Жанр: История
Ермак
...ратцы...
Гомон стих, когда появился Ермак, медный от загара, решительный.
- Что за крик? - сурово спросил он.
- Батько, - кинулся к нему Брязга, - спор вышел. Осатанело нам от
скуки, без драки, ей-ей, с ножами друг на друга кинемся. Обленились, яко
псы.
И разом заорали десятки глоток:
- Веди, батько, в Сибирь. Тут у господ нам не житье!
Атаман взглянул на разгоряченные, возбужденные лица казаков, на
задорные глаза и махнул рукой:
- Тихо, дай подумаем! - и опустился на скамью. - И чего вдруг
взбесились?
- Эх, батько, ну что нам тут! Жить весело, а бить некого! - со
страстью вырвалось у Дударька. Все захохотали. Гул пошел по избе, - в
оконнице слюда задребезжала. Атаман снял шапку, положил рядом. Он понимал
тоску повольников: "Погулять охота!". Понимал и то, что у Строгановых не
жить ему больше.
- Хорошо, - тряхнул он поседевшей головой, - подумайте, браты,
хорошенько обмыслите, а там обсудим. Только больше разуму и меньше
гомозу!..
3
Семен Строганов пребывал в своем любимом Орле-городке и с часа на час
ждал вестей о казачьем походе в Усолье. Сдвинув густые нависшие брови,
закинув за спину руки, он нелюдимо бродил по своим огромным покоям и думал
о совершившемся в Усолье. "Если не погасить воровской пожар, то пламя,
поди, доберется и до Орла-городка. Пойдет тогда крушить". Строганов встал
перед громадным иконостасом со множеством образов в драгоценных окладах,
осыпанных самоцветными камнями и бурмицкими зернами, и начал молиться.
Молитвы были простые, земные:
- Господи, покарай злых и дурных смердов! - шептал старик пересохшими
губами. - Нашли на них казацкую хмару. Пусть порубят и потерзают их
ермачки! Пусть причинят им столько мук и терзаний, чтобы до десятого
поколения помнили: и старики и младени...
Мягкий радужный свет золотой лампады, которая спускалась с потолка на
золотых цепочках, переливаясь всеми цветами радуги, напоминал веселый
солнечный полдень и тем вносил успокоение в душу Строганова. Земно
поклонившись образу спаса, Семен встал кряхтя и удалился в свою
сокровенную горницу. Большая и светлая, она отличалась от других своей
простотой. Стены и потолок ее были из тесаного дуба, чтобы служили навек.
Не обитые и не разрисованные, они были чисто выскоблены и вымыты. Кругом -
лавки и шкафы из ясеневого дерева, а под окном большой стол, на котором
лежали мешочки соли, куски железа, олова и - на видном месте - большие
счеты, гордость строгановского рода.
Старик уселся в кресло и стал выстукивать на костяшках. Он не был
скупцом, но любил в тихий час посчитать свои богатства и помечтать.
Ровный свет лился от лампад, и слегка потрескивало пламя восковых
свечей. Был тот покой, какой обычно овладевал им в позднее время.
И в эту тихую пору в дверь постучал старый дядька-пестун. Неспроста
он тревожит господина, - это сразу сообразил Семен Аникиевич и вмиг
отлетел покой; снова им овладела тревога.
- Войди, дед! - недовольно откликнулся Строганов.
В горницу, шаркая ногами, вошел пестун. По лицу его Семен Аникиевич
догадался о неладном.
- Казаки загуляли? Погром? - холодея спросил он.
Пестун отрицательно повел плешивой головой:
- Хуже, Аникиевич. Ермаки отказались бить смердов!
- Не может того быть! Откуда дознался? - вскочил Строганов и, схватив
старика за плечи, стал трясти. - Врешь!
- Истин господь, правда! - истово перекрестился дядька. - Только что
дозорный наш писчик Мулдышка прискакал с вестью... Не пожелаешь ли,
господине, его видеть!..
