Жанр: История
Ермак
...те, как сие гусиное перышко, слабодушный
человечишка? - спросил атаман.
- Батько, да то голос щенячий! Заскулил кутенок! - с пренебрежением к
Мулдышке заговорили казаки. - Ему на печке лежать, да подле бабы
ластиться!..
- Ну, коли так, спасибо, браты! - поклонился Ермак. - А ты, Песья
Морда, вон отсюдова. Живо!
Мулдышка съежился и, пятясь, нырнул в дверь. Савва подумал
недовольно: "Напрасно батько выгнал кривую душу, затаит зло!"
Казаки потребовали:
- Сказывай, поп, про Лукоморье!
Савва откашлялся и продолжал неторопливо:
- За полтыщи годов до нас ходили в дивный край русские люди. О том
читывал я в новгородских сказаниях. Приходили сюда с Ильмень-озера купцы и
торговали у народов лукоморских моржовые клыки, пышную рухлядь и серебро.
И арабы, и персы, и франки, и норманы чистым золотом расплачивались с
новгородскими гостями за драгоценный мех...
Как волшебную нить, тянул, ткал свое сказание Савва. В словах его -
влекущих, обаятельных - в цветистом сиянии полночного неба вставала дивная
страна.
- Но оберегают то Лукоморье дикие и опасные люди. Дюже злы они и
бесстрашны. Преданье дошло: загнал их за Камень, к полуночному морю сам
царь Александр Македонский. А жили они до того в чудных местах, где с неба
никогда не сходит солнце. И загнал этих человеков - племени Иафета - царь
Александр за Русь, в скалистые горы. И в горах с той поры слышен был
говор. Сидели дикие человецы в недрах гор, в Камне, и боялись на свет
показываться. Прорубили они оконца малые, и клич давали новгородцам, когда
те приходили в Лукоморье, и протягивали руки, прося железа - ножей,
топоров, секир, а в обмен клали в укромном месте рухлядь. А наменявши
топоров и секир, выбрались они из гор и стали жить в полнощной стране.
- Чудеса! - насмешливо вымолвил Ермак. - Небыль одна.
- Эх, батька, хоть и не так, как Саввой сказано, а все же душа
тешится! - со вздохом сказал Иван Гроза. - Человек без думки, - что
соловей без песни.
- Это верно, - охотно согласился Ермак. - Но тут где-то Хантазей. Он
то, может, и был в Лукоморье! Эй, милый! - позвал атаман вогулича.
Хантазей поднялся с пола. Хоть многое ему было и непонятно, а слушал
попа усердно.
- Скажи-ка, друг, ты был у моря?
- Мал-мало жил. Стадо олешек гонял на горы у Обской губы и на берег
ходил. Гулял стадо по тундре. Ой, холосо, сибко холосо!
- Зверя много? Соболь, песец, лиса есть? - упрямо допытывался Ермак.
- Соболь есть, лиса есть, олешек много, ой много! - ответил Хантазей
- Лето - жарко, гнус гонит, стадо веду в горы Пой-ха!
- Значит, сказания верны, - повеселели, загудели казаки. - А веверицы
с неба ниспадают?
- С неба снег идет. Белка нет! - с насмешливостью ответил Хантазей,
подозревая, что его вышучивают.
- Белке в тундре, как в степу, делать нечего, - вставил казак Колесо
- Где ей орешков пощелкать?
Савва с довольным видом оглаживал бороду, щурил глаза. Иван Кольцо
похвалил его:
- Все-то ты знаешь, расстрига. Хоть с неба и не валится рухлядь, но
соболей там, видать, бесчисленно. И выходит, браты, стоим мы у врат
Лукоморья. Эх, Сибирь-матушка, Кучуму ли тобой владеть? Тут нужен хозяин
умный, зоркий, смелый. Браты, нам ли унывать? На верной дорожке стоим...
Все осознавалось смутно, в тумане еще лежала неведомая страна, но
сердце к ней тянулось неодолимо. Чего только о ней не сказывалось!
Выходит, нет дыму без огня.
- Батька, - поднялся со скамьи Колесо. - Прошли, переведали мы много,
не отрекемся от своего. Пойдем в заветную землю, может там жаркое счастье
для русского человека схоронено! - Голос казака звучал душевно, и чуялось
что идет его слово от сердца. Манит его думка о Лукоморье, не дает покоя.
