Жанр: История
Ермак
...ит!
Хватились толмача, а его и след простыл. В суматохе он спрыгнул вслед
за атаманом на берег, подался в чащу, и был таков.
- Догнать по следу, да выслать казаков вперед, прознать - далеко ли
Тагил-река! - приказал Ермак. - Ну, дьявол, все равно достигну!
Раздосадованный, он вернулся на ертаульный струг и задумался.
Надвигалась осень. В елях порывисто шумел ветер, на воду сыпались
золотые листья берез и багряные - осин. На полдень тянули последние утиные
косяки. Торопился Ермак до зимы перевалить горы. На душе его было
тревожно. Вместе с Матвеем Мещеряком он снова пересчитал кладь:
прикидывал, на сколько хватит.
К вечеру вернулись разведчики и рассказали атаману:
- По Межевой Утке, батько, ходу дальше нет. Камни да переборы. Берега
дикие и недоступные, - волоком ладьи не перетащишь. До Тагил-реки далеко,
не добраться нам. Одна утеха в этом краю - рыбы тьма: на переборах хариусы
плещут, шибко резвятся...
- Выходит, утром отплывать надо! - в раздумье вымолвил Ермак. - К той
поре, даст бог, вернутся из погони...
Серые сумерки стали укутывать реку, замерцали первые звезды. Где-то в
глухой заводи перекликались перелетные гуси. Пора бы спать, но Ермак
сторожил у костра. В небе ярко пылали стожары, затаенно шумел лес. Вскоре
чуткий слух атамана уловил треск сухого валежника под тяжелыми шагами.
Ермак окликнул:
- Эй, кто тут бродит!
- Свои, - отозвался хриплый голос казака, посланного в погоню за
беглецом. В освещенный круг вошли трое, измученные и удрученные.
Здоровенный казак Колесо чесал озабоченно затылок и переминался перед
атаманом с ноги на ногу.
- Сбег? - злым голосом спросил Ермак и почувствовал, как кровь
прилила к темени. - Сбег окаянец!
- Нет, батько, не сбег он! - смущенно ответил Колесо.
- Казнили? Саблей зарубили?
- Ни-ни, и пальцем не тронули, - устало сказал другой.
- Тогда что же не довели сюда?
- Не сердись, батько, опоздали мы: медведь задрал татарина!
Атаман пытливо поглядел в глаза каждому:
- Верю, не врете. Одначе жаль: нужен нам басурман. Ох, как нужен! -
Ермак огорченно замолчал.
Густо вызвездило. Над рекой заколебался непроглядный туман, потянулся
вверх и серой овчиной погасил звезды. В думах о том, как быть, Ермак лег
на кошму.
А казаки долго сидели у огонька, варили толокно и тихо
переговаривались о дальней дорожке.
Около полуночи за каменистым мысом вдруг вспыхнул и замерцал огонек.
"Откуда, кто такой?" - встрепенулись казаки и стали вглядываться в тьму.
Огонек, между тем, как бы плыл по воде, - то мелькнет в курье, то укроется
за ракитником. По тихому плесу золотилась дорожка. Не утерпели казаки, -
тихо подобрались к берегу и, чуть раздвинув кусты, увидели маленького
человечка в долбленом челноке, который жег смолье и, медленно двигаясь
вдоль омутов, бил острогой рыбу.
"Вогулич!" - понимающе переглянулись казаки. Ильин не зевал,
размахнулся и бросил аркан. Рыбак и охнуть не успел, как очутился в
объятиях могучего казака. Станичник мял его, хлопал по спине:
- Не бойся, друг, худа тебе не сделаем!
Вогулич и не думал бежать, он покорился своей судьбе и только жалко
улыбался.
- Таймень! Таймень! - восклицал он, показывая на речку и на острогу.
Казаки догадались и нашли в челне жирных сибирских лососей.
- Идем, друг! - повели они вогулича в табор. Тут его посадили у
костра, сняли аркан и сытно накормили кашей.
Вогул наелся до отвала, лицо его лучилось от улыбки. Он хлопал себя
по животу и повторял:
- Карош, ой, карош...
На востоке стало бледнеть, одна за другой гасли звезды, и с берега
потянуло предутренним холодком.
