Жанр: История
Ермак
...од пятьдесят солевар, весь изъеденный едким
рассолом, с глазами мученика, первый бросил ковш в цырен и сказал с
сердцем:
- Хватит, наробились на господина, всех заживо изъело! Бросай,
братцы, работу!
Он широко распахнул дверь. Солнце золотыми потоками ворвалось в
солеварню. Ерошка расправил спину и всей грудью захватил вешний воздух,
даже шатнуло ветром: голова закружилась.
- Гляди, ребята, какая лепость! - с изумленным восхищением сказал он.
И ему показалось, что он впервые видит синие леса, разливы Камы и зеленое
поле-полюшко. Так неожиданно прекрасно было все кругом.
За Ерошкой бросил ковш повар, кузнецы-цыренники побросали скребки,
подварки, молоты и клещи, перестали стучать топорами плотники, выбежали
дровоклады и другие варничные ярыжки, - одни сушили соль на полатях, а
другие грузили ее на суда вешних караванов; за ними стайкой вылетали
женки, которые на спине таскали в амбары кули с солью.
- Братцы, слышишь, как дивно жаворонушко распевает! - с большой,
неизведанной доселе радостью сказал Ерошка, и все устремили глаза вверх. И
может быть они впервые за всю свою жизнь почувствовали земную красоту.
- Жаворонушка, милая птаха, - прошептала вековуша Алена...
Желтый дым над варницами стал редеть, таять, и вскоре до яркой сини
прояснилось небо. Из-за тучки брызнуло солнце и заиграло миллионами
блесток распыленной и просыпанной соли. Она была повсюду: и дороги белели
от нее, и на лугах образовался белесый налет, и к амбарам тропы были
покрыты хрустящей солью.
- Эх, милые, не только себя просолили, но и землю кругом досыта! - с
горькой усмешкой вымолвил Ерошка.
- Не соль это, а застывшие наши слезы! - отозвалась большеглазая
девка Аннушка. - Дай хоть денек порадуемся, милые! - и она запела приятным
грудным голосом:
Все бы я по бережку ходила,
Самоцветные камешки сбирала,
Из камешек огонечек добывала.
Не во каждом камешке огонечек,
Не во каждом милом совесть-правда...
- Ах, певуньи, весна идет! - обрадованно крикнул молодой солевар. И
на его выкрик, словно давно ждала зова вещунья, закуковала кукушка.
Несложна птичья песня, а издревле манит она, и все заслушались,
задумались. Солеварам показалась она мелодичной, как нежное дыхание весны.
Как не радоваться и как не петь, когда впервые по своему хотенью
расправились плечи. Еще вчера чернолесье выглядело желтовато-коричневым, а
сегодня под солнышком подернулось зеленоватой дымкой. И вот наклюнулись,
показались и стали разворачиваться крошечные липкие листочки. То, чего
раньше не видели, не слышали, все вдруг обернулось и заиграло во всей
своей прелести. Чуткий слух уловил далекие протяжные трубные звуки:
"Кур-лы! Кур-лы!". Над лесом, с полуденной стороны, минуя варницы, высоко
летели перелетные птицы.
- Жураву-шки-и! - ласково крикнула девка и затопала - пошла в пляс...
На дальней дороге, которая взбегала на бугор, мелькнул угловатый
всадник в тигилее. Широко расставив локти, он торопливо бил пятками в
конские бока, - шибко погонял каурого.
Старый солевар Андрон, весь изъеденный рассолом, слезящимися глазами
взглянул на гонца и нахмурился:
- Андрейкоо Мулдышка - послух Свирида - погнал к Строганову. Вот,
ребятушки, видать, и празднику скоро конец. Спустят нам портки... Эхх...
Все стихли. И птичьи песни будто ветром в сторону отнесло. Старик
удрученно обронил:
- Ну, жди, смерды, нагрянут ноне казаки!
Ерошка Рваный вспыхнул:
- Чего раскаркался, как ворона перед ненастьем.
Ежели спужался хозяйскоой длани, так уходи! Лучше смерть, чем
каторга! - отыскивая сочувствие, он оглянулся на солеваров, но те стояли
понурив головы, избегая встретиться с ним взглядом.
