабельку!
- Вот спасибо, поклонился молодец. - Только сабелька мне не
сподручна. Шестопер или дубина в самый раз!
- Дать ему добрую дубину! Как звать? - спросил Ермак.
- Митрий, - поклонился парень, не сводя восторженных глаз с атамана.
- Скорей бы, батюшка!
Ждать не пришлось. Вестнику дали коня. Птицей взлетел он в седло и
крикнул призывно:
- Браты, порадейте за простолюдинов!
- Порадеем. Проворней веди! - отозвался Ермак и вскочил на
черногривого.
Минута - и возле костров остались лишь караульщики. Дед-гусляр,
опутив голову, прислушивался к наступившей тишине. Только и слышалось:
глухо гудела земля под копытами да потрескивали угли в костре.
Тем временем орда и в самом деле торопилась к Волге. Подгоняя плетями
пленников, на горбоносых конях спешили ногайцы.
- Машир, рус, машир!..
Многих пронских мужиков влекли на арканах. Потные, грязные, они
задыхались и кричали:
- Стой, басурман, дай глотнуть ветерка!
Ордынцы не слушали, повторяя одно:
- Машир, машир...
Внизу, под утесами, вдруг блеснули голубые воды.
- Эй, ей, веселей нада! - размахивая плетями, подгоняли ногайцы.
Поднимая густую пыль, толпа спускалась к Волге. У дороги на рыжем
коне в узорчатом седле плотно сидел грузный мурзак Чор-чахан с обвислым
чревом, держа в руке длинную жильную плеть. Мимо него с криками торопили к
броду толпу истомленных, избитых полонян в изорванных одеждах. Среди них
были крепкозубые плечистые мужики с Оки-реки и с берегов Прони. Уныло
брели истерзанные молодухи. Прищурив рысьи глаза, мурзак жадно разглядывал
добычу. Узколицый, крючковатый ногаец с редкими усами, выкрикивая срамное
татарское слово, гнал мимо Чор-чахана русских девушек со связанными позади
руками. Тесно прижавшись плечом к плечу, они шли, горестно уронив головы,
пыля босыми потрескавшимися ногами.
Мурзак внимательно разглядывал каждую. Вот он поднял плеть и показал:
- Эту сегодня мне!
Раздувая ноздри, липкими глазами он обшарил золотоволосую полонянку и
похвалил:
- Огонь-девка!
Ногаец отделил от прочих девушку, уручиной плети, приподнял ей
подбородок и оскалился:
- Гляди весело! Эй-ей! Счастье тебе большой выпало...
Пленница плюнула в лицо ордынцу:
- Уйди, пес!
Кочевник замахнулся плетью, но не ударил - его взгляд встретился с
холодными жесткими глазами Чор-чахана.
Мурзак проворно набросил аркан на девушку и потащил к себе.
Несчастная еще ниже опустила голову и уныло пошла за конем...
А позади ногайской орды тянулись со скрипом тяжелые арбы, нагруженные
награбленным добром...
Волга лежала тихая, голубая и пустынная. На воде не виднелось ни
паруса, ни людей. Острый глаз Ермака уловил лишь желтое облачко над яром.
Атаман взмахнул саблей и крикнул:
- Наддай, ребятушки!
Рывок - и казачья конная ватага вымахнула на яр. Под ним золотилась
широкая песчаная коса, на которой у лодок сгрудились ногайцы и пленники.
Казаки хлынули вниз.
Ордынцы, увидя казаков, заметались и завизжали. Часть их даже
бросилась в челны. Однако большинство вскоре пришло в себя и повернуло на
станичников. Впереди татар был Чор-чахан. Мурзак выхватил из ножен ятаган.
Уверенный в силе своего отряда, он не ждал большой беды.
- Ватарба-а-а! - закричал Ермак и налетел на мурзака.
- Рус, рубить тебя буду! - ответил Чор-чахан.
Жеребцы бойцов заржали, поднялись на дыбы и стали люто грызться.
Чор-чахан вертелся угрем, уклоняясь от ударов. От сабель сыпались искры.
- Эх, якар-мар! - вскричал атаман. - Буде тешиться! - насев на
ордынца, он прижал его к яру. Молнией блеснула казацкая сабля, и
Чор-чахан, разваленный надвое, упал к ногам своего коня...
Ногайцы не сразу заметили гибель своего начальника и яростно вступили
в бой.
Митрий одним из первых домчался до плеса и, крутя над головой
дубинкой, завопил:
- Эй, круши-вали!.. Иринка, где ты?