Тяжелым шагом подошел Ермак.
- Батька, охотника пымали. Все края тутошние знает, - вскочили перед
атаманом казаки. - Вот кто дорогу на Сибирь покажет!
Ермак внимательно оглядел вогулича. Низкорослый, с морщинистым лицом,
одетый в жалкую одежду из рыбьей кожи, пленник казался беспомощным и
жалким, но в глазах его светились ум и покой. Вогулич молча склонил
голову.
- По-русски понимаешь? - спросил атаман.
- Мал-мало разумею. Тут русская человек я видел, шел своя дорога, -
охотно отозвался вогул.
Ермак взял сучок и начертил на песке:
- Вот Межевая Утка, это Чусва, а как пройти в Тагил-реку?
Вогулич внимательно всмотрелся в рисунок, подумал и улыбнулся.
- Тэ-тэ... Ходи Серебрянка-река. Потом иди недалеко по лесу, там
Жаровля! - пленник взял прутик. Рисуя кривули, он неторопливо выговаривал:
- Жаровля кончается, Баранча идет, ходи по ней вниз - Тагил. Там иди, куда
хочешь. Вся вода идет в Сибирь.
Вогулич задумался, лицо стало грустным. Ермак положил ему на плечо
руку:
- О чем задумался? Как звать-то тебя?
- Мой звать Хантазей, много видел, - ответил охотник. - Но одно горе
кругом. Тут князец Кихек берет нашу рыбу, наш зверь. Там хан Кучум. Мы
давай князьцу и хану. Ой, худо жить! Не ходи туда, батырь, худа будет.
Беги от хана!
- Можешь с нами идти? - спросил атаман, глядя в упор на вогулича.
- Боюсь хана. Ой, боюсь его, - заволновался вогулич. - Хан будет
отсекать мою голову... наденет на кол! Боюсь!..
- А меня боишься?
Охотник повеселел:
- Зачем тебя бояться? Ты сильный, смелый. Не бьешь... Ходить с тобой
буду...
Скалистые шиханы озарились пламенем зари. Казаки подняли паруса и
поплыли к Чусовой. На ертаульном струге, опустив ноги в воду, сидел
Хантазей и пел, подставив коричневое морщинистое лицо солнцу:
Батырь меня звал,
Я смелый посел с ним.
Мы идем далеко,
Пересагнем горы...
Выплыли в Чусовую. Ермак стоял в струге, - крепкий, массивный, из
железа кованный, - и зорко оглядывал берега. Много шумных ручьев и речек
сбегало в Чусовую, неся опавший желтый лист и муть осенних вод. Но в
полдень среди этих рек блестнула одна - прозрачная и лучистая.
- Серебрянка! Тэ-тэ, Серебрянка! - ухватясь за руку Ермака,
обрадованно закричал вогул. - Туда ходить надо, там добрый дорога!
Струги свернули в реку, светлую и чистую, подлинно серебристую. Текла
она в каменистом русле: над ней громоздились скалы, а на них шумели,
роптали густые кедровники. Река крута и резва, вода студена, как огнем
обжигает. Тяжела тут путь-дорожка! Крепкие мозоли наслоились на ладонях
гребцов.
Ермак прищурил глаза на приунывшего Брязгу.
"Что, милок, не на гульбу вышли! Не девок кохать-миловать! - с
усмешкой подумал он. - Ничего, обвыкай! Впереди еще много, ох, много
трудов и тягот!.."
Извилистые гряды гор преграждали ущелье, и река узкой змейкой виляла
между ними. На легком ертаульном стружке Ермак далеко опередил ватагу. С
каждым плесом мелела Серебрянка, и уходили надежды выбраться к ледоставу в
Тагил-реку. Неожиданно справа выдался крутой мыс, нагроможденный из
скалистых глыб. Как зубы диковинного чудовища, из воды торчали острые
камни. Они шли грядой по дну реки, и вокруг них все кипело и пенилось.
Атаман помрачнел, но затеи не бросил. И чем больше на пути громоздилось
преград, тем упрямей становилось его лицо.