- Гони, гони прочь! Рожи его песьей не могу видеть, не человек, а
слякоть, яко червь... Что ж теперь будет? - Семен Аникиевич выбежал из
горницы и снова заметался по обширным покоям. За окнами притаилась
глубокая невозмутимая тишина. Было уже за полночь. Темное небо стало
глубже, все светилось крупными звездами. На земле все смолкло, лишь
изредка перекликались петухи на птичьем дворе. До чего был прекрасен отдых
земли! Но Семену Аникиевичу все казалось злым и враждебным. Стариком
овладел беспредельный, бессильный гнев. Он резко выкрикнул пестуну:
- Немедленно шли гонцов к племянникам моим! Надо спасать вотчину
нашу!
Дядька ушел, а Строганов долго ходил по хоромам; лишь только перед
рассветом уснул беспокойным сном...
Утром на быстрых иноходцах, в сопровождении толпы слуг, в
Орел-городок примчались Максим Яковлевич и Никита Григорьевич. Они умылись
с дороги, расспросили дядьку-пестуна о здоровье дяди и беспечно пошли на
реку.
К полудню отоспался старик и вызвал племянников. Он усадил их за
стол: краснощекого, золотобородого Максима - справа, а веселого,
кряжистого Никиту, с плутоватыми глазами, - слева.
- Сказывай, Максимушка, о бедах наших. Что наробили казаки? -
предложил сурово дядя.
- Ермак не тронул смердов.
- Выходит, смерды варницы пожгли и рудники порушили? - пытливо
уставился в племянника Семен Аникиевич.
- Не то и не другое. Казачишки зашебаршили! - с презрением пояснил
Максим.
- И на том слава богу! - перекрестился Строганов и на сей раз
вздохнул облегченно. Он замолчал, задумался. Племянники из уважения
безмолвно поглядывали на дядю, как решит он?
Наконец, Семен Аникиевич заговорил:
- О чем кричат ермачки?
- Засобирались в Сибирь, к салтану в гости, - с насмешкой ответил
Никита.
- Так, так! - подхватил дядя, нахмурился, и вдруг в глазах его
загорелись огоньки. - Детушки, да нам это с руки! Пусть идут с господом
богом. Монахи в нашем Пискорском монастыре за них помолятся. В добрый час!
Глядишь, салтану не до нас будет, а со смердами сами справимся. Да и без
того притихнут...
- Ужотка и без того притихли, дядюшка, - просветленно вставил Максим.
Старший Строганов встал и подощел к иконостасу, подозвал младших.
- Царем Иоанном Васильевичем, великим князем всея Руси, нам
пожалованы земли, лежащие за Камнем. Повелено нам занимать всякие ухожие
места и рыбные тони, и леса по рекам Тоболу, и Туре, и Лозьве... Вот и
пришло время содеять нам по велению царя. Помолимся, милые, за почин
добрый.
И Строгановы стали истово креститься и класть земные поклоны перед
сияющим иконостасом.
А казаки в эту самую пору с веселыми песнями вернулись в Орел-городок
и стали думать о дорожке в Сибирь. Два года они прожили в камских вотчинах
Строгановых. Зимы стояли тут сугробистые, вьюжистые и до тошноты длинные.
Ветер хозяйничал в эту пору на дорогах и хлестал безжалостно все живое. В
низких срубах, при свете тлевшей лучины невесело жилось волжским
повольникам. Все угнетало их тут: и хмурое, белесое небо, и мрачные
ельники с вороньим граем. Хлеба строгановские скудные, и разойтись негде -
везде зоркий и неприветливый глаз господина. Ходи, казак, по его воле, а к
этому никто не привык. Но тяжелее всего было сознавать, что изо дня в день
тянется зряшная жизнь без обещенного прощения вины. "Все еще мы воровские
казаки!" - с тоской на беседе признался батька.
Не всякий мог долго выдержать такую жизнь: иные на путях-дорогах
буйствовали - "ермачили", как облыжно обозвал это неуемное проявление
казачьей силы Семен Строганов, иные изменяли товариству и убегали на
Волгу, на веселую Русь.
"Веселая! - усмехнулся в бороду Ермак. - Кому веселая, а
простолюдину, смерду, такая жизнь, как волчий вой в голодную осеннюю
ночь!"
