Жанр: История
Кочевники 1-3.
...ит особого труда.
Разумеется, в любом случае это будет только начало. Не бездумный же он
кобель, который убегает, получив свое. Нет, он
не успокоится, пока не объединит все три жуза и не восстановит былую славу и
могущество Аблаева ханства. Пусть для
начала даже станет он только ханом Среднего жуза. Все равно он рано или поздно
добьется своего!..
А если не удовлетворят его требования?.. Что же, кто разделся догола, тому
надо лезть в воду. Тогда - война, и начнет он
ее все равно с уничтожения аулов ненавистного Конур-Кулдьжи. Потом он захватит и
разгромит Кара-Откельскую -
Акмолинскую крепость, где находится приказ презренного Конур-Кульджи!..
Достаточно шепотом произнести это имя, чтобы от самого глубокого сна
очнулся Кенесары. И дело не просто в том, что
Конур-Кульджа сам метит в правители всей степи, надеясь на помощь и поддержку
царского правительства. Из поколения в
поколение скрещиваются пути их родов. Ведь это султан Кудайменде и внук Самеке,
которого сбросил Аблай с ханской
кошмы Среднего жуза. Немало бед принесла уже эта кровная вражда. И долго еще
будет влиять она на ход большой
политики между белым царем и степью...
Один в бескрайней степи стоял Кенесары... Он прошел суровую школу и знал
железные законы борьбы за власть. Нельзя
показываться народу, пока не пришло время! Издали, через преданных людей,
следует направлять ход событий в нужное
русло. Для этого нет запретных путей. Если необходимо сталкивать роды и жузы для
достижения ханской кошмы, он ни на
миг не задумается. Нужны будут кровавые реки - пусть прольются. Только чтобы не
упоминали его имя.
Но когда наступит такое время, как теперь, когда его безудержное стремление
к славе и власти совпадет со стремлением
народа, он должен быть впереди всех. Имя его будет у всех на устах, а образ - в
сердце...
Только завоевав полную, ни с кем не разделяемую власть, сумеет он
возвеличить в веках себя.
Он вынул из ножен исфаганскую саблю, встал на колени, приложил к губам
холодное острое лезвие.
- Я не был рожден матерью трусом, - сказал Кенесары тихим голосом. - Если
на пути к цели я хоть на миг поколеблюсь,
клянусь выпить всю свою кровь. Этот клинок пусть будет свидетелем!.. Кенесары,
не вставая с колен, медленно заложил
саблю в ножны. Он хотел было подняться, но вдруг услышал за спиной знакомый
женский голос:
- Мой тюре... Неужели ты совершаешь намаз?
Не оглядываясь, узнал Кенесары голос своей старшей жены Кунимжан. Значит,
она шла за ним... Он встал, отряхнулся и
пошел к ней навстречу:
- Нет, пробовал крепость клинка на камне.
- Разве мало ты его пробовал на чужих черепах?..
- Это недостаточно для настойщей стали...
Двадцать шесть лет исполнилось Кунимжан, но, несмотря на то что родила уже
дочь и сына, казалась стройнее всякой
девушки. Она была из тех красавиц смуглянок с маленьким красногубым ртом и
жгучими глазами, от одного взгляда
которых сразу дуреют мужчины. Все в ней было вызывающе красиво: разрывающая
золотое ожерелье тугая грудь, готовая
переломиться осиная талия, полные бедра. И одета она так, что невозможно
оторвать глаз от всего этого. На плюшевый
голубой с позолотой камзол как будто небрежно наброшен отороченный соболем яркобордовый
чапан из лучшей материи -
дурия. Белый жемчужный бисер осыпает краснобархатный конусообразный саукеле -
головной убор знатных женщин в
степи. На лоб ниспадают с него круглые и тяжелые золотые пластинки, а уже поверх
саукеле накинута прозрачная парчовая
шаль. В ушах Кунимжан покачивались роскошные трехосновые золотые серьги, и
тяжелые, почти до земли, черные косы
были в четыре ряда увешаны блестящими золотыми рублями царской чеканки. испокон
веков все свое богатство носили на
себе степные красавицы...