Отошли последние осенние золотые денечки - бабье лето. Потускнело
небо, беспрестанно моросил дождь, по скалам и тайге серой овчиной
ворочался туман, пронизывая до костей холодом. За день одежда становилась
сырой, тяжелой и долго не просыхала даже у костра. В струги коварно
просачивалась вода, и от нее стыли ноги.
Ермак не сдавался. Два дня плыли казаки по Серебрянке, и все мельче и
мельче становилась она. Наконец, струги, шаркнув по каменистому дну,
безнадежно остановились.
- Кажись, дальше нет ходу! - мрачно высказался Мещеряк. Его круглое
рябоватое лицо выражало уныние. - Опять как на Сылве!
- Погоди каркать! - остановил его Ермак. - Выйдем на волок!
Казаки попрыгали в ледяную воду с остолопьями в руках. Надрываясь,
они подсовывали колья под днища стругов, пытаясь их сдвинуть. Грузные
струги еле-еле раскачивались: они прочно легли на каменное ложе.
А вода била, хлестала, шальная струя ревела и злилась на переборах.
Ермак задумался.
- Погоди, осилю, бесноватая! - наконец сказал он. - Браты, тачай
паруса лыком в одно полотнище.
- Хоть и велик будет парус, а не сдвинуть ладей! Если вот разве... А
что, коли речку перегородить? - спросил вдруг Иванко Кольцо.
- Вот-вот, об этом я и подумываю, - живо отозвался Ермак. - Браты,
тащи полотнище за корму, перегораживай реку!
Угрюмая падь огласилась бодрящими выкриками:
- Давай, заходи, крепи! Э-ге-гей!..
Вода рвалась из-под скал, бурлила, кипела, но казаки крепко держали
полотнище и с натужными криками и руганью перехватили реку. И сразу у
плотины упруго вздулась вода, струги вздрогнули, закачались и поплыли.
Казаки шумно вздохнули:
- Ох ты!
На берегу, под кедром, стоял Ермак и пристально следил за работой.
Хантазей вместе с казаками впрягся в лямку. От усердия он выбивался из
сил, но тянул бечеву. Атаман остался доволен, спустился к воде.
Шаг за шагом, с великим упорством, казаки отвоевывали путь стругам.
Много раз перегораживали Серебрянку парусами. Она сварливо ворчала,
двигала в ярости придонные камни, но перед казацкой преградой
останавливалась и, каждый раз отступая, поднимала и несла струги вперед.
Река, постепенно мелея, незаметно превратилась в узкий ручеек. Задули
холодные ветры. Хантазей подставил лицо ветру, принюхался и сказал Ермаку:
- Батырь, зима с Тельпоз-Иес летит. Вот-вот падет снег.
И верно, скоро замелькали снежинки. Атаман спросил вогулича:
- А где Тагил-река? Не соврал?
Хантазей спокойно ответил:
- Тагил скоро, но надо идти без лодка.
Ермак обдумывал... Ветер рвал и метал. Густел снег, струги стояли на
темной воде.
"Ожидать зиму у волока придется!" - решил Ермак и повелел созвать
казачий круг.
Гамно, буйно шел совет. Кричали казаки разное. Одни звали:
- Чего ждать? Обгоним зиму! В Сибирь. На Туре хлебно, зимовья
готовые...
Другие утверждали:
- Сибирцы хлеба не сеют. Что там нас ждет, - неведомо. Допустим, и
волок осилим, а дале что? Сибирские реки замерзли, как поплывешь?
Третьи насмехались:
- Зимовье ставить удумали! Сылву забыли! Хватит с нас! Вертай назад!
Все поглядывали на Ермака, ждали его слова, а он молчал. Иван Кольцо
притих, - знал, испытывает батька дружину, кто куда тянет? Сдержанно вели
себя и другие атаманы, думали: "Впереди - тьма, и позади беда. О чем
гадать?".
И тут сорвался Дударек, закричал бараном:
- Не пойду в Сибирь, и тут не зимовать. Голы, босы, пузо от нечисти
расчесали. Ин, сыплет белая гибель! Завел нас вогулич на смерть. Дай
смахну башку гаду! - он выхватил из ножен саблю, но поднять ее не успел.
Ермак схватил его за грудь так, что у Дударька дух захватило.