В избе стало душно, по бородатым лицам катился обильный пот. Хотелось
долго слушать о Лукоморье, но давно угасло сказочное сияние и установилась
глубокая тьма. С легким шорохом за стенами падал густой снег. Казаки
разошлись по землянкам, и каждый унес свою заветную думку.
Хантазей, лежа на полатях, вспомнил Алгу:
Вот поплосу батыря и выкуп за нее дам. Заживу с бабой! - Здоровый сон
смежил ему глаза, а он все еще улыбался - чудилась ему крепкая, проворная
Алга с ожерельем из волчьих зубов.
Ермак сидел у оконца, затянутого рыбьим пузырем, и услышал шепоток.
Сразу он узнал голосок Мулдышки. Слова текли слюнявые, клейкие:
- Незачем брести нам в Лукоморье, коли оно тут рядом. Бегал в пауль,
у вогуличей рухляди - завались: соболь к соболю. А бабы, ух, и грязнущие!
А ядренные, не ущипнешь!
Двое других покашливали, молчали. Под ногами заскрипел снег, и все
сразу затихло.
"О чем думает Песья Морда! - покачал головой Ермак. - Но кто же с ним
уговаривался?"
Ермак пытался догадаться, но так и не нашел, на ком остановиться.
С утра серое небо стало ниже, задул пронзительный сиверко, началась
пурга. Три дня выла, бесновалась метель, глухо шумела тайга. С треском
валились старые лесины. К заплоту казачьего зимовника пришел поднятый
незадачливым охотником медведь, закинул лапы и заревел. Дозорный казак
Охменя долбанул зверя обухом по башке и сразу уложил его.
Три дня не было Хантазея, - ушел в тайгу и не вернулся. Горевал
Ермак: не погиб ли добрый охотник?
На четвертый день улеглась пурга, засинели снега, и неподвижно стояли
вековые кедры Кокуй-городка. Ермак вышел на вал и от яркого снежного
сияния жмурил глаза. И все же заметил он - по реке спешит охотник к
зимовью.
- Хантазей! - обрадовался атаман.
Вогул шел тяжелым шагом. Не дойдя до тына, он упал.
- Эй, друг, что с тобой? - Ермак сбежал с тына, заглянул в лицо
вогулича и весь вскипел: - Да кто тебя так окровянил?
- Сибко казаки вогулич пограбили... Ох, какое горе! Алга, Алга моя! -
горестно покачал головой Хантазей.
- Кто душегубы, сказывай, я им глотки перерву! Иуды! - атаман
скрипнул зубами.
Хантазей сомкнул глаза, ослабел. Дозорный ударил в колокол, со всего
зимовья сбежались казаки. Вогула внесли в избу, омыли. Он открыл глаза.
- Сказывай, кто? - настойчиво потребовал Ермак. - Судить будем за
измену рыцарству.
- Сбегли, - прошептал Хантазей. - Они и тебя хотели убить, батырь.
Пурга мешала... Дорога сбилась...
- По сотням скликать, кто сбег! - приказал Ермак.
- Ужо прознали, - отозвался Иванко Кольцо: - Песья Морда всему
коновод, Яшка Тухлый - в Жигулях пристал, и трех донских дуроломов
сманили.
- Догнать!
К вечеру беглецов настигли под утесом Серебрянки. Мулдышка пустил
стрелу в своих, промахнулся. Выхватил саблю и заорал:
- Браты, выручай... Пируют атаманы нашей кровью. Не желаем в
Лукоморье. Бей их!..
Беглецы обнажили сабли.
- Все равно умирать, - мрачно сказал маленький корявый Прокоп. В
былые годы служил он во Владимире приставом, проворовался и сбежал на
Волгу. Был неимоверно кровожаден. "Я тебе пошлю смерть скорую, враз
удавочку дерну, и душенька твоя прямо в рай рванется к престолу, господа
бога!" - елейно говорил он своей жертве, отводя ее в сторону, чтобы
задушить.