Не все деревья в лесу одинаковы, а еще пуще разны желания и думки
людские. Нашлись среди казачества и такие, которых неудержимо к земле, к
сохе потянуло. И многие из них осели на камской пашне, поженились, и в
тихий час в жилье такого казака слышится тоскливая женская песня: баба
качает зыбку с младенцем и поет казачью колыбельную. Вот куда повернуло!
Все места кругом казаки изъездили, исходили, - и в погоне за
татарским грабежником, и в поисках ценного зверя. Удивлялись они тому, что
скучно живут на Каме: никто толком не знает своих мест, все было
безыменным под серым безрадостным небом. Как ходить в таком краю без
блужданий? И стали казаки давать названия горкам и урочищам, и все на свой
лад. Так родилась Азов-гора, Думная гора, Казачья...
Не было больше желания служить купцам. Иван Кольцо, неугомонный
бедун, по душе признался Ермаку:
- Для чего живет казак? Для воли. Ради нее я все отдам - и тело и
душу, всю жизнь не пожалею. А тут, как в тухлой воде. Пойми, Тимофеич!
Оттого и вырывается буйство, что сиро и холодно стало на сердце. Сижу
порою и думаю: не могу жить без дела, без трепета. Лучше камень за пазуху,
да головой в Каму! А помнишь, батько, наши думки о казацком царстве, без
царя и бояр... В Сибирь, батько, веди, терпежу больше нет.
Август выдался сухой, теплый. Дожинали последний хлеб. Сыто ревела
скотина. Над полями носился серебристый тенетник осенних паучков, и так
неудержимо влекли сиреневые дали. По знакомой скрипучей лесенке Ермак
поднялся в башенную светлицу. Розмысл Юрко Курепа писал, скрипя гусиным
пером.
- Ты отложи дело, а послушай мою думку, - поклонился Ермак и
огляделся. В горнице хранилось все на своих местах. На доске, прибитой к
стене, лежали книги в потертых кожаных переплетах с медными застежками,
свитки пергаментов. На столе - развернутый чертеж. Атаман подошел и сказал
Курепе:
- Рвутся казаки в Сибирь, и моя душа лежит к ней. Пытал я у многих
людей про дороги в сей край, путанно говорят. Помоги, друг, изъясни, что
за страна Сибирь и по каким рекам плыть к ней?
Розмысл печально опустил голову, огорченно развел руками:
- Что и сказать тебе, атамане, не ведаю. Живем у самого Камня, за
коим и лежит Сибирь-страна, а знаем о ней по наслуху. Глянь-ко на сей
чертеж тверди земной. Видишь, вот Русь! Зри, яко древо ветвистое, - Волга
река, а вот и Дон и Днепр льются... А поведи оком, - темнеет на восходе
Каменный Пояс, Рифеи тут рекутся, а дальше на чертеже пусто. Сибирь -
земля диковинная, незнаемая, немало баснословия ходит о ней, а куда текут
реки и откуда они берутся, никому неведомо... А сам я не доходил до тех
мест, хотя и любопытно, да господин сторожит: "Не ходи, говорит, Юрко,
руки наши пока слабы, не ухватить горы, а зря силы не теряй, нам они
надобны". Вот так, атамане!..
Ермак помрачнел.
- Так! - огладил он бороду. - Как же быть, Юрко?
- А быть просто, - взглянул на атамана ясными глазами Курепа. -
Дозоры надо выслать, да вогулича поймать, вот все и расскажет. Мне
довелось познать лишь Чусовую реку. Плыл я далеко-далеко, до дальнего
Камня, но до конца не добрался, - сухари вышли да и господина убоялся...
Ушел Ермак опечаленный, но полный решимости.
Две недели пропадал Ермак, не являлся к Строгановым, но господа без
спору отпускали хлеб, мясо и соль казакам, а об атамане не спрашивали.
Догадывались купцы, чем занят Ермак. На легком струге он с тремя удальцами
плавал по быстрым горным рекам, дознавался у старожилов и у вогуличей,
куда и какая вода течет. Охотники помалкивали, берегли свои бобровые гоны,
лосиные лежбища, соболиные места. Вернулся Ермак свежий, окрепший, и прямо
к Строганову.