- Крови захотел? За честный труд вогулича рубить? - тихо, но
угрожающе спросил Ермак. - Кричишь, - голы, босы... А мы все не в трудах
живем, не из одного котла нужду хлебаем?..
- Не хочу погибать! Помирай сам, - словно огнем охваченный, кричал
Дударек, злобно оскалив зубы.
- Э-вон куда метнул. Ну...
Ермак кулаком саданул горлопана в грудь. Тот, корчась, попятился
назад и пал на землю. Завопил:
- Браты, что это?..
Никто не шевельнулся, не сказал слова в защиту Дударька.
- Гляди, другой раз не верещи! Удумаешь мутить, пеняй на себя. Губить
войско не дам. - Ермак возвысил голос: - Браты, идет зима, отступать нам
не гоже. Еще шаг, и мы на волоке, а там Сибирь. Чую, на верном пути стоим.
Вон мысок, за ним падает ручьишко Кокуй. Тут и поставим город. Что
скажете, браты?
- Любо, батько! Переждем тут до весны!
Иван Кольцо скинув шапку, тряхнул кудрями:
- Верим, батька, как сказал. И я чую - верная тут дорога! На случай
пошлем дозор. Пусть Хантазей ведет до Тагилки-реки.
- Пусть ведет! А городок тут ставить! - заорали сотни глоток.
- Ставить тут! - подхватили другие.
Стало смеркаться. Дударек подошел к огнищу, у которого сидел
Хантазей:
- Прости, погорячился малость, - виновато сказал он вогуличу.
Проводник встрепенулся, незлобиво посмотрел на казака доверчивыми
глазами и ответил:
- Мал-мало забыл. Холосо жить будем. Тут кругом наши, рыба будет,
зверь есть. Ух, сибко жить будем...
Он улыбнулся казаку и протянул к огню руки.
Дозор, высланный на переволоку, подтвердил слова Хантазея:
Тагилка-река близка. При устье Кокуя-речки казаки вырыли рвы, насыпали
валы и срубили избы. Городище обнесли тыном. Разгрузили струги, добро
заботливо посложили в амбарушки, а ладьи вытащили на берег и поставили на
катки.
По-хозяйски расположились на зимовку в Кокуй-городке. Ветер намел
глубокие сугробы, и все замерло. Земля лежала дикая, лесная и безлюдная,
но Хантазей уверял:
- Есть тут охотники и рыбаки, но хоронятся в чаще, боятся!
Ермак заявил:
- Зря боятся: никто не тронет, а кто обидит, тому не сдобровать.
Вогул тяжело вздохнул:
- Ох, батырь, не скоро верить будут...
Солнце в полдень висело вровень с сугробом, не грело, и рано угасала
вечерняя заря, а ночи тянулись долгие. Тишина глубокая лежала над миром.
Нарушал ее вой пурги, а днем - карканье голодных ворон. В трещинах
приречных скал замерзла вода и гулко рвала камни. Раскатистый гул шел по
реке, откликался эхом в лесах, но не разбудил медведей в берлогах. В
полночь играли цветистые сполохи, и донцам казалось это дивным и
устрашающим В первый раз Ильин прибежал и завопил:
- Казачество, светопреставление начинается. Сейчас ангелы слетят!
Ермак захохотал:
- Эх ты, башка! Ну, коли слетят, тебя архангелом поп поставит над
ними.
- Рылом не вышел, - пробасил Савва. - Сей хват их в первом царевом
кабаке споит.
- Нам ангелы не ко времени, - сказал Гроза. - Нам баб сюда, казаки по
женкам стосковались. Все помыслы их о бабах. И словеса, и сны полны
бабами, ангелы же бесплотны!
- Свят, свят! - истово закрестился Савва. - Что за блудодей! Что за
богохульник! Сейчас пост сплошной, а заговорил о скоромном. Эхх! - у Саввы
в глазах блестнули шальные искорки.
- Ни крестом, ни перстом прельстительных мыслей не прогонишь, поп!
Ох, милые! - вздохнул Иван Кольцо и взглянул на атамана. Крепкий,
жилистый, тот держался спокойно.
- На лед казакам выбегать - бороться, играть, гонять кубари! -
властно сказал Ермак.