Со старшими и сильными был подобострастен. Но сейчас, зная, что дело
плохо, заорал Ильину:
- Эй, чего тебе надобно? Казнить нас удумали? А за что казнить? За
чумазых вогулишек, за кусок медвежьего сала? Дешево нас ценишь! Тронь
только! Лучше уходи с нами! Ну, что ты выгадаешь у Ермачишки? Эх,
трень-брень, уходи отсель! Атаманы добра нахапали, а ты что?
- Он, орясина, осина-дерево, перед атаманом дрожит, - насмешливо
подхватил Мулдышка. - Ему царство лукоморское Ермачишко обещал, а в жены
сулил царевну. Эй, кручина, уходи отсель, а то беги с нами!
Ильин скрипнул зубами:
- Не по пути мне с тобой, Песья Морда! - ответил он. - Клади саблю да
винись!
- Дурак! - выкрикнул Прокоп. - Дуролом! Кровь изо рта идет, десны
гниют, а Сибирь ищет!
Ильин надвинулся, и не успел третий беглец - Яшка Козел - крикнуть
Мулдышке: "Остерегись!" - свистнула сабля, и голова изменника покатилась в
сугроб.
Казаки крикнули:
- Корись, а то всех порубаем! Эй, жаба! - пригрозили Прокопу. -
Пакостить сумел, умей и ответ держать!
Прокоп перетрусил, побледнел.
- Братцы, братцы, это все Мулдышка натворил и нас на окаянство
подманул. Только не бейте! - он пал на колени. Казаки мигом скрутили ему
руки. Яшка Козел и дружки молчаливо отдали сабли и саадаки.
- Мы не задирщики, духом ослабели. На бабу загляделись, и грех
настиг, - оправдывались они. - Замолви слово пред атаманом, службу тебе
сослужим.
- Другов предали, за таких язык не повернется! - резко ответил Ильин.
- Гони, казаки, всю эту погань на зимовье! Батька сам там рассудит!
- А того... Песью Морду захоронить надо бы, - заикнулся один из
вязавших казаков.
- Собаке и смерть собачья! - отрезал Ильин.
Беглецов пригнали в Кокуй-город, вывели на казачий круг, сбили с них
шапки. Повольники окружили изменников, безмолвно взирая на них. И куда ни
поворачивались злодеи, везде встречали колючие злые глаза. Только
некоторые растерянно смотрели на недавних товарищей, боялись за себя, за
свои мысли, которые терзали их в глухие таежные ночи. Были и такие,
которые трепетали от думки, как бы Яшка Козел не выкрикнул: "Эй ты,
Завихруй, что молчишь? Не ты ли уговаривал потопить струги и малым гуртом
бежать на Русь?"
Над городищем простиралась глубокая тишина, а кругом - чистые
сверкающие снега. Среди наступившего безмолвия раздался властный голос
Ермака:
- Браты, нашлись среди нас трусы и подлые души, которые всю рать
опозорили. Добром нас встретили вогуличи, корму дали, словом обогрели. А
что натворили злодеи? Побили, разграбили друзей наших, чумы их пожгли, жен
обесчестили. Кто Алгу убил?
У Яшки Козла трусливо забегали зрачки. Чтобы выгородиться из беды, он
плаксиво закричал:
- Товариство, накажи меня плетями, всю истину поведаю. Мулдышка
затейщик всему. Он подговаривал: "Айда за Камень! Вогуличей побьем, на
олешек - и через Камень, к Строгановым. Погуляли с атаманом и хватит. По
нем плаха плачет, топор скучает, а мы не клейменые. Мы вольные пристали!".
Алгу Прокоп обесчестил и головой в прорубь.
- Врет сатана! Ой, врет, браты! - закричал Прокоп. - После меня сам
бабу терзал. Вдвоем мы - оба и в ответе.
Ермак, насупившись, слушал. С окаменелым лицом стоял он на помосте,
малиновый с заломом верх его остроконечной шапки багрово пламенел на фоне
белесого неба.
- Нашкодили - и в кусты! На покойника валить вздумали, а у самих
разума не было? - спросил он.
Два других виновника повалились в ноги атаману:
- Прости, батько! Простите, браты, за поруху донского обычая. Не по
чести сделали. Мы не вьюны и не змеи, по прямоте каемся в своем окаянстве.
Сумленье взяло, далеко загребли в чужедальную сторонушку. Не манит ни
Лукоморье, ни рухлядь. Тут зима лютая, а на Дону, поди, ковыль вскоре
поднимется, голубое небушко засияет...