По непринужденной походке, по манерам и обрашению с мужем сразу было видно,
что она любимая жена. Лучше всего к
ней подошли бы знаменитые стихи степного поэта Жусуп-ходжи: "Если считать
недостатком то, что уже стала она
женщиной, то он у нее единственный. В остальном никакая девушка не сравнится с
ней". Помимо быстрого, тонкого ума и
красоты, которыми завоевала она сердце Кенесары, Кунимжан была дочерью одного из
самых знатных и богатых степных
родов - аргынских алькебайдалы. И если рассказывать все до конца, то именно она
была тем яблоком раздора, которое
старую межродовую распрю, разделившую султана Кенесары с султаном КонурКульджой,
превратила в смертельную
вражду...
Тогда только начиналась батырская слава Кенесары. По случаю избрания
правителя края - Ердена Сандыбай-улы из
осевшего в Улытау рода жырык - устраивался по традиции большой той с конными
состязаниями и казахской борьбой.
Поехал на этот той и Кенесары с группой джигитов. Было у него и еще одно
задание: в связи с вызвавшей волнения
постройкой Кокчетавской крепости разведать настроения людей и положение дел в
Улытау. Дело в том, что эти места
считались святыми для казахов: там, по преданиям, закончил жизнь легендарный
родооснователь Алаш, впервые
объединивший шесть ветвей прародителей. Кроме того, в горах Улытау могила Едигебатыра,
святого ходжи Акмешита.
Кенесары считал себя обязанным посетить этот древний казахский центр. После
длившихся несколько дней празднеств он
возвращался домой через земли аргынских родов алтай и тока. На берегу реки
Терсаккан остановились отдохнуть, и
Кенесары пошел в тугаи искупаться...
Сначала он подумал, что это все мерещится ему, когда увидел в чистой речной
воде двух девушек. Насколько хватало
взгляда, не было вокруг никакого жилья. Он протер глаза, но подплывшие вплотную
к камышам девушки начали шумно
плескаться, и тогда он убедился, что это наяву. К тому же он увидел на том
берегу двух стреноженных лошадей.
И только после этого понял Кенесары, что стоит и не может глаз отвести от
одной из купающихся девушек, чье тело
волшебно белеет и светится сквозь прозрачную толщу воды. Нельзя было батыру
дальше таиться в тугаях.
- Очень ли холодна вода, красавицы? - крикнул он, испугавшись, что могут
выйти они при нем на берег.
- Ойбай, котек! - закричала другая, рыжая и пухлая. Бесцветные глаза ее еще
больше побелели от испуга, и она поплыла на
тот берег, захлебываясь и брыкая короткими ногами. Зато та, на которую смотрел
он, отплыла немного и остановилась,
слегка поводя ногами в глубине, чтобы не утонуть.
- Дай Бог вам здоровья, мирза!..
Это она сказала тихо и с достоинством. В это время подошли другие джигиты,
и началась обычная переброска шутками.
Девушкам кричали, чтобы они вышли на берег из воды и не боялись: они, джигиты,
отвернутся. Если же они будут
упорствовать, то придется переплыть на тот берег и забрать их одежду.
Девушки умоляли джигитов отойти от берега, говорили, что им холодно, и было
видно, что они уже не боятся. За
свободный выход из воды джигиты требовали выкупа.
- Мирза, чего бы вы хотели от меня? - спросила его черноглазая девушка.
- А если потребую - все выполнишь?
Он сам удивился своей смелости, но она не отвела глаз.
- Разве обманет девушка, которую никто еще не обманывал? Говорите свое
условие!
Она продолжала в упор смотреть на него, и сердце Кенесары затрепетало
вдруг, как пойманный воробей.
- Если никто еще не обманывал вас, то мы поехали. Но вы должны догнать нас,
и я предложу свои условия!
- Хорошо! - твердо сказала она.
Они поехали дальше по берегу реки, и уже на первой излучине подруги догнали
их. Им было по шестнадцать-семнадцать
лет, но они не испугались незнакомых джигитов. Так поступают только чистые душой
девушки...