Утром он обошел избы, землянки и выгнал всех на Серебрянку, а сам с
высокого берега следил за игрищем. Трое казаков с ременными бичами бегали
по льду и хлестко стегали кубари-волчки, отчего они бешено вертелись.
Охваченные азартом, сбившиеся в большой круг, казаки подзадоривали
игроков:
- Ихх, хлеще бей, провора! Ишь, загудел!..
Лед звенел под быстро вращающимся кубарем. Казаки неутомимо бегали по
реке. Тот, чей кубарь валился набок, под улюлюканье и гогот ватаги выходил
из игры.
Ермак не утерпел и бросился в круг. Он перехватил у побежденного бич,
подкинул кубарь: едва тот коснулся льда, оглушительно щелкнул ремнем и
стал азартно его стегать. Кубарь с визгом завертелся, стремительно
наскакивал на соседние кубари, сбивал их и, весело повизгивая, бегал по
льду.
Громоздкий и тяжелый с виду, атаман вдруг оказался легким и проворным
в игре. Он прыгал и вертелся бесом, весь устремлялся вперед, и от
посылаемой его бичом страшной силы кубарь выл и шел напролом.
- Ай, да батька! Сам кубарь ладный! - любовались атаманом казаки.
Лицо у Ермака горело, ослепительно сверкали белые широкие зубы,
каждый мускул играл в его теле. Одетый в короткий тигилей, он носился по
ледяному простору, подзадориваемый дружными криками казаков. При каждом
ловком ударе они ревели сильнее, оглушая побежденных.
Ермак по-молодому озорно вскинул голову, пощелкал по-цыгански бичом и
в последний раз запустил кубарь...
Тут к нему сбежались все казаки, все друзья-товарищи по рыцарству, и
схватив его, высоко на руках понесли на яр, в Кокуй-городок. В обвеянных
морозным ветром крепких телах горячая кровь все еще не могла угомониться,
и сила искала выхода. Выбежали вперед плясуны, и пошла веселая потеха.
Заиграли рожечники, дудочники, зачастил барабан, а песенники подхватили:
Ой, жги-жги, говори...
Надвинулись сумерки. Луна выкатилась из-за тайги и зеленоватым оком
глянула на казацкое игрище, на заснеженные избы и заплоты Кокуй-городка.
Вскоре в замерзших оконцах, затянутых пузырями, замелькали огоньки, и над
казацким становищем приятно запахло дымком.
- Эх, браты, радостна на товаристве жизнь, - разминая плечи сказал
Ерммак. - Не унывай, - завтра на охоту, на рыбные тони двинемся. Всласть
наработаемся, всласть и потешимся!..
Хантазей водил казаков на охоту. Знал он сибирские чащобы, как родное
стойбище. По следу шел спокойно и находил, где таится зверь. Били казаки
сохатого, лис, соболя и зайцев. Ходили на медведя, - поднимали из берлоги
и укладывали лесного хозяина рогатиной да острым нажом. В один из
искристых морозных дней вогулич примчал на лыжах веселый и закричал:
- Батырь, холосо, сибко холосо. В лесу есть пауль-вогульское селение
- один, два, три. Можно рыбы взять, олешек. Жить будем!
Иванко Кольцо с пятью казаками на лыжах отправились к вогуличам.
Хантазей шел впереди и по старой привычке разглядывал следы зверей:
- Тут лис пробежал, а это бурундук... Вот соболь... Ах, ах, бежать за
ним, да в пауль идти надо!
У дымных чумов яростно залаяли псы. Хантазей весело прищурил глаза,
успокоил:
- Холосо, сибко холосо. Хозяева из чума выходить будут, радоваться
гостям. Ой, холосо!
На белой оснеженной поляне резко выделялись пять черных чумов,
освещенных загадочным светом северного сияния. Из них выбежали проворные
люди в малицах и отогнали собак. Хантазей заговорил с хозяевами, показывая
на казаков, и повторял:
- Рус, Рус...
- Русс... Русс! - повторяли вогулы, радуясь приходу гостей, радушно
зазывая их в чумы. Скуластые плосконосые женки, украшенные лентами и
бляшками, стыдливо опускали глаза. Иванко Кольцо ухватил одну косоглазую
за подбородок и засмеялся:
- У, милая, до чего ж хороша!