- Притихни про Дон, не трави сердце! - выкрикнул Колесо.
- И нам кручинно, надсадно стало, - по степу решили на конях
промчать. Эх, браты наши! - потерянно вымолвил кучерявый, с синими
глазами, беглец.
- Не жалобь воинство! - перебил Ермак и поднял руку: - Браты, казаки,
у кого кручины нет? Аль всем, как тараканам, разбежаться по запечью?
Выходит, за порух товариства, за злодейство, за слезы материнские и
девичьи на волю отпустить? Пусть один по одному идут-бредут, так что ли?
Круг молчаливо сомкнулся.
- Молчите? - повысил голос Ермак. - Пусть идут, малыми шайками
бредут?
- Не мочно так, Ермак Тимофеевич. Горит сердце, а не мочно! -
запротестовал бывалый донец Охменя. - Браты, сколько вместях хожено, бед
перебедовано, шарпано вместе, но николи изменщиков не терпела ни русская
земля, ни наш народ, ни станица. Смерть им, коли злодеями стали! - Охменя,
высказав страшные слова, помрачнел, потупил глаза.
- Охмень, аль я с тобой не бился плечо к плечу? Не ты ли меня научил
первую стрелу с посвистом пускать? - голубые глаза кучерявого налились
слезой.
- Вот потому и кривить не хочу! - Донец скинул шапку и поклонился
кругу. - Браты, жалко золотой поры, но раз опоганил ее, нет к нему
жалости. Казачество дороже одного злодея!
- Правильно, Охменя! Станичники, дави жабу!
Прокоп закрыл руками бугристое лицо. Упал на землю, хватал за ноги.
- Пощадите, казаки! Каюсь, хотел с Мулдышкой убить атамана. Не
троньте, - всю правду скажу.
Дружинники с брезгливостью отталкивали его:
- По харе видна вся твоя правда. Зверь-зверем жил. Для своей похоти и
жадности пошел с нами. Прочь, пакостник! - его стали пинать сапогами.
Пронзительные крики Прокопа разожгли гнев. По кругу пошло:
- Бей сатану... Кроши!..
- Стой, браты! - крикнул атаман. - Без мучительства. За измену и
злодейство - в куль да в прорубь...
- Бачка, бачка! - расталкивая казаков, закричал Хантазей: - Батырь,
не надо так. Не хоросо...
- Да ты что? - удивился Ермак. - Да они твоих вогуличей побили, Алгу
загубили. За кого просишь?
Хантазей протянул руки, на глазах блеснули слезы:
- Ой, дорог-мил мне Алга. Нет больсе Алги. Горе мне. Проклянут меня
родичи, что навел в пауль чужих. Нет, не надо так. Пусти, - пусть живут.
Ой, пусти их...
- Погляжу на тебя, овечка божья ты - Хантазей! Доброй души человек,
но знай - в воинском деле есть честь и закон. Недруга бей, насильника
вгоняй в землю. Волку и волчья встреча. Пожалеешь змею, - распалится пуще,
затаит злобу.
- Бачка, не губи их! - умолял Хантазей. - Мне больно Мулдыска делал,
не холосо Прокоп делал. Я простил их...
- Мы не отара, а войско! - отмахнулся от него Ермак и выкрикнул: - На
смерть осуждаем, браты?
- На смерть! Вести их на реку! - неумолимо отозвались казаки. -
Бери!..
Прокопа и дружков, подталкивая в спину, повели к омуту, к черной
проруби.
- Ай-яй-яй! - заголосил Прокоп. - Ух, да ты что же это? Ай, ратуйте!
- закричал он.
- Браты, пожалейте, - взмолился Яшка Козел и опустился в сугроб. - Не
пойду, тут кончайте!
Его подняли и поволокли два дюжих повольника. Охменя нес четыре
мешка. Провинившиеся донцы шли молча, глаза их были налиты страшной
скорбью.
Вот и речной простор. Вертит водоворот в темной полынье. Донцы стали
лицом к востоку, помолились:
- Ну, коли так, прощайте...
Прокоп и Яшка бились головами, выли и судорожно цеплялись. Связанных,
их силой усадили в кули.
В последнюю минуту взмолились и донцы:
- Пощади, батька, отслужим вины!