А он не мог уже отпустить ее от себя. И она не хотела оставлять его. В
мгновенье ока завершается девичий век. Ночь они
провели в открытой степи, и жесткий куст караганника у их изголовья пахнул
розами...
Уж чье это было исполнено желание - ее или молодого султана, - Кунимжан
никому не рассказывала. Но и скрывать этой
ночи ни от кого не стала, даже от нареченного жениха. А женихом этим был КонурКульджа
Кудайменде-улы, внук хана
Самеке...
Два года назад посватался к ней мордастый, с приросшими к голове громадными
мясистыми ушами Конур-Кульджа. Это
было завидное сватовство, и родители ее с удовольствием приняли в качестве
задатка три табуна знаменитых ханских темносерых
аргамаков. А несколько дней назад ага-султан прислал с нарочным тайную
весть о том, что после перекочевки аулов
на джайляу в Каракоин-Каширлы он наведается к невесте...
И тут как раз то купание в Терсаккане!.. Наутро Кенесары вместе со всеми
сопровождающими его джигитами и с
Кунимжан на крупе коня въехал в аул аксакала Байболата, разбившего юрты в таком
удобном для купания месте. Сначала их
увидели многочисленные снохи, потом тетушки, потом сестры, и последней весть
дошла наконец до самого Байболата.
Вначале он очень испугался гнева сиятельного жениха и расстроился тем, что
придется возвращать богатый дар. Но потом он
еще больше испугался, вспомнив о "волчьем выводке". Горе чуть не свалило
старика, но тут прибыла весть от самого
Кенесары, который просил его дочь в жены. Со дня на день должен был прибыть
другой жених...
Аксакал Байболат незамедлительно все взвесил, обдумал и принял мудрое
решение:
- Когда Аблай провозглашен был ханом, шесть племен из рода аргын отдали ему
в жены шестерых своих дочерей.
Нескромно будет с нашей стороны, если мы пожалеем для его внука однуединственную
девушку. Пусть забирает ее!..
Ровно через неделю Кунимжан торжественно отправили в аул Касыма-тюре. Три
тройки светло-серых аргамаков были
впряжены в кареты, а за ними шли девять самых высокопородистых верблюдов,
нагруженных шелком, коврами и
драгоценностями. В передней карете ехала невеста, в других - свидетели с ее
стороны, самые могущественные люди рода
альке-байдалы и аккошкар-сайдалы.
Конур-Кульджа грыз себе руки от гнева и бессилия что-нибудь сделать. Первой
его мыслью было немедленно послать
туленгутов и пустить по ветру аул Байболата. Но, прежде всего, как можно было
ссориться со знатным и богатым родом
альке-байдалы? Ведь не просто увлечение черными глазами Кунимжан руководило им,
когда он добивался ее в жены.
Именно с этим самым могущественным родом Сары-Арки хотел он породниться через
нее. Да и начинать сейчас открытую
войну с родом Касыма-тюре тоже было не по силам. Пришлось пока затаить в душе
бешеную ненависть и ограничиться
возвращенным калымом и штрафом - трижды девятью головами скота каждого вида.
Черная змея поселилась с тех пор в груди Конур-Кульджи и не давала ему
покоя, пока не представился случай отомстить.
Однажды он со своими туленгутами подстерег другой свадебный караван. Это везли
из Кокчетава к жениху в аул рода
таракты старшую дочь Саржана - Куникей. Султан Конур-Кульджа напал на караван,
провел ночь с Куникей и выгнал.
Теперь отношения между сыновьями Касыма-тюре и султаном Конур-Кульджой
обострились до такой степени, что
требовали человеческих жертв. Только кровь могла смыть такое страшное
оскорбление...
Так завязывался этот зловещий узел - из вековечной борьбы за власть,
султанских самолюбий, убийств, насилий,
неразделенных женщин и многого другого, что при сложившихся в степи отношениях
само собой вплелось в справедливую
борьбу народа за свободу. Распутывать этот узел нельзя уже было без булатных
мечей, и это хорошо понимали в обоих
враждебных станах.
Кунимжан, вопреки обычаю, называла Кенесары не мужем, а "мой тюре". Этим
она, одна из знатнейших женщин степи,
подчеркивала еще большую знатность своего мужа, имеющего право повелевать ею.