Семен Аникиевич прищурил глаза и добродушно спросил:
- Где это ты, атамане, запропастился? Сердце мое затосковало по тебе.
Походил старик на козла: узкое длинное лицо, длинная редкая бородка и
глаза блудливые. Ермак усмехнулся:
- Ну, уж и затосковало! Плыть надумал... В Сибирь плыть...
Строганов для приличия промолчал, подумал. Блеклая улыбка прошла по
лицу. Он сказал:
- Что же, дело хорошее. Дай бог удачи! Жаль хлеб у нас ноне уродился
плохо, не могу дать много.
- Сколько дашь и за то спасибо. Мне холста отпусти на парусы, да
зелья немного...
Держался атаман независимо, ни о чем не рассказывал, и то огорчало
Строганова. Пугала купца думка: "Сибирь край богатый. Если и впрямь казаки
осилят, дадут ли им, Строгановым, из большого куска урвать?". Но об этом
Семен Аникиевич ни словом не обмолвился. Между ним и казаками мир держался
на ниточке, и боялся старик, очень трусил, как бы гулебщики на прощанье не
забуянили.
Но они и не думали буянить. Набились в избу, долго спорили, а на
ранней заре, когда над Камой клубился серый туман, сели в струги, подняли
паруса и поплыли. Строганов стоял у окна, все видел и хмурился:
"Шалберники, орда, даже спасибочко не сказали за хлеб-соль, даже господину
своему не поклонились, я ли не заботился о них?".
Из-за синего бора встало ликующее солнце. С полночных стран высоко в
небе летели гусиные и лебединые стаи. И казачьи струги, уплывшие в даль,
словно лебедиными крыльями белели на золотом солнечном разводье широкими
парусами.
- Эх, гулены-вольница! - покачал головой Семен Аникиевич. - Хвала
господу, тихо уплыли сии буйственные люди. А может быть к добру это?
Кучуму-салтану не до нас будет, и его грабежники не полезут за Камень...
Он долго стоял у окна и смотрел в ту сторонушку, куда уплывали
повольники. Паруса становились все меньше, призрачнее... Еще немного, и
они вовсе растаяли в синей мари...
Быстро плыли казаки, бороздя Каму-реку. Леса темные, густые, но
дорожка знакомая, - столько раз гнались за татарами по ней. Вот и Чусва -
быстрая вода! Ермак снял шелом выкрикнул:
- Ты прости-прощай, веселая вода - разудалая реченька!
Казаки запели. Дед Василий заиграл на гуслях. Подхватили рожки.
Плескалась рыба в реке, воздух звенел от перелетных стай. Дали стали
прозрачными, ясными, и на далеком окоеме легкой синью встали горы.
Вот и устье Салвы, струги вошли в нее. Кольцо оповестил весело:
- Кончилась тут, на устье, вотчина Строгановых, а чье дальше царство,
- одному богу ведомо!
И впрямь, берега пошли пустынные, безмолвные. Леса придвинулись к
воде угрюмые, дикие.
- Только лешему да нечисти в них жить! - проворчал поп Савва. - Но
дышится, браты, легче. Чуете? А отчего-сь? Воля! Эх во-о-ля! - басом
огласил он реку, встревожил дебри, и многократно в ответ прогудело эхо.
Вечерние зори на Сылве спускались нежданно, были синие, что-то
нехорошее таилось в них.
- Будто на край света заплыли! - вздыхал Дударек. - В книге
Апокалипсис, что поп читал, такие зори и закаты описаны для страха.
Ермак строго посмотрел на Дударька, сказал:
- Осень близится, блекнет ярь-цвет. Больше тьмы, чем света!
И может быть тут впервые атаман подумал: "Припоздали мы с
отплытием!". Но вернуться - значило еще больше встревожить дружину.
Гребли казаки изо всех сил против течения, - струя шла сильная и
упрямая. Неделю-другую спустя показались земляные городки, над которыми
стлался горький дым. На берег выходили кроткие люди в меховых одеждах и
заискивающе улыбались. Они охотно все давали казакам, но дары их были
бедны: туески малые с медом, с морошкой да сухая рыба... На каждом шагу в
чернолесье - насеки топорами над дуплами, в которых зазимовали пчелы.