"Покорны, как волы в ярме", - с досадой подумал Ерошка и с жаром
вымолвил:
- Коли спужались ответ держать за правду, вяжите меня всем миром,
один за всех пострадаю!
Никто не отозвался, все расходились. Тишина плотно легла на землю.
Словно сон охватил строгановские края: не дымились варницы, не звякала
кирка о рудный камень, не хлопал кнут погонщика, не скрипело большое
маховое колесо, вытаскивая бадьи с рудой из шахты. Ерошка ободрился и
крикнул уходящим вслед:
- Гляди, что робит смелый человек! Захочет - все загремит, бросит -
все станет, замрет. Вот она сила в чьих руках!
Подняв горделиво голову, он вошел в варницу. В большом, скованном из
железных пластин цырене стыл раствор. По закрайкам корыта толстой губой
нарастала соль, соляные сосульки повисли с цыренов, с матиц, - не
клубились соляные пары.
"Ушли все", - довольно подумал Ерошка и захлопнул дверь. Солевар
убрел к реке, к широкой светлой Каме, и задумался. Лют Строганов, не
простит он возмутительства, и что только теперь будет?
Однако не сдался Ерошка, надвинул набекрень колпак и сказал себе:
"Ну, солевар, шагай к горщикам! Ум хорошо, а два лучше!".
Он вспомнил Евстрата Редькина и повеселел. Этот не выдаст! Смел,
умен, - и ух, как ненавидит господина!..
Семен Аникиевич накинул наспех на костлявые плечи лисью шубу, надел
высокие валенки, хотя на дворе стояла жарынь, и без шапки, с
взлохмаченными волосами, бросился в большую бревенчатую избу - казачье
жило. Степенность и важность словно ветром с него сдуло. Всего трясло, и
все внутри кипело от возмущения, - так и вцепился бы зубами в холопское
горло. Николи этого не бывало, чтобы в его вотчинах смерды голос поднимали
и по своей воле покидали работу!
Еще с порога взбешенный Строганов гаркнул на всю избу:
- Ермака мне! Беда, ух и беда!..
Видя донельзя переполошенного хозяина, казаки повскакали с нар,
сотники схватились за пищали.
- Орда набежала?
- Бей их! - кто-то зычно закричал: - Не щади грабежников!
- Горшая беда стряслась! - выговорил, схватясь за сердце, Семен
Аникиевич, обмяк и повалился на скамью: - Ухх...
- Пожар?
- Пожар, - отозвался Строганов. - Люди, смерды мои, злом зажглись.
Смуту затеяли, душегубство сотворили - приказчика Свирида кайлом по башке
ухайдакали. Землица наша дальняя, народ набежал всякий, беспокойный, и жди
от них худа!.. Ермак!..
Атаман вошел в круг, руки его спокойно лежали на крыже меча.
- Я тут, Семен Аникиевич!
- Милый, смута загорелась, имения моего разорение. Спаси! На Усолье
племянник Максим, да без вас не управится он. Ермак задумался, нервно
теребил темные кольца бороды. Он отчужденно поглядел на Строганова. Тот -
нетерпеливый и горячий - взмолился:
- Расказни их, злыдней! Расказни горщиков да солеваров, чтоб век
помнили, мои разорители!..
Казаки молчаливо глядели на атамана, выжидали, что он скажет.
- Батько, что молчишь? - выкрикнул один из казаков. - Рубить, так
рубить с плеча!
Ермак презрительно скривил губы.
- Гляди, какой храбрый казак выискался! - насмешливо сказал он. - Да
знешь ли, на кого пойдем? На своих, русских. Эх, Семен Аникиевич, -
вздохнул он тяжело, - кажись, мы договаривались с тобой и племянничками -
оберегать только рубежи. И в грамоте царской, которую ты зачитал мне,
поведано, чтобы летом в стругах, а зимою по льду камскому мимо городков не
пропускать безвестных. И дали мы воинское слово - боем встречать врагов
из-за рубежа, а тут о своих речь идет...
- А ежели свои хуже супостата грабят! - наливаясь яростью, выкрикнул
Строганов.