Казак Колесо, великого роста и простодушный, отозвался:
- Что поделаешь, на чужой сторонушке и старушка - божий дар.
Глаза казаков были ясными, шутки искренними, ласковыми. Вогулы чутьем
угадывали, что пришли друзья. Казаки забрались в первый чум. Шкуры
насквозь прокопчены дымом, который вьется вверх и ест глаза. Кругом нары,
покрытые оленьими шкурами. Хантазей присел у камелька, разжег свою
коротенькую трубку и глубоко затянулся.
- Ой, сибко холосо!
На лице вогулича - довольство: он стал раскачиваться и распевать
веселое
Запрягу двух седых,
Самых быстлоногих олесек,
Поеду в гости,
Буду есть чужое
чч-чч-чч...
Казак Колесо хлопнул Хантазея по плечу:
- Вижу, жаден ты на чужое!
Вогулич подмигнул: глаза его смеялись. Он ответил казаку песней:
Ко мне приедут гости,
Заколю важенку,
Будут сыты гости
И собаки их
ык-ык, ык-ык...
- Ишь ты, ловок черт! Вывернулся! - добродушно засмеялся Колесо, а
Хантазей весь сиял и продолжал распевать:
Зима-а-а-а...
В белой мгле,
Как тень птицы,
Летит нарта моя
Э-ке-кей...
Свист полоза,
Храп оленей,
В ноздрях у них льдыски,
А копыта тах-тах-тах.
Ой, тах-тах-тах...
Снежная пыль слепит глаза,
Я везу к себе вторую жену,
Красивую Кулу.
Она гладка,
Как лисичка...
Полог приподнялся, и в чум вошла краснощекая, в нарядной кухлянке,
черноглазая молодка.
- Хантазей! - радостно вскричала она, увидев певца.
- Алга! - вскочил вогул. - Ты на песню присла! - он быстро вынул из
меховых штанов ожерелье из волчьих зубов и подал ей.
- Тут и Иванко Кольцо завертелся:
- Гляди, что деется. Без бабы и он затосковал! - весело улыбаясь, он
спросил молодку: - Что, хорош Хантазей?
Она закивала головой и ответила:
- На всю реку и тайгу один такой охотник. Он знает всякого зверя,
птицу и человека. Хантазей! - она обласкала его взглядом. - А это кто,
русские?
- Русские, мои друзья, - с важностью ответил он...
Вогулы уселись в круг, не скрываясь, с любопытством разглядывали
казаков. Иванко Колесо сидел, по-татарски сложив ноги, лихо взбил чуб.
Вогулки подали осетра, испеченного в золе, и нарезанное ломтями
оленье мясо. Оно было сырое, мороженое, обсыпанное искорками инея. Казакам
понравилось. Они ели, хвалили хозяев и все их потомство. Колесо насыщался
осетром, макал ломти в жир и нахваливал рыбака, поймавшего такую вкусную
рыбу.
Вогулы светлели от похвал, были довольны гостями.
Алга, крепкая, веселая, услужала всем, но Хантазею подкладывала
лучшие куски. У вогула раздувались ноздри от вкусных запахов. Прищурив от
наслаждения глаза, он вздыхал:
- Холосо... Совсем мало-мало наелся. Ух! - он рукавом утер толстые
жирные губы и отвернулся от корытца с олениной. Но тут Алга принесла на
блюде, сделанном из бересты, отваренные медвежьи кишки, набитые морошкой.
Глаза Хантазея снова вспыхнули: он растегнул кушак, приналег и на это
угощение.
- Алга, Алга! - хватал он за кухлянку молодку. - Я тебе сейчас спою.
Дай мне щангур!
Она подала ему музыкальный инструмент. Он ударил по струнам и запел:
Я увезу тебя, Алга,
В стойбище русских,
Батырь больсой
Сделает тебя моей женой
Эх-хх-хх...
Казаки наелись, от сытости слипались глаза, а вогулы протягивали им
чаши с горячей дымящейся кровью оленя. Морщась пили, а хозяева радовались:
- Холосо, ой, как холосо...