Ермак отвернулся:
- Кидай! В самую глубь кидай!
"Не вернуть прошлого! Помиловал бы, вернул бы к жизни... Но нельзя -
дело велит!"
Ермак закрыл глаза, чтобы люди не видели его слезы.
2
Над рекой засеребрился весенний воздух. Весело зашумела тайга. С
глухим шорохом садился жухлый наст. Солнце все выше поднималось над
кедрачом. С крыши застучала капель, вызывая на сердце томление. Отзвенели
хрусталем сосульки, подрезанные лучами весеннего солнца. На березке
маленькая синичка завела свою бодрую весеннюю песенку. Разошлись серые
тучи и заголубело небо. Зачернели проталины, в избу на сапогах принесли
первую грязь.
Ермак повеселел и встречал казаков шутливо:
- Сказывали, в Сибири зима тринадцать месяцев, да не выдержала,
сдала. Эх, пора!
Пока скованная морозами река дремала, казаки поставили малые струги
на полозьях, нагрузили их пушками, зельем, всяким запасом и по насту
двинулись к Жаровле-речке. Многие грузы клали на слеги и волочили.
Впереди шел Хантазей. Он пел, а глаза были полны грусти.
Белокрылая Улетает зима, Скоро зашумит река. Эй-ла!
Звонкие мартовские дни отзывались голосистым эхом. На севере синела
гора Благодать. По сторонам шли увалы, с них шумели вешние воды. Ночью в
черном небе пламенели яркие звезды, пощипывал мороз. Грелись у костров.
Вдоль волока продувал холодный ветер, но из тайги шли неясные волнующие
шумы. Всем своим чутьем казаки ощущали великое пробуждение в природе: в
темной бездне неба по-иному ходили облака, легкие, ласковые, в крутых
горах ревели сохатые.
Устюжинский плотник Пимен, сухопарый мужик с длинными руками,
признался Ермаку:
- Если бы ты знал, батько, что творится на душе: каждую весну
тревожусь, как старый гусь на перелете, поминаю молодость. Одного жалкую -
экие струги кинули у Кокуй-городка, на век ладили.
Глядя на его сильные, проворные руки, атаман улыбнулся:
- Верно. Такие ладьи, всю Волгу проплыви, не встретишь! Но не
дотащить их, да и на Жаровле напервое встретят мели. Будем живы, этакими
удачливыми руками лучшие сладишь...
На яркой зорьке на вершине лиственницы встрепенулась синичка,
встряхнулась, разбрызгала серебристые искорки утреннего инея и запела. С
ветки на ветку поднялась и, будь здоров, вспорхнула и потонула в сиянии
утра.
- Вот оно веснянка-вестница! Теперь близко весна, ой и близко! -
вздохнул плотник Пимен и передал свою радость Ермаку. - Батька, спешить
надо...
Спешили, надрывались из последних сил. Снег сходил. Загомонили ручьи,
полозья чиркали о талую землю. Туманы поднимались над понизью, а с
казачьих лиц лился пот.
- Гляди-ка, браты, у меня из голенищ пар хлещет! - блестя озорными
глазами, пошутковал Охменя.
Тянули до упаду, и все окликали вогула:
- Хантазей, где же твоя пьяная река, гулящая вода?
- Рядом: одна ночь, - и Жаровля!
На последнем ночлеге, чуть только блеснули багровые проблески, в
темой чаще раздалось таинственное глуховатое бормотанье: "Чу-фы-ш-ш-ш...
Кок-кок... Кок-кок..."
Сразу все оживились.
- Браты, косачи заиграли!
Ох, тяжел и труден последний путь! Рвались тяжи, полозья засасывало в
болото. От надсады и нетерпения казаки яростно ругались.
И вдруг сразу распахнулся яр. Под ним, ломая ледяной покров,
разлилась река.
- Жаровля! - облегченно вздохнули дружинники.
Савва скинул шапку, перекрестился:
- Ну, теперь, браты, плыть и плыть по стремнине до самого Лукоморья.
Хорошо и весело стало на душе! Весенняя Жаровля тешила ее звоном в
лесу, в еланях, в болотинах, на пойме. А тут, словно заждались, вдруг на
север двинулись шумные перелетные стаи. Стон и журчанье лилось с мирного
теплого неба: курлыкая, спешили в дивное Лукоморье журавлиные косяки. Как
легкие далекие парусники в синем океан-море, величественно плыли на своих
белоснежных крыльях лебеди.