При всей ее внешней покорности, она
имела огромное влияние на Кенесары и была в курсе всех событий.
- Мой тюре, я еле нашла тебя в этой большой степи... Оказывается, страшную
весть привез Кудайменде-батыр нашему
деду!
- Какая весть?
- Ты же знаешь сына Азанбая...
- Какого из них?.. Азанбая из каржасов, что живут в Баян-Ауле, или нашего
кокчетавского Азанбая-Аксары?
- Азанбая из каржасов... Ты помнишь, как перед самым нашим уходом из СарыАрки
в Омске казнили его сына Тайжана?
Так вот: убили и его старшего сына!..
- Сейтен-батыра? - вскричал Кенесары.
Она молча кивнула.
- Пусть в рай отправится душа его! Слишком рано покинул этот свет батыр.
Неужели смерть его пришла от руки КонурКульджи?
Эта собака клялась погубить его...
- Говорят, что так именно и случилось. Когда аул Азанбая уходил к Балхашу,
проводником их был какой-то крещеный
последыш Конур-Кульджи. У Мын-Арала их настигли каратели...
Кровь начала приливать к лицу Кенесары.
- Сколько людей погибло? - спросил он отрывисто.
- Рассказывают, что немного: два-три человека. Они попали в ловушку, и
сопротивляться не было возможности...
- Пусть тоже пойдут в рай... А мы здесь напомним о них, если суждено
вернуться в Сары-Арку!
- И еще говорят, что вместе с батыром попал к карателям и Ожар - сын
Кубета. - Кунимжан считала своим долгом узнать
все для мужа. - Он будто бы в омской тюрьме...
- Это какой Ожар? - Кенесары насторожился. - Не тот ли, что был вестовым у
Конур-Кульджи? Разве не порвал он
давным-давно всякую связь с родом?
- Вот и говорят люди, что он поссорился с Конур-Кульджой и вернулся к
своим. Видимо, вспомнил поговорку, что руки
отсыхают у того, кто не радеет о родной крови. Подавленный бедой каржасов и
бегством их из родных мест, он снова
примкнул к батыру Сейтену. Но тут как раз и случилось это...
- Однажды я встретил его, - задумчиво сказал Кенесары. - На вид крепкий
человек и с настоящим характером. Значит,
тоже не смог покориться... Теперь и его, наверно, пошлют в Сибирь!..
Он повернулся и посмотрел в сторону аула. К ним быстро шел молодой стройный
джигит. Кенесары узнал в нем своего
младшего брата Наурызбая - от матери-калмычки. И хоть были они от одного отца, с
трудом признавали в них родных
братьев. Высокого роста был Наурызбай, плечи - косая сажень, белое продолговатое
лицо всегда залито здоровым румянцем.
Нос, рот, глаза, брови и ресницы - все у него крупнее, чем обычно у казахов.
Особенно глаза были другие: какие-то странные,
чуть раскосые, похожие на зрелый миндаль, они смотрели на мир с подкупающим
доверием. С висков его ниспадали
длинные косы с вплетенными зернами разноцветного жемчуга. К пробивающимся усам
особенно шла соболья шапка с
красным бархатным верхом. Соболями была оторочена и щегольская горностаева шуба,
у пояса висел красивый серебряный
кинжал в узорчатых ножнах.
Он и в бой ходил в этой одежде, только подкатывая при этом правый рукав
дорогой шелковой рубахи. Издали узнавали
его враги, когда, опустив залитое изнутри свинцом копье, с кличем "Аблай!"
мчался он на своем серо-золотистом коне
Акаузе. Говорили, что правая рука у него обладает силой четырех джигитов. А уж
копье в этой руке не знало промаха, и до
сих пор не находилось храбреца, который бы выжидал приближающегося юного
батыра... А в обычные дни не было в степи
человека добрее и услужливее Наурызбая. Шутником и весельчаком слыл он среди
соседей, и дети всего аула любили его...
Сейчас тяжелые брови его были сдвинуты, а глаза выдавали душевное
смятение...