Скоро доберется сюда непрошенный хозяин и выломает душистые соты, а пчелы
померзнут. В укромных чащах скрытно расставлены по ветвям пругла для ловли
птиц, петли на зверюшек и скрытые ельником ямы на погибель сохатому.
Сылва в крутых берегах уходила, извиваясь, все дальше и дальше в
темные леса. Густые туманы опустились на реку. Вдоль ущелья дул
пронизывающий ветер. На воду в изобилии падали золотые листья берез и
багряные - осины. Ельники потемнели, шумели неприветливо. Но казаки гребли
вверх по реке.
Поп Савва вспомнил сказание строгановского посланца о Лукоморье и
захохотал, как леший в чащобе.
Ермак удивленно разглядывал его: не рехнулся ли, часом, поп?
- Ты что гогочешь, зверя пугаешь? - строго спросил он.
- Вот оно, Лукоморье сказочное! Добрались-таки, казаки... А-га-га! -
сотрясаясь чревом, смеялся Савва.
Дни, между тем, становились короче, низко бежали набухшие тучи и
бесконечно моросил дождь. Постепенно коченела земля, хрустел под ногами
палый лист. На привалах жгли жаркие костры, но утренники разукрашивали
ельники тонким кружевом изморози. Холод пробирал до костей, и на мглистой,
ленивой заре зуб на зуб не попадал от стужи. По Сылве поплыло "сало".
Смерзшиеся первые льдины, облепленные снегом, крепко ударяли в струги.
К вечеру над густой шугой, в которой затерло казачий караван, пошел
снег. Он шел всю ночь и утро. И сразу легла белая нарядная зима.
Иванко Кольцо ходил у реки и сердился:
- Вот и доплыли. Не по донскому обычаю ледостав пришел, не ко
времени.
Ермак улыбнулся и сказал:
- Обычаи тут сибирские, свыкаться надо. Коли так встретила, будем
ставить городок!
На высоком мысу, под защитой леса, поставили острожек. А первой
срубили часовенку, водворив в нее образ Николая угодника. Поп Савва
отслужил молебен. Казаки молились святому:
- Обереги нас, отче, от лиха злого, а паче от тоски. Нам бы, Никола,
полегче жить да повеселей...
Видно, не дошла казацкая молитва до Николы угодника - плешатого
старичка, кротко смотревшего с образа. Только укрылись заваленные снегами
повольники от стужи, как вскоре кончились все запасы. Начался голод, а за
ним цынга. Ослабевшие казаки, высланные в дозоры, замерзали от стужи. Поп
наскоро отпевал их, а затем тела зарывали в снег. Пятеро ушли на охоту и
не вернулись. Догадывались, что сбегали искать светлую долю, да видать
нашли ее в сугробах, похоронивших леса.
Только один батько не сдавался. В погожие дни он поднимался на тын и
показывал на заснеженный простор, который раскинулся надо льдами Сылвы.
- Браты, гляди, эвон - синее марево: то Камень, а за ним Сибирь!
- Близок локоть да не укусишь, - сердито ворчал Матвейко Мещеряк. -
Батько, хватит на горы глядеть. Дозволь казакам на медведя сходить...
Нашли берлогу, подняли зверя, и Брязга посадил его на рогатину. Убили
лесного хозяина и на полозьях притащили в острожек. Сколько радости было!
За все недели раз досыта наелись.
- Не хватает медов! Совсем душа растаяла! - повеселел поп Савва. -
Сплясать, браты, что ли?
- Да ты всю святость стеряешь, батя. Аль забыл, что ныне на Руси
филиппов пост! - смеялись казаки.
- Так то на Руси, а мы - не знай где, и митрополит нами тут пока не
поставлен, дай спляшу!
Савва пошел в пляс. Он отбивал подкованными сапогами чечетку, прыгал
козлом и вертелся, как веретено. Прищелкивал перстами и подпевал себе:
Эх, сею, сею ленок...