- Братцы, братцы, свои! - разнеслось над рекой. И вслед за этим
протяжно раздалось:
- Митя-а-а...
Рубились саблями, резались кривыми короткими ножами. Скоро и вода, и
песок окрасились кровью.
- Гей, гуляй, казаки! - покрикивал Богдан Брязга.
- Не ходи на Русь! Не крадись волком! - приговаривали казаки. На
помогу им вступили в бой и те из пленников, которым удалось сбросить узы.
Ногайцы рассеивались, многие кинулись вплавь на конях через Волгу,
другие отплыли в челнах, а третьи бросились в лес. Их настигали и
беспощадно били.
Ермак выехал на середину отмели, огляделся и увидел, как сильная
стройная девка кинулась к парню:
- Митенька...
Парень залился счастливым смехом и скорее свалился, чем слез с коня.
Кругом лежали трупы, опрокинутые арбы.
- Подобрать добро! - приказал Ермак и направил коня к сбившимся в
кучу пленникам.
Они жадно ждали его слова. Ермак поднял руку и зычно оповестил:
- Эй, крещеные, берите и свое, и ногайское и ступайте на Русь! С
богом!
И поехал прочь, сильный и довольный.
- Сегодня мы сробили доброе дело, того не забудет русская земля! -
сказал он Ивашке Кольцо. - Стрельцы прозевали, повольники поправили...
Оборванные, грязные пленники поднимались в гору. Жалостно взглянув на
них, Кольцо сказал:
- Хорошо, батька, что добычу отдали... кормиться им, прикрыть наготу!
3
Разгуливал Ермак с дружинниками по кривым улицам Астрахани с таким
ощущением, как будто никогда не покидал этого города. Вот мазанки тянутся
вдоль Кутума и Балды, за кремлевскими стенами зеленеют луковки церквей, а
на шумных и пестрых базарах - бойкий торг азиатскими товарами. Зазывают
горячо и страстно бухарцы под свои навесы и перед очарованным взором
казака разбрасывают потоки шелка, цветистых тканей, тонких шалей. Гляди, и
пусть душа радуется! Над городом жаркое солнце, а под ветхой крышей
прохлада, груды и великое разнообразие богатств. Рядом звон железа,
гортанные выкрики - восточные оружейники на глазах толпы куют мечи, травят
затейливые узоры на булатах. С этим казакам не скоро расставаться! Синим
пламенем сверкает клинок, твердый и острый. А вот клинок прямой и тонкий,
как жало осы, - он легко сгибается и в его упругости видно тонкое
мастерство. Тут лежат широкие и кривые мечи, похожие на серп молодого
месяца, и турецкие ятаганы. Взял Кольцо кривую сабельку, в ручьистой
синеве которой серебрились искорки, и мигнул Ермаку:
- Эх, батька, ни кармазиновые, ни канаватные ткани мне нипочем! Мне
бы эту сабельку!
По лукавому взгляду Ивана догадался Ермак, что казак отнимет у
бухарца клинок. Атаман повел глазами, нахмурился. Его строгий взгляд
говорил: "Посмей только тронуть, башку долой!"
Вздохнул Кольцо и положил клинок перед бухарцем:
- Бери и не смущай вояк! Всяко бывает...
Купец выпрямился, расправил крашеную бороду и ответил смело:
- Наш не боится. Русский царь грамота давал на торг, воевода читал,
грабеж не будет.
- Ух ты, черт чумазый! - засмеялся веселый Брязга. - Пузо большое,
глаза осетровые, на выкате, и все-то знает!.. Пошли, станичники, от
соблазна!
И опять навесы, - навесы без конца. Кругом шум, говор, звон.
Жестяники бряцают медными тазами и кувшинами. Ревут верблюды, кричат
погонщики ослов. Сквозь толпу бредет слепой нищий. А совсем рядом, под
навесом, сидит чернобородый перс-меняла и невозмутимо смотрит на суету.
Ермак и сам показал бы удаль и со своим товариством - донским
лыцарством - в одночасье опустошил бы базар, да нельзя: Астрахань - город
русский.
Казаки вышли на простор, и скучно стало. Кругом в Заволжье степь,
лесов нет, радости нет, кроме рыбы ничего нет!
Запах ее проникал всюду и мутил казацкое нутро.
Кольцо разочарованно сказал:
- Ну и край! Базар не трожь, кругом пески и силой помериться не с
кем! Зачем шли, торопились сюда на край моря? Айда, браты, в кружало!