Он давно уже был не в себе, юный батыр. Тоска по родине, которую пришлось
покинуть, одолевала его. Как только
закрывал он глаза, виделся ему прекрасный зеленый ковер Сары-Арки, голубоватосизые
вершины далеких гор,
величественные громады скал. Часто снились ему прозрачные горные озера, в
которых отражаются вершины вековых сосен,
мятежные полноводные реки, неистово бьющиеся в каменистые берега. В такие минуты
ему казалось, что он слышит чей-то
знакомый и печальный голос, призывающий его, молящий о помощи. И нова
погружались его мысли в бушующие волны
далекого Борового озера, уносились оперенной стрелой к вершине Окжетпеса.
Одиноко плыл в бескрайнем синем небе
родины беркут-великан, и разрывалось на части сердце Наурызбая.
Если бы мог он полететь туда, где прошли детство и юность, где познал он
материнскую ласку и первую любовь, то ни
минуты не сидел бы он в этих опостылевших местах. Но нельзя сейчас возвращаться
в Кокчетау, где процветает КонурКульджа
и другие прихлебатели белого царя. На молодого орла, прикованного к
своей подставке, похож он, батыр
Наурызбай. Из сурового шелка свита его веревка, и тщетно клекотать, пытаться
освободить связанные ноги...
Не понимал Наурызбай, чего они ищут на пустынных берегах Сырдарьи. Чего они
хотят - спасти собственные шкуры? Не
лучше ли сражаться там, на родной земле, которая придает силы своим сыновьям!
Как могут они освободить Сары-Арку,
находясь от нее за сто конных переходов? Или, может быть, здешний тамариск,
ковыль и типчак лучше кокчетауской таволги
и караганника?
Он не понимал политики своего отца Касыма-тюре и старших братьев -
Есенгельды и Саржана, сколько ни объясняли ему
необходимость выжидания. Одно джайляу в Сары-Арке было дороже для него всего
Кокандского ханства со своей
поддержкой, которую оно могло бы оказать их делу...
С утроенной силой стала грызть его тоска со вчерашего дня, когда приехал
вольный батыр Кудайменде. А сюда
Наурызбай пришел, чтобы поговорить наедине со своим братом. Его острые глаза
разглядели Кенесары в безбрежной степи...
- Почему ты так плохо выглядешь, мой маленький тюре? - спросила у него,
улыбаясь, Кунимжан. - Не заболел ли ты?..
Наурызбай, не в силах скрыть своего состояния, сокрушенно повесил голову:
- Это правда, невестка... Душа у меня болит, сердце ноет, что-то давит в
груди...
Кенесары, хорошо знавший эту болезнь, промолчал. Кунимжан попыталась
подбодрить молодого батыра:
- Не всегда будут черные тучи, когда-нибудь взойдет и солнце. И недуг твой
пройдет...
- Когда же это будет?
- В степи все зависит от коня.
- Не вижу отсюда, куда можно было бы помчаться не оглядываясь. На
загнанного в овраг волка похожи мы здесь. И как
бы ни гордились волчьей отвагой, прячемся в яме!
Кенесары внимательно посмотрел на младшего брата.
- А ты знаешь, что страшнее всего волк, когда вылезет из логова? Напрягись,
покрепче прижмись к земле и готовься к
прыжку, мой Науанжан!..
- Нет, Кене-ага... - Наурызбай тяжело вздохнул. - Волк делает прыжок из
логова только перед смертью!
- Бывает, что он уносит на тот свет и своего врага...
Молодой батыр упрямо мотнул головой.
- Люблю сам подстерегать врага. А где это удобней делать, как не в СарыАрке.
Там все есть: овраги для засады и степь,
где даже ветер не догонит меня...
То же самое чувство испытывал Кенесары, однако для батыра послушание
старшим - первая заповедь. И он со
свойственной ему сдержанностью напомнил это:
- Орленок, рано вылетевший из гнезда, быстрее стареет. Не торопись выбирать
себе путь, пока живы твои старшие
братья...
Наурызбай потупился. Больше всех на свете любил он своих братьев. И самым
дорогим для него было мнение Кенесары.
- Я слушаю тебя, Кене-ага!.. - тихо сказал он.