Казаки выстукивали ложками частую дробь. Тут и домрачам и гуслярам
стало стыдно, - заиграли они. Пошла гульба, дым коромыслом.
- Вот и Дон помянули! - повеселел и батько...
Но вскоре пришла новая беда - черная немощь. У многих казаков
гноились десны, шатались зубы. Человек слабел и угасал, как огонек в
опустевшем светильнике...
- Горячей оленьей крови выпить, и окрепнет человек! А где ее взять? -
вздохнул Мещеряк. - Она бродит в лесу. Эх, сохатые!..
Но кого пошлешь в лес? Ослабевший человек костями ляжет. Ермак ходил
по городищу мрачный, корил себя: "Сколько зим видел, а тут сплоховал!".
На пепельном рассвете, когда среди темной сини окоема чуть заалели
узкие полоски золотистой яри, поп Савва, стоявший в дозоре, доглядел, как
из лесу к незамерзающему на лютом морозе роднику неслышно подошел
великанище-лось с тупыми корнями обломанных рогов.
"Эх, милый, - с сожалением подумал Савва, - из-за самки всю красу
стерял!" - Поп осторожно поднял руку, вскинул ружье... Лось величаво
повернул голову, взглянул большими темными глазами на человека, понял все,
- согнул спину для прыжка. И тут Савва - меткий стрелок - выстрелил по
зверю. Синий пороховой дымок растаял на ветру...
"Господи" - перекрестился поп. Высоко вздернув красивую голову, лось
застыл на месте, будто схваченный морозом. Ругая себя за промах, Савва
проворно заправил фузию, вскинул и снова хлопнул по зверю. Что за диво?
Лось не убежал, стоит на месте. Трясущимися руками поп насыпал зелья в
ружье, забил кусок свинца, и раз! - опять по зверю. Метко, в самую грудь,
тут бы и пасть зверю, а он все стоит! У Саввы от испуга побелели губы. Он
бросил фузию, закрестился торопливо и закричал на весь острожек:
- Свят, свят, с нами крестная сила! То не лось, а оборотень. Ой,
братцы, ой казаче! Сюда!
Набежали казаки, а с ними Ермак. Поп весь дрожал, тыкая пальцем на
тын:
- Оборотень! Ох, нечистая сила... Свинец не берет...
Дивоо-дивное: у родника стоял горделивый лось, ничего не боясь, не
поводя ушами.
Богдашка Брязга вспыхнул весь:
- Неужто такого зверюгу упустить? Не залюбовать, ух ты!..
Не успели казаки ахнуть, как Брязга подбежал к лосю и ткнул в него
копьем. Лось тяжело и безмолвно свалился на бок.
- Вот он оборотень! - закричал весело Богдашка. Из ворот острожка
высыпали казаки, и диву дались: Зверь был трижды пробит Саввой, и первая
пуля стрелка ударила в хребет... Лось окаменел от мгновенного столбняка,
застыв на месте с высоко поднятой головой; на снегу, под лосем, дымилась
горячая кровь...
Поп смущенно опустил голову и забормотал:
- Немало на своем веку лобовал зверя, а такого дива не видывал...
Зима лютовала. Колкий снежок змейками курился по льду, по еланям,
обтекая кочки и пни на вырубках. Ермак в эти дни похудел, проседь гуще
пробила бороду. С гор прилетал ветер и поднимал белесые валы, которые
плескались и белыми ручейками сочились через тыны острожка, погребая его
под сугробами. Атаман второй раз понял, - припозднился он с походом, но от
неудачи еще больше упрямился. Как и раньше в трудные минуты, так и теперь
в душе у него поднялось скрытое, сильное сопротивление, подобное страсти,
желание все преодолеть.
- Трудно, батько, ой и трудно! - не стерпел и пожаловался Иванко
Кольцо, показывая кровоточащие десны. - Глянь-ко, какой красавец!
Ермак пронзительно поглядел на побратима и засмеялся:
- Все вижу, но и то мне чуется, умирать ты не засобирался. Угадываю,
что думки твои о другом, веселом.