Ермак не питух, но в кабак пошел, не пожелал нарушать кумпанство. В
душной избе гамно, крикливо, чадно.
Не успели казаки усесться за тесный стол - целовальник к ним. В руках
ендовы полны-полнехоньки полугаром, - и пошла круговая. Станичники
повеселели, запели свою любимую:
Тихий Дон-река,
Родной батюшка,
Ты обмой меня,
Сырая земля,
Мать родимая,
Ты прикрой меня.
Соловей в бору,
Милый братец мой,
Ты запой по мне.
Кукушечка в лесу,
Во дубравушке,
Сестрица моя,
Покукуй по мне.
Белая березушка,
Молодая жена,
Пошуми по мне...
Пригорюнился атаман, задумался: "Сколь силы и удали в донских
молодцах! И куда ее истратишь? А кровь по жилам бурно бежит. Горячая кровь
- дел больших просит!"
В соседней застолице кто-то жалуется:
- Ногаи коварство кругом чинят. Они навели сюда Касим-пашу с войском,
погромить Астрахань хотели. Сидит ногайский князь в Сарайчике и служит
двум господам. Город большой, знатный... Сказывали, вельми прекрасен был
Шери-Сарай на Ахтубе. Золотой шатер и подбит золотой парчей. И добыл его
Чингиз-хан в царстве гинов. Велелепие, ох!
Голос был знакомый Ермаку. А питух рассказывал:
- В давние-предавние годы ханы из Шери-Сарая на лето выбирались в
Сарайчик отдохнуть и повеселиться с наложницами. Тут многие из чингисидов
схоронены. Так повелось в Золотой Орде - хоронили тут ханов: и Тохтачи, и
Чинебека, и других. И богатств захоронено с ними не счесть, - все то
пограблено на Руси...
- И отколь ты сие ведаешь? - перебил рассказчика грубый голос.
- Я все знаю, великий свет обошел, - спокойно ответил крепкий детина.
Искоса глянул Ермак на говорившего и увидел могучие плечи, широкую
спину и упрямый крутой затылок. "Силен, хват! - определил Ермак и опять
старался вспомнить: - Где я видел молодца, где слышал голос сей
громоподобный?"
- И в Сарайчике был? - спросил неугомонный застольщик.
- Не токмо был, но на поганом ногайском торжище в колодках сидел и за
раба продавали.
- Ой ли! - вскричал спорщик.
Плечистый человек промолчал и тяжело вздохнул. Затем снова заговорил.
Ермак и казаки стали жадно ловить каждое слово.
Брязга на выдержал - соскочил со скамьи, подошел к гулебщику и
облапил его плечи:
- Дивное ты сказываешь, и сердце зажигаешь. Сказывай, брат, о торге
ногайском. Много видел там русских полонян?
- И русских, и литвин, и поляков - разного люда много. Продавали
полонян бухарцам, туркам, персам, и в орду шло немало. Московские люди шли
других дороже - предпочитают их за простоту, за ум, за честность и силу. И
полонянок с Руси охотней брали, - здоровее и краше русской девки не
сыскать. И красота на много лет. Однако на торгу одним кнутом всех били.
Мужиков, доводилось, и охолащивали и каждого клеймили тамгами купцов.
- Самих бы так! - выкрикнул Брязга. - А к нам в полон ногай попадет,
альбо ордынец - овечкой блеет...
- У русских завсегда так: пока в драке - смел и рубит с плеча, а
повергнет - пожалеет, - рассудительно вставил Ермак.
- Такая наша сторонушка, таков и обычай: лежачего не бьют! - ответил
гуляка и повернулся к Ермаку.
Атаман ахнул и радостно выкрикнул:
- Поп Савва, ты ли?
- А то кто же! - весело отозвался дородный рассказчик и кинулся к
атаману. - Жив, милый! Здоров буди, Ермачишко! А сказывли сгиб, под башней
засыпало. Эк, в тот день садануло! Самую пуповину в Азов-крепости вырвало.
- Да ты какими путями вышел из беды? - залюбовался Саввою Ермак. -
Что слышал о Семене Мальцеве?
Поп-расстрига потускнел и склонил голову:
- Эх, довелось мне испить горькую чашу до дна. Татары увели в
колодках на торжок, в Сарайчик, и там продали бухарцу. В Рынь-пески увел
меня караван, и жара палила, и жажда мучила, и купец всю путь-дорогу
грозил охолостить, как стоялого жеребца. Лучше смерть, чем так страдать. И
все же сбег, уполз ночью звездной в пустыню. Через пекло прошел, ящер
жрал, гнилую воду пил, по пятам смерть тащилась, а одолел все! Горько, ух,
и горько было! Эх, Савва, Савва, - вдруг пригорюнился расстрига, - для
чего ты спородился: от одной беды ушел, в другую угодил... Эй,
братаны-удальцы, возьмите к себе. Некуда мне идти, одно горит в сердце:
побить ногайцев! Разорить гнездо их песье!