- Может ты сам в том повинен, - сурово стоял на своем Ермак. -
Обидами и притеснениями довел смердов до того! Подумай, Семен Аникиевич,
надо ли пускать меч там, где доброе слово и хорошее дело уладят все...
- Не до уговоров мне! Соли требует Русь, а они погубят дело. Казаки,
надо идти! - переходя со злобного на упрашивающий тон, заговорил хозяин.
- Батько, хватит лясы точить! Айда за зипунами! - запальчиво
выкрикнул Дударек.
- Тут не Дон, и не басурмане на варницах робят, - свои русские люди,
похолопленные. Остудись, казак! - сурово сказал Ермак.
Семен Аникиевич не сдавался:
- Гулебщики, - взывал он, - соль потребна всем: и боярину, и
холопу...
- На Руси не всякий холоп соль в еду кладет! - сердито перебил Матвей
Мещеряк.
Строганов нахмурился и выкрикнул:
- То на Руси, а у меня и зверь сыт солью! Братики, братики,
выручайте, сожгут варницы.
- Батько, и впрямь то будет. Нельзя того допустить! - сказал Иванко
Кольцо. - Пойдем дружиной, страху напустим. А там видно будет, кто правый,
кто виноватый!
Ермак хмуро ответил:
- Как решит круг, так и будет!
- Идем, батько! Засиделись тут! - закричали казаки. - На месте и
рассудим. Ты, хозяин, ставь отвального. Погладь дорожку.
Ермак молчал. Видя его нерешительность, Семен Аникиевич взвыл:
- Атамане, атамане, не о себе пекусь - о Руси. Охх! - он схватился за
сердце и посинел.
Ермак сумрачно глянул на него: "Стар пес, а жадина! Для кого хапает,
кровь человечью сосет, когда сам у смертного порога?"
Строганов запекшимися губами просил:
- Не утихомирите их, будет смута и душегубство в этом краю. А народы
рядом незамиренные: придут и пожгут варницы, и все. Мужиков побьют, баб в
полон уведут. И то учтите, братцы, - людишки у меня схожие с разных мест и
беспокойные шибко, не прижмешь их, наделают много дурна!.. Атамане!..
Казаки гудели пчелиным роем:
- Батько, веди! А то порешим друг дружку с тоски. Гей-гуляй!
- Жиром тут обросли и чревом на дьякона ноне стали похожи! Пора и
погулять! - загремел басом казак Кольцо.
- Веди... Идем...
- Коли разожглись, пусть будет так, как велит товариство! - угрюмо
ответил Ермак и наказал: - Айда, собираться в дорожку!..
Не глядя на Строганова, атаман вышел из избы. Осиянный солнцем
Орел-городок лежал на горе, обласканный теплом. Внизу текла Кама -
широкая, бесконечная красавица река.
- Эх, милая, куда занесла казака! - тяжко вздохнул Ермак и загляделся
на реку, над которой плыли нежные облака. И под ними каждую минуту Кама
казалась новой, - то манила под солнышком невиданным простором и сочной
зеленью берегов, то в густой тени, с нависшими над водой скалами
становилась таинственной и грозной: то ласковая и родная, то чужая и
неприветливая, когда из набежавшей тучи брызгал дождь.
Повеяло холодком от прозрачной волны, убегавшей по камскому простору.
По гальке, обдирая ноги, вдоль берега бурлаки в лямке тянули огромную
баржу, груженную солью. Оборванные, опаленные солнцем, истомленные, они
шли, наваливаясь грудью на лямку, и пели тягучую горестную песню. Впереди
шли три широкогрудых богатыря с взлохмаченными бородами, пот струился по
бронзовым лицам; но такой мощью и силой веяло от их мускулистых тел, что
казалось - дай им палицы в руки, они побьют и погромят все. Но они, как
быки, тяжело и покорно шли в своем ярме. Позади их, заплетаясь ногами, шел
исхудалый, желтоликий чахоточный старик, а рядом с ним - хрупкий,
беловолосый мальчонка. Обоим лямка была не под силу.
На дороге из-за бугра показалась странница с котомкой за плечами.
Лицо знакомое, чуть загорелое.