Иванко захохотал:
- Вот колдун! То верно, думки мои о другом...
Он не досказал. Ермак и без того понял по глазам казака, какие
сладостные думки тот таит. Иванко потянулся и сказал:
- Ох, и спал я ноне, батько, как двенадцать киевских богатырей. Спал
и видел, будто вышел я в сад. Осыпался яблоневый цвет, под деревьями
летали только что опавшие, свежие пахучие лепестки. И вышла тут из-за
цветени девушка, наша донская, в смуглом загаре, и лицо простое, приятное,
и косы лежат, как жгуты соломы. Обернулась она ко мне, и так на сердце
стало весело да счастливо. Эх, батько!
- Ишь ты, какой хороший сон, - улыбнулся атаман. - Ровно в игре, все
по хозяину...
Иванко не хотел заметить насмешки и продолжал:
- И ночи видятся в Диком Поле: горят костры на перепутьях, а казаки
вокруг котла артелью жрут горячий кулеш...
- Этот сон еще лучше! - ухмыляясь сказал Ермак и построжал: - А ты,
часом, не сметил, что из твоей сотни в тот сад яблоневый трое казаков
сбегли?
Кольцо посерел:
- Не может того быть!
- А вот свершилось же! - Атаман вскинул голову и отрезал: - Будет
байками заниматься: отныне ставлю донской закон. Честно справлять службу.
Сотники отвечают за казака! Беглых буду в Сылву сажать без штанов,
вымораживать прыть!
И он двоих посадил у бережка в прорубь, и донцы приняли кару
спокойно. Посинели в студеной воде, зубами лязгают. Ермак спросил:
- Ну как, браты?
- Сгибнем батько.
- А одни средь непогоди не сгибли бы?
- Один конец, добей, батько! - повернули глаза в сторону атамана, и
прочитал в них Ермак глубокое раскаяние.
Закричал атаман:
- А ну вылазь, крещеные! Рассолодели? С татарами биться собирались, а
сами от зимушки удумали гибнуть. Эхх...
Мучались, голодали, но терпели. Мутный дневной свет не радовал, не
было в нем теплоты. Но однажды поп Савва проснулся и радостно закричал на
всю избу:
- Братцы! Братцы!
Казаки подняли с нар очумелые головы. Солнце плескалось в окно. В
светлой поголубевшей тишине нежно переливался пурпур, золото и ярь медная.
- Веснянка в оконце глянула!
А через неделю зацвела верба, зазвучала капель.
По острожку разнесся зычный голос Ермака:
- Эй, вставай, берложники! Заспались! - Он прошел за тын и отломил
веточку. Она была еще холодная, ломкая, но в ней уже теплилась жизнь.
Круто повернуло на весну...
Казаки не сразу вернулись к Строгановым. Проремели льды на Сылве,
прошел весенний паводок, зазеленели леса, а Ермак не торопился. Много
тяжких дней и ночей пережито в этом студеном и диком краю, тут на крутояре
сложили в братскую могилу десятки казаков: круто было! Но здесь, в суровых
днях родилось одно решающее - войско. Беды закалили людей. Грозное
испытание не прошло напрасно. Ермак как бы вырос, и слово его в глазах
дружины - было крепкое слово. Жаль было расставаться с острожком - первым
русским городком на неведомой земле. Тут во всей полноте осознавалась своя
воля. И хотя гулебщики особо не кланялись Строгановым, а все же считались
служилыми казаками.
Отцвела черемуха, закуковали кукушки в лесу. Повсюду поднимался
смутный, непрерывный шум весенней жизни. Гусляр Власий, сидя на угреве,
дивился всему. Он сильно похудел, седина отливала желтизной, а старик
хвалился:
- У меня, браты, еще силы много! Не сбороть смерти, не сокрушить ей
мои кости. Мне еще рано на печи-то лежать. Ух, ты! - Он лез к плотникам с
топором, - пытался гусляр ладить струги. Кормщик Пимен гнал его прочь:
- Уйди, тебе еще сил набраться надо...
Власий не уступал; поплевав на жилистые тонкие ладони, он начал
тюкать топором. Не
...Закладка в соц.сетях