Иванко Кольцо поближе подсел к вогулам и выпытывал пути на Искер.
- Сюда ходи долго-долго, будет тундра. Пурга там, олешки ходят. Нет
там Кучума, - попыхивая дымком из трубки, рассказывал старик-охотник. - От
Кокуй на Баранчу ходи, там плыви. И плыви, все плыви, в самый Искер
плыви... Хан лют, олешек ему давай, соболь давай, лис давай, все давай...
Он присел на корточки, выбил золу из трубки, насыпал свежий табак и
потянулся за угольком. Пламя в чувале озарило морщины на его лице и добрые
детские глаза.
- Тундра ходи, когда в тайга гнус гудит, - продолжал он. - Холосо,
много места. Только князь едет берет олешек, соболь берет, лис берет... И
хан плохо, и князь плохо...
Кольцо почесал затылок, подумал: "Верно, все берут от вогуличей и
остяков, худо им. А казакам мясо, рыба потребны, до весны продержаться.
Как быть?"
Старик взял Иванку за руку:
- Русский добрый человек, оборони от хана... Есть надо казаку, Алга и
сыны сети ставят, вези вам рыба. Олешек дам. Помогать будем...
В умных глазах вогула ласка, добродушие, предупредительность. Кольцо
схватил хозяина за плечи:
- Ну, брат, спасибо. Вот как рады дружбе!..
На стойбище пала ночь. Вспыхнуло и замерцало сияние. Пестрым пологом
оно охватило полнеба, колебалось, и одни цвета неуловимо переходили в
другие.
Вогул-старик сказал Иванке Кольцо:
- Завтра будет хорошо. Я беру ремешок-тынзян и ловлю олешек. Дам
русским мясо, олешек. Вези!..
На ранней заре Хантазей разбудил казаков. Нарты были нагруженны,
олени впряжены. Подошел старик:
- Мой Ептома везет гостей. Садись, надо ехать...
Казаки уселись на нарты, Ептома взмахнул хореем и звонко крикнул:
- Эй-лай! - И олешки помчались по твердому насту.
Хантазей ехал верхом и что-то протяжно пел. Свежий ветер относил его
голос в сторону. На пригорке стояла, как пенек, Алга, - стояла долго,
неподвижно, и снежок порошил на нее, падал на лицо, на мохнатые ресницы,
на крепкие губы. Она словно не замечала этого, прислушивалась к тому, что
творилось у нее на сердце.
Жить стало сытнее, веселее. Казаки ходили в гости к вогуличам.
Часто в Кокуй-городок наезжал аргиш - олений обоз с рыбой, олениной,
брусникой. Ермак угощал вогулов, расспрашивал про места, а в городке в эту
пору стучали топоры: плотники ладили сани, чтобы по апрельскому снегу
пройти с грузом волок.
Ночи стали долгие, темные, - волчьи ночи. Савва потешал казаков
сказками. И когда в черном небе вдруг вспыхивали сполохи, казаки выбегали
на полянку и все дивились таинственному сиянию. Дивился и Ермак:
- Что за край, что за диковины! Э-гей, Савва, сказывай про него!
В тесной рубленной избе, при жарком свете лучины, казаки слушали
рассказ попа о неведомой стране.
- На полунощи лежит дивная страна Лукоморье, - многозначительно,
глуховатым басом говорил Савва. - Оттуда и струится сей причудливый свет,
озаряющий черное небо в глухую зимнюю ночь. Ходит в народе преданье -
много там незнаемого и непонятного. Велико богатство той страны, много,
сказывают, в ней дивных идолов, золотых баб и медных гусей. По реке Оби
можно сплыть в сию страну, где стоят горы, заходящие в луку моря, а
высотой до небес...
Строгановский писец Мулдышка, маленький, обросший волосами и
прозванный за то Песьей Мордой, вдруг вскипел и закричал на всю избу:
Не верьте, казаки! На погибель пошли, а ныне Лукоморьем манят
атаманы. Нет наших сил!
Ермак вскочил со скамьи. От резкого движения она упала с грохотом.
Мулдышка сразу смолк, втянул утиную голову в плечи, забормотал что-то
невнятное.
- Казаки, так ли думае
...Закладка в соц.сетях