Пришел песенный час в этот суровый край, - все пело: и оживший лес, и
талая, налитая соками жизни земля, и ручьи, и птицы, и сам чистый,
прозрачный, искрящийся воздух!
Перевал давно остался позади. В легком мареве все еще синел
Урал-Камень, а впереди ждала быстрая путь-дорога по шалой воде.
Казаки спустили свои малые плоскодонки; бурная вешняя вода подхватила
их и понесла на восток. Ну, как тут не запеть, если сердце жаждет радости.
Ермак взмахнул рукой, и на ертаульном судне взвилась песня, поплыла над
рекой, над лесами, над затонами:
Сине море колыхалося, Орел с лебедем купалися...
И впрямь, в тихой заводи, трепеща крыльями, кружились в брачном танце
лебедь с лебедушкой. У берегов билась рыба, плескалась, сверкала, ярая
вода затягивала на отмели икру.
Река набирала силу. Любо плыть по сильной гулевой воде! Берега были
тихи и пустынны. Зацвели вербы.
Казаки перекликались, просилось им на сердце заветное:
"Здравствуй, весна... Здравствуй, сибирская сторонушка! А на Руси
березол-апрель, давно пасечники выставили из омшанников на солнышко ульи,
окуривают пчелок. Ох, и веселая пора, - молодость кружит девичьими
хороводами, играет в горелки! А тут? Эх, Журавлик - шалая вода, неси
вперед, неси к свет-солнышку, на широкий простор!".
По вешнему быстрому Журавлику сплыли дружинники в Баранчу, а по ней
спустились до Тагил-реки. На берегах золотился песок, а над водами
поднимались корабельные жаровые сосны. Ермак позвал Пимена:
- Гляди, сколь звонок лес! Клич плотников, строй струги.
- Ох, батька, поверишь ли, сердце сомлело от радости, - с готовностью
отозвался устюжанин. - Не струги, лебедей белогрудых слажу.
Не откладывая, он собрал десятка два плотников, и застучали топоры.
Все войско впряглось в работу: валили лес, тесали, тащили на берег, где
Пимен по-хозяйски покрикивал: - Круче, круче поворачивайся!
На устье Ермак облюбовал холм, и тут казаки стали ставить новый
городок.
- И к чему он нам, если поплывем дале? - удивился поп Савва.
Атаман ухмыльнулся в курчавую бороду:
- В молитве и сказаниях силен ты, а в походе дите. Не на гульбу идем,
и враг неведом. При неудаче и удаче городок сгодится.
Иванко Кольцо тряхнул кудрями и сказал на это:
- А мы дуром, батько, Сибирь возьмем!
- Головы казачьи поберечь надо, Иванушка. Без казаков далеко ли
уйдешь?
Савва подумал: "Ходит Ермак тяжкой поступью, шаг надежный. Ступит -
не отдаст землицу. Ходун русский!"
Впереди, на восток, текла Тагил-река, позади, на западе, в синеве
растаял Урал-Камень. Савва вздохнул: "Придется ли вернуться на Русь? Кто
знает?".
Хороша река, раздольна, - веселая весенняя дорожка! Куда девались
долгие черные ночи? Весенние дни - теплые, радостные и светлые. Вот уже
давно погас закат, а леса и берега реки, чудится, затканы серебристой
дымкой. Близится полноь, а призрачный свет не хочет уступить темноте. Так
до полуночи и царит кругом светлый тихий сумрак. Леса, дремучие,
смолистые, стрелой вздымаются ввысь. Не знают тут боры-беломошники топора.
Не шелохнутся сосны, не пробежит ветерок, не тряхнет веткой. На быстрой
воде поблескивает рябь, слышны изредка всплески, на отмелях и переборах
играет молодой окунь. На розовой зорьке к водопою из лесов выходят оленьи
стада.
Зацвела черемуха, зазеленели приветливые елани, по которым бродят и
копаются, добывая корешки для очищения желудка, медведи.