- Алена! - признал Ермак и хотел уйти, но вековуша была уже рядом. Ее
большие добрые глаза сегодня смотрели встревоженно, но губы улыбались:
- Тебя мне и надо, Васенька!
Ермак опустил глаза и спросил:
- Что тебе надо, Аленушка?
- Спешила, батюшка, с Усолья, шибко спешила. Неужто пойдешь на своих
горюнов?
- Опоздала, Аленушка, - тихо обронил Ермак. - Как и робить, сам не
знаю! - признался он.
В эту пору в Закамье грянул и перекатился над лугами раскатистый
гром. Вековуша перекрестилась:
- Пронеси, господи, грозы, обереги хлебушко! - и посмотрела
опечаленно на Ермака:
- Очень просто, Васенька. Иди, но кровинушки не проливай, - она своя,
русская.
Алена стояла перед ним тихая, ласковая, и ждала ответа. Атаман поднял
голову.
- Ничего не скажу тебе, Аленушка, но юность свою крепко помню и не
обогрю братской кровью свои руки...
- Спасибо, Васенька, - поклонилась Ермаку вековуша и вся осветилась
радостью. - Я и ждала этого.
Снова, и теперь на этом берегу Камы, прокатился гром, и золотыми
блестками сверкнули кресты на церквушке в Орле-городке. Упали первые
крупные капли и прибили на дороге пыль.
Ермак взглянул на небо и предложил:
- Айда под крышу! Будет ливень.
Она покорно пошла рядом с ним, робкая и тихая. На светлое небо
надвинулась темная туча, закрыла солнышко, и полил буйный, шумный дождь...
Отошла гроза, надвинулся вечер, и казаки собрались в дорогу. За
дымкой тумана взошла луна и зажгла зеленоватым светом бегущие камские
волны. Позвякивая удилами, Ермак на сером жеребце ехал впереди, за ним шла
сотня. Атаман молчал; в который раз шел он по родной прикамской земле, но
никогда на душе не было такого тягостного чувства. С далекой юности помнил
он этот край и житье в строгановских вотчинах, и все осталось таким же,
каким было много лет тому назад. Как все кругом ласкает и слух и глаз: и
тихие шорохи ночи, освеженной только что павшим обильным дождем, и
трепетная золотая дорожка лунного отражения на камской волне...
- Эх Русь, родимая сторонушка! - вздохнул Ермак. - Широкие просторы,
тишина полей и лесов, и горькое горе...
Внезапно Ермак заслышал песню, ласковую и сильную, и скоро впереди
сверкнул огонек ночного стана. Ермак подъехал. На берегу, у костра, сидели
рыбаки и, обжигаясь, из одного котла хлебали горячую уху.
Вперед, на дорогу, вышел коренастый, плечистый молодец. Завидя
атамана, он стал перед лошадью, пламя костра озарило его сильное тело.
- Ну, что скажешь, молодец? - добродушно спросил атаман парня. - Кто
ты такой?
- Еремка, строгановский смерд. Батько, возьми меня до своего войска.
Сказывали, что казаки на Кучумку собрались войной. Возьми!
- Что ж, можно и взять! - охотно отозвался Ермак. - Но повремени,
придет час, позову!
- Ой ли! - радостно вскрикнул рыбак.
- Слово мое твердо, а теперь сойди с дороги! - сказал Ермак и
перебрал удила.
- Браты, а вы к нам ушицы похлебать! - послышались теплые голоса.
Атаман усмехнулся и ответил:
- Глянь, сколь нас. Из одного котла такую ораву не насытишь, а брюхи
у нас о-хо-хо, дай боже!..
Раздался смех, и казаки тронулись дальше. А Ермак все думал: "Сколь
много плохого и темного на Руси, а все ж она самая прекрасная на свете!
Народ извечно похолоплен. Смерды! Но сила в них есть непомерная..."
Ему вспомнился спор с Максимом Строгановым, угощавшим его чаркой
аликанта. Максим говорил:
"Пей за крепость нашу на земле! Отныне и до века текла тут Кама-река,
отныне и до века хозяйствовать тут нашему роду и перевода ему не будет
вечно".