Иван Кольцо сжал кулак:
- Атаман, вот куда лежит наша дорожка. Веди станичников! Вот где силу
потешить!
Ермак присмирел, задумался. Волга опустела - забоялись купцы по ней
ездить, потому и в Астрахань он прибыл, чтобы узнать: не будет ли какой
перемены?
- Ты и впрямь в Сарайчике был? Далек ли путь?
Расстрига выдержал пронзительный взгляд Ермака и коротко ответил:
- Для смелого - недалек, для трусливого - труден.
- Пойдешь с нами?
- С тобой - на край света!
Атаман снова погрузился в думу: "Гоже или не гоже задирать ногайского
князя? Не будет ли какой потери для Руси? А кто тайно послов к Касим-паше
слал? Ногайцы! Кто вел их степью к Астрахани? Ногайцы! Эх, видать, по
слову пришлось: сколько волка ни корми, все в лес глядит. Слабее Сарайчик,
- сильнее Астрахань".
- Будь по-вашему, станичники, - объявил Ермак ждавшим его слова
казакам. - Идем на Сарайчик!
- Зипунов пошарпать! Полонянам волю дать! - разом загомонили казаки.
- Ты, Савва, честью веди!
- Поплывем, братцы, Волгой - легче будет. Вода идет сейчас верховая,
вешняя, с Руси течет. В поход, ребятушки...
Ермак поднялся, за ним поднялись и ватажники. Атаман подошел к
целовальнику и, глядя на его хитрое лицо, пригрозил:
- Гляди, волчья сыть, чтоб язык присох. Не видел, не слышал!
- Ой, что ты, батька, и глух и нем я! Жду-поджидаю с добычей. У меня
и дуван дуванить. В счастливый путь, казак!
Над Волгой опускалась ночь, зажглись звезды. Тишина была на улицах, в
окнах - тьма. С вечерними петухами отходили астраханцы ко сну. Ермак
нагнал Савву:
- Что же ты не сказал о Мальцеве? Что с ним?
Расстрига ухмыльнулся в бороду:
- После неудачи в степи Давлет-Гирей выговорил у турок Семена
Мальцева к себе. Увез его в Бахчисарай. Чует стервятник, беда из Москвы
идет: выкуп готовит...
Гулко раздавались шаги в безмолвии. Только на кремлевских стенах
перекликались сторожа:
- Славен город Рязань!
- Славна Москва!
Казаки шли к стругам. Под ногами пески сыпучие, одинокие высохшие
былинки, а впереди безграничная Волга. Город остался позади.
Монгольские ханы - угнетатели Руси отстроили на реке Ахтубе, за
Волгой, столицу Золотой Орды - пышный Сарай. В летние месяцы, когда степь
покрылась густым ковылем, ханы с дворцовой свитой удалялись для отдыха на
три-четыре месяца на берега Яика. В подражание Сараю здесь поставлен был
Сарайчик, украшенный мраморными дворцами, во двориках которых журчали
прохладные струи фонтанов. Сюда поступала вода по свинцовым трубам из
обширных бассейнов, питавшихся родниками. Резные мраморы и пушистые ковры
украшали ханские гаремы и покои. Здесь собраны были многие богатства
Европы и Азии: цветные камни и украшения дворцов короля Белы и князя
Болеслава, перстни и браслеты из аравийского золота, снятые со смуглых рук
баядерок при вторжении монголов в Индию, пронизи и ожерелья из нежного
жемчуга и, редкого в то время, стекла - добытые ордою при нашествии на
Русь в теремах рязанских и владимирских боярынь.
Караваны не обходили Сарайчик: купцы везли через него товары из Азова
в Угренч, Отрар и даже в Пекин. Далекие генуэзцы приходили сюда с товарами
в четырнадцатом столетии. Флорентиец Пеголетти в 1335 году подробно описал
торговые путешествия через Сарайчик и определил расстояние от него до
Сарая, Астрахани и Угренча.
Сохранилось древнее предание о том, что Батый, желая вознаградить
Шайбани-хана за услуги, оказанные им при опустошении Руси, подарил ему все
город
...Закладка в соц.сетях