Солнечная, радостная Тагил-река! Струги плыли по течению, и не было
больших печалей. По-прежнему шли безлюдные берега. Изредка встречались
мирные кочевники. Завидя рать, угоняли стада в урманы. Ни стрел не
пускали, ни крика, ни угроз. По укромным местам ловили рыбу вогулы.
Добродушным взглядом они встречали казаков, отдавали рыбу, убитого зверя и
радовались старому кафтану. Ермак накрепко запретил обижать кочевников.
При виде их Хантазей выходил на берег. Неторопко, легкой походкой подходил
к рыбарям и приветствовал:
- Пайся, пайся, рума ойка!
И вогулы становились ласковыми, разговорчивыми.
- Холосо, очень холосо. Тура близко! - оповестил Ермака проводник.
А на заре, когда над лесом догорала последняя звезда, из чащобы на
берег вышел древний русский дед, с лиловым носом, с охваченной желтизной
бородищей и морщинами вокруг живых, умных глаз. Он смахнул лисью шапку и
низко поклонился стругам:
- Никак русские?
- Русские, дедко, - добродушно откликнулся Ермак и приказал грести к
берегу. Он удивленно разглядывал старика. - Каким ветром занесло тебя в
чужедальную сторонушку?
- Искал вольных краев. Шел-брел, утек от бояр-шишиг и тута прижился
среди зверья. Пчелкой тружусь.
- Не тревожат? - пытливо уставился атаман в пустынника.
- Лес без краю, зверья полно, пойди найди меня. Эй, милый, простор
тут для прилежных рук.
- А там что? - кивнул на восток Ермак.
- Дальше, милок, простерлось великое царство сибирское... Кучум-хан,
почитай, аж до Туры протянул свою тяжкую длань.
- Плывем с нами, дедко? - приветливо позвали казаки.
- Куда, родимые? Ужотка я доплаваю: мало-то осталось жить. А вам,
милые, путь-дорога!
Воды Тагила быстро вынесли струги в Туру. Тихие леса прерывались
полянами. Сильно пригревало, на землю из небесной лазури лилась
серебристая песня. В казаке заговорило извечное - крестьянская тоска по
земле. Он сияющими глазами вглядывался в даль, где темные холмы дымились
испариной. Эх, соху бы сюда!
- Жаворонушка! - млея, прошептал Охменя.
И все кругом было так, как на Руси, даже запах прелой земли казался
родным, с юности милым.
- Плывем! - закричал Колесо.
Ермак повелел:
- Плыть тебе, казак, на поиск. Прознай, что за народ, кто хозяин в
краю? Все прознай: и про хозяев, и про коней, и овец...
Вскочил Колесо с двумя казаками в легкий стружок и погнал по струе. У
речных стремнин поднимались белесые яры. И по-прежнему не смолкала
стройная и величавая песня жаворонков. Сердце казачье не находило покоя:
шумел камыш, то и дело поднимались стаи гусей, уток, охотничье сердце
билось, и глаза щурились и сияли, будто впервые увидели они дивный
раздольный мир.
В тихой заводи казаки схватили рыбака. Татарин в островерхой шапке
пал на колени, взвыл.
- Не бойся, говори по душевности, все, как есть! - заговорил с ним
по-татарски Колесо.
Вмиг татарин повеселел, прижал руку к сердцу:
- Салям алейкум...
- Будь здрав, - отозвались казаки. - Что за царство?
Рыбак развел руками:
- Тут и там лес и вода, и земля князя Епанчи. Мы его добытчики, а он
холоп хана Кучума. Велик бог, много воинов у хана! Епанча храбр и хитер!
- Дай шерть, что князьку не донесешь, живым пустим, - дружелюбно
предложил Колесо.
Татарин взял горсть влажной земли, приложил к губам.
- Коран нет, землю целую, - страстно пояснил он. - Земля есть жизнь
всему. Отпусти, батырь!
- Иди с богом! - махнул рукой Колесо.
Ермак похвалил дозорных за осторожность и обхождение с татарином.
- Ныне вступили мы в курень хана Кучума, остереженье, отвагу и
доброжелательность к простому человеку должны держать в думках! - сказал
он на привале казакам. - Не сегодня, так завтра встретим супостата. От
первого шага идти твердо, - враг поймет, кто идет! Не казаки ноне плывут,
- Ру
...Закладка в соц.сетях