Глядящий в степь Кенесары вдруг насторожился. Наурызбай и Кунимжан тоже
посмотрели в ту сторону. Со стороны
перевала на восточной окраине гор заклубилась пыль. Через некоторое время из нее
вырвались два всадника. Они мчались
так, словно враги наседали на хвосты их лошадей.
- Это же батыр Агибай! - воскликнул Кенесары. - И конь его Акылак!
- Да, это дядя Агибай... - Наурызбай пристально всматривался в
приближавшихся всадников. - А кто же рядом с ним?.. По
тому, как прилег к гриве, похож на Ержана...
- Это они!..
И вдруг Кенесары побледнел.
- Ой, баурым!.. - донеслось через всю степь. И сразу заголосили, заплакали
в одном ауле под горой, в другом, третьем...
Это был вопль скорби, которым, не сбавляя бега коней, оповещают в степи о
гибели близких.
- Ой, бауры-ым!..
Каменныи оставалось лицо Кенесары, и он не двинулся с места. Кунимжан
встала ближе к нему. Только Наурызбай не
выдержал - побежал навстречу вестникам несчастья. На полном скаку спрыгнул с
коня Агибай-батыр, надел на шею пояс и,
по древнему обычаю, пополз на коленях, подняв обе руки к небу:
- Батыр Кене, мы лишились обоих султанов! Мы лишились восемнадцати лучших
из лучших джигитов! От руки
ташкентского куш-беги пали твои старшие братья Есенгельды и Саржан, пали все
наши славные воины!..
Кенесары не пошевелился.
- Как и когда? - спросил он спокойным голосом.
Не вытирая текущих слез, батыр Агибай рассказал подробности гибели
султанов...
Они шли к аулу, и потрясенные горем люди бежали им навстречу. Наурызбай с
Кунимжан поддерживали с двух сторон
обессилевшего Ержана. Подойдя к белой юрте, Кунимжан содрала со своей
головы саукеле с перьями, бросила на землю парчовую шаль и, распустив свои
черные волосы, заголосила:
Пали безвременно два льва, не знавших
страха, -
Доверились коварному врагу!
О, как подло заманили их в ловушку
И расправились с безоружными!..
Недобрая весть подобна шальному ветру - в мгновение ока распространилась
она по всем юртам. Матери в отчаянии
рвали волосы, плакали навзрыд дети, тяжело вздыхали старики, стискивали зубы
джигиты. Горестный вой и плач поднялся
над кочевьями, словно коршун внезапно налетел на мирно плавающую в поднебесье
птичью стаю...
Лишь на следующее утро кое-как утих переполох, вызванный этой страшной
вестью. Услышав из уст Агибай-батыра
подробный рассказ о гибели двух своих сыновей, старый Касым-тюре поседел в одну
ночь. Будто выпил горькой отравы -
обесцветились его серые с багровыми, как у волка, прожилками глаза, потемнело
большеносое лицо, густым инеем
покрылась темно-рыжая прадедовская борода. Несмотря на семидесятилетний возраст,
он до сих пор был прям как копье, а
тут согнулся как одинокое, открытое всем ветрам дерево в степи.
Касым-тюре врагам на страх рожден,
Был с ненавистью он в глазах рожден,
Из чрева материнского на свет
С горстями крови в кулаках рожден.
Так пели по степи о Касыме-тюре до этой ночи. Но куда делись его
беспощадная суровость, врожденное жестокосердие,
буйный нрав и своеволие! Дешевле воды ценилась им раньше человеческая кровь.
Теперь он стал похож на истощенного
барана, у которого клочьями лезет шерсть. Дряхлым, беспомощным стариком сделался
он сразу, и только в глазах окаменели
какие-то остатки былого озлобления и лютости.