Ермак отклонил чарку, усмехнулся в лицо господину и сказал: "А что
ежели Кама-река вспять потечет, и холоп за вольницей поднимется?"
В глазах у Максима потемнело, голос дрогнул: "Не может того быть во
веки веков!" - закричал он.
Ермак спокойно огладил бороду, поднял на господина веселые глаза:
"Все может быть. Каждый человек тянется к солнцу!"
"Суета сует и всяческая суета то! - не сдавался Строганов. - Обманка
одна, болотный огонек - вот что золотая воля. Поведаю тебе сказ один.
Слушай! Были мы с батюшкой на Беломорье. И рассказывал нам мореход один
про страду великую. Сказывали, что на окиан-море затоп корабль один, а в
нем погрузился на дно морское ларец, полный жемчугов, злата и невиданной
прелести самоцветов. С тех пор мореходы многих царств не знали покоя и
думали: как добыть тот ларец? Через это погибло много смельчаков, которые
на дно спускались. Нырнули, и поминай как звали! И вот пришло такое время,
- одному посчастливилось. После мук и риска нашел он ларец; резное чудо, и
все позолочено. Вот когда добрались до сокровища! Долго корпели над
замком, думали открыть ларец без порчи, а когда открыли - пусто в нем,
одна паутина... Вот она холопская воля!".
"Врешь, не этак было! - отрезал Ермак. - Не зря народ придумал сказку
о Жар-птице. Прилетит она, вот только нас на земле не будет!"
Строганов повеселел: "Ну вот видишь, а после нас кому все это
занадобится? Эх-хе-хе..."
Ночь прошла. На заре казаки отдохнули и снова в путь. Чтобы ободрить
дружинников, заиграли домрачи, запели свирели, жалейки, подали голос
гусляры. Веселей стало. Днем в Прикамье кипела жизнь: сопели пилы, стучали
топоры, дымились угольные кучи. С рыбацких станов ветер наносил стонущий
напев "Дубинушки..." Где-то башкир тянул звенящую тоской песню, родную
русской душе. Говоры северян-помров мешались с татарской речью, с
цветистым разговором бойких волжан. По лесам бортники с дымокурами
добывали в дуплах мед. Завидев казаков, они поскорее убежали в чащу...
Светило яркое солнце, когда дружина подошла к Усолью. Играло
голубизной небо, не грязнили его белесые клубы варничного дыма. Чуть
сыроватый ветер обдувал лица. Тишина простерлась над миром. Казаки
притихли и зорко поглядывали на высокие тесовые ворота, которые вели в
острожек Максима и теперь были накрепко закрыты.
"Что, стервятник, перепугался?" - со злорадством подумал Ермак.
Посад, в котором ютились солевары и рудокопы, опустел и
безмолвствовал. Но когда казаки ступили в улицу, со всех сторон набежали
люди, лохматые, одетые в рвань, и, протягивая изъязвленные руки, кричали:
- Батюшка наш, помилосердствуй!
- Забижает нас захребетник.
- Что ворон терзает нас!
Они густой толпой окружили казаков, и каждый с душевной болью
выкрикивал свои обиды, свое наболевшее:
- Без хлебушка третью неделю сидим...
- Солью зато изъедены!
- Андрюшку в шахте задавило, а хоронить не дают. И так, сказывают,
надежно погребен!
- Помилосердствуй, атаман!
Сидя на коне, Ермак сумрачно разглядывал толпу. Потом поднял руку.
- Пошто бунтуете, люди? - выкрикнул он. - Пошто еще горшего худа не
боитесь?
Строгановские холопы упали на колени, торопливо смахнули войлочные
шапки. Вперед вышел Евстрат Редькин с перевязанным глазом. Он неустрашимо
стал против атамана:
- О каком худе говоришь, атаман? Коли пришел угощать плетью, то добей
первого меня! Каждая кровинушка наша кипит от гнева. Выслушай нас.
Казаки закричали:
- И слушать нечего, батько! Давай в плетки, а то в сабли!
- Стой! - властно поднял руку Ермак. - Голодное брюхо плетью не
накормишь!
- Вер-на-а! - глухо раздалось в толпе, и опять все заговорили разом:
- Мочи нашей нет! Пожгем все и уйдем!..