Ближе к полудню старый тюре собрал на совет Кенесары, Наурызбая, Агибая и
приехавшего накануне батыра
Кудайменде. Он долго сидел молча, потом поднял голову:
- В молодости, когда был я глупым и необузданным, увидел я как-то в горах
Кокчетау дикого белого верблюда. И хоть
говорили старики, что нельзя этого делать, я посмеялся над их словами и пустил в
него стрелу. "Этот священный верблюд
был хозяином Кокчетау, и как бы не поразило тебя его проклятие!" - сказали тогда
старики... Теперь я знаю, что из-за моего
кощунства потеряли мы горы Кокчетау, а сейчас я потерял сыновей. Проклятие на
моем роде, и не будет счастья никому из
моего потомства, если не принести жертву. Во имя Аллаха мудрого, справедливого
за искупление моего давнего греха
жертвую священного белого барана с золотистой головой. Склоняю свою отягощенную
грехами седую голову, молю Бога
простить меня и пощадить моих оставшихся сыновей!..
Касым-тюре опустил вознесенные к небу руки и сидел в скорбном молчании.
Собравшиеся беззвучно шептали: "О Аллах,
прими жертву!.. Прими белого барана с золотистой головой!.." Неясный, затухающий
огонек появился на миг в глазах
старого тюре.
- Бухар-жырау говорил, что не от старости умирает орел. От горя он умирает,
когда крылья уже не держат его в воздухе. -
Касым-тюре собрал все свои силы, встал, выпрямился и протянул правую руку,
благословляя Кенесары: - Теперь твой черед
летать... Аминь!
Он отстегнул от пояса родовой кинжал в серебряных ножнах, снял со стены
старое кремневое ружье с посеребренным
прикладом и на роговых ножках, передал их Кенесары:
- Этому кинжалу тысяча лет, и всегда принадлежал он старшему из нашего
рода. А ружье перешло ко мне от моего отца и
твоего деда - хана Аблая. Оно убивает с пятиста шагов, и до сих пор я никому его
не давал!..
Это означало, что Касым-тюре передает всю власть, родовую и военную,
султану Кенесары. Вынув прадедовский кинжал
из ножен, Кенесары приложил его острием к губам:
- Клянусь никогда не знать пощады к врагам, и пусть сердце мое будет
холодным и твердым, как эта сталь!
Касым-тюре наклонил голову в знак согласия:
- Последняя моя просьба к тебе: отомсти за смерть двух братьев и за
восемнадцать зарезанных туленгутов!.. Нам не
одолеть сейчас всего Кокандского ханства, но для мести сил хватит. Завтра же
собери всех верных сарбазов и, по примеру
нашего славного прадеда - хана Тауекеля, не оставь камня на камне от Ташкента.
Пусть сгинет это гнездо коварства, и тогда
ты выполнишь передо мной свой сыновний долг!..
Султан Кенесары опустился на одно колено:
- Мы подумаем и после восхода солнца скажем свое решение.
В ту же ночь султан Кенесары собрал в белой двенадцатикрылой юрте батыров
Агибая, Наурызбая, Кудайменде и певца
Нысанбая и долго советовался с ними. Наутро он вместе с батырами посетил Касыматюре...
Всю ночь не смыкал глаз, ворочаясь с боку на бок, старый хан. Он
сомневался, правильно ли поступил, велев напасть на
Ташкент и не заручившись при этом поддержкой казахов Сырдарьи, Сарысу и Чу.
Можно ли рассчитывать на успех,
опираясь лишь на малочисленные роды алтай, тока, алтын, уак? Увидев сына, Касымтюре
медленно встал с мягкой постели.
- Тюре! - Кенесары низко склонился перед ним. - Как говорят, если разум -
палка, то гнев - нож. Не будем же срезать
палку. Мы обдумали это и пришли к решению, что не следует сейчас нападать на
Ташкент. Время еще не настало...
- Что же вы будете делать?
- Мы вернемся в Кокчетау.
Касым-тюре не стал больше ничего спрашивать. Время его решений прошло. Он
долго сидел, покачивая головой. Потом
заговорил:
- Что же, я сам сомневался, правильно ли мы задумали. Очевидно, пришло
утро, которое всегда мудрее вечера... Теперь
давайте подумаем о вашем решении. Когда волчица оставляет свой выводок в
логовище, охотники обязательно ставят там
капканы. Не ждут ли они нас в Кокчетау? Ведь нам ужиться там после всего
случившегося невозможно. Не лучше ли
пе
...Закладка в соц.сетях