- Куда уйдешь, дурья голова? - прикрикнул на солевара Иванко Кольцо.
- К вам, к Ермаку-батьке уйдем. Возьми нас!
У атамана дернулась густая бровь - всех бы пожалел он, да разве
можно?.. На службе он у Строгановых.
- Говори один кто, в чем дело? - приказал Ермак. - Сказывай хоть ты,
что тут вышло? - показал он плетью на Редькина. Солевар поднял руки:
- Тише, братцы. Ордой шумите!
Голоса стали стихать. Одинокие выкрики бросались торопливо:
- Говори всю правду!
- А то как же? Известно, расскажу всю правду! - успокоил работных
Евстрат и поднял уцелевшее око на Ермака. И такую боль и страдание прочел
в его взгляде атаман, что сердце у него заныло.
- Говори же твою правду! - глухо вымолвил он.
Редькин взволнованно заговорил:
- Работой душат... Весь день едкий пар ест глаза, спирает грудь.
Каторжная работенка, от темна до темна!
- А о пахарях? А о рудокопах? О жигарях забыл! - закричали в разных
углах.
- А рыбаки?
- И о рыбаках, - продолжал прерванную речь Редькин, - и о пахотниках,
и рудокопщиках - о всех смердах, атамане, мое слово душевное. Все мы
голодны, волочимся в наготе и в босоте, - все передрали. И силушку свою
вымотали. Женки на сносях до последнего часа коробья с солью волокут в
амбары, ребята малые, неокрепшие, уже силу теряют, надрываются. А вместо
хлебушка, - батоги и рогатки. Многие в леса сбежали, иные от хвори
сгинули, а то с голоду перемерли.
Казаки стояли понурив головы. Проняло и их горькое слово солевара.
Многие вздыхали: не то ли самое заставило их бежать с Руси в Дикое Поле?
Конь Ермака бил в землю копытом. В тишине тонко позвякивали удила.
Евстрат продолжал:
- Сил не хватит пересказать все наши обиды. Праздников и отдыха не
знаем, поборами замучали. Не успел в церковь сбегать, - плати две гривны,
в другой раз оплошал, - грош, а в третий раз, - ложись в церковной ограде
под батоги. Богу молятся Строгановы, а сами нутром ироды!
- Ироды... - словно эхо, отозвался атаман. Но тут же спохватился и
сказал:
- Ты тише, человече, а то как бы холопы этого ирода тебя плетями не
засекли!
- Батько! - вскричал Дударек-казак. - Вели унять смутьянов - душу
рвут своим горем!
- Стой! - гневно отрезал Ермак. - Тут все тяготы к нам принесли,
слушать мы должны и понять! Мы - не каты! Эй, солевары, браты-горщики,
расходись! Бить вас у нас рука не поднимается, а прощать - силы нет.
- Уходи! - закричал Ерошка Рваный. - Уходи, казак отсюда. Мы сами
управимся...
- Мы все тут покрушим! Все сожгем! - закричали холопы.
- Вижу, что так и будет! - сказал Ермак и поднял руку. - Слушайте
меня, работяги! Пожгете варницы, затопите рудники, все запустеет тут - вам
же хуже будет. Разойдитесь, браты! А я упрошу господина помиловать вас,
смягчить вашу тяжкую жизнь. - Ермак тронул повод, и застоявшийся конь
понес его среди бушующих солеваров. Они все еще кричали, жаловались, но
давали казакам дорогу.
Ворота острожка распахнулись и навстречу Ермаку вышел Максим
Строганов, одетый в малиновый кафтан, в мурмолке, расшитой жемчугом. За
ним толпилась многочисленная челядь - спальники, хожалые, псари,
медвежатники, выжлятники, ловчие. Они жили привольно, сытно, и для
господина готовы были на любую послугу. Хозяин поднял руку и, прищурив
лукавые глаза, ощупал пышную бороду.
- Так что ж ты, атаман, не разогнал смердов? О том мы просили нашего
дядю Семена Аникиевича. Разве он не сказывал тебе нашей просьбы?
- Сказывал, - резко ответил Ермак и выпрямился на коне. Крепкий и
мускулистый, он высоко поднял голову. - Но мы в наймиты не шли. Не можно
бить и калечить за правду человека. Люди робят от всей силы, а заботы о
них нет. Скот свой и тот бережешь, хозяин, а смердов и за скот не
считачешь!
- Помилуй бог, казак, о чем молвишь? Тут как бы не ко времени, и не к
месту! - Строганов покосился на дворню.
- Это верно, может и лишнее сказал, - счел нужным согласиться Ермак.
- Но от всего товариства казацкого скажу. Не для того сюда шли, чтобы
смердов бить. Не будем, господин! И тебе не советую. Миром договорись.
Помилосердствуй!..
Строганов опустил глаза, круто повернулся и пошел в хоромы, - так и
не позвал атаманов в гости. Он долго расхаживал по горнице, все думал. "Не
ко времени!.. И впрямь, ноне идет война с ливонцами, не до свар царю. Не
будет слать стрельцов, коли что!" - Максим хмурился, кипел злобой, но все
чаще раскидывал мыслью, как и в чем уступить.
Простояли казаки в Усолье неделю. Выходили на яр, песни пели,
потешались в кулачном бою, но с рудокопами и солеварами не спорили.
Поутру, после Троицына дня, над солеварнями заклубился белесый дым, и
опять в шахту полезли рудокопы. Наказал Строганов выдать из амбаров
холопам зерно и заколоть быка на мясо.
К Ермаку пришел Ерошка Рваный и поклонился:
- Послушались твоего совета, ноне зачали новую варю. Приходи-ко,
атаман, взгляни на работенку нашу.
- Приду, - довольный, что удалось предотвратить грозу, ответил Ермак.
Он пришел на другой день. Большая потемневшая изба была заполнена
соляным паром, от которого сразу запершило в горле. Ермак с любопытством
вгляделся: большой цырен, подвешенный на железных полотенцах к матицам,
испускал пар. Под ним, в глубокой яме, пылал огонь, то которого и
нагревался рассол. Повар Ерошка зорко всматривался в кипеж раствора, из
которого начинала уже рождаться соль. Тут же хлопотали два подварка, да
ярыжки время от времени подбрасывали рассол, который ведрами подавался из
ларя.
На ресницах и бороде солеваров оседал соленый налет. Ермак ухватился
за свою кучерявую, и под пальцами тоже заскрипела соль.
"Этак в мощи обратишься", - невесело подумал атаман и услышал, как в
цырене пошел шум.
- Что такое? - поднял он глаза на повара.
- Началось кипение соли! - выкрикнул Ерошка и махнул подваркам: - А
ну, живей, живей!
Подварки бросились к железным заслонкам печи и стали умерять жар, а
повар поднялся к цырену и огромной железной кочергой равномерно разгонял
рассол...
Так и не дождался Ермак до полного увару, когда стала оседать
белоснежная соль. Откашливаясь, весь распаренный, потирая глаза, он
выбежал из варницы.
За ним вышел Ерошка:
- Ну, как тебе понравилась наша работенка?
- Подвиг трудный! - убежденно ответил Ермак. - Тут не только
бунтовать, а резать с обеих рук зачнешь...
Солевар присел на бревнышко и со вздохом сказал:
- Вот видишь... каторга! А мы тихи... и мало того: любим эту каторгу,
работу, то-есть...
Ермак грузным шагом вошел в острожек. Мысли были злые, непокорные. Он
чутьем догадывался, что не простят ему Строгановы непослушания, но не мог
поступить иначе. И в самом деле, Максим закрылся у себя в хоромах и больше
не показывался.
А в избах, на постое, казаки кричали:
- Хватит, наслужились у господ. Нам бы в Сибирь идти, зипунов
пошарпать!
- В Сибирь!
- А не то Усолье раскидаем!
- Скука, на безделье руки чешутся!
- Дорога трудна! - осторожно заговорил Матвей Мещеряк. - Лето давно
на перевале.
- Брысь! - заорал на него полусотник Брязга. - Для нас, ходунов, лишь
бы до урманов добраться!
- Погребли, б
...Закладка в соц.сетях
