Жанр: История
Кочевники 1-3.
...дных лошадей, пятнадцать тысяч
верблюдов и шестьдесят пять тысяч
каракулевых овец. Не раз поднимались аулы Младшего жуза против жестоких
поработителей, но, каждый раз предаваемые
дерущимися за власть беками и султанами, захлебывались в собственной крови.
В 1825 году, в год курицы, хивинским ханом стал Аллакул - старший сын
Мухаммед-Рахима. Тогда же главный
предводитель табынского рода султан Сергазы Айшуак-улы отдал ему в жены свою
единственную дочь и принял из его рук
титул хана Младшего жуза. Царское правительство к этому времени уже не без
аппетита посматривало в сторону Хивы.
Почуяв нависшую опасность, хан Аллакул стремился натравливать воинственные
казахские роды Устюрта, Мангышлака и
Приаралья на русских, чтобы использовать их в качестве щита. Вовсю раздувалась
идея священной войны...
Куш-беги сразу понял, что именно об этом говорит Есенгельды, рассчитывая на
помощь хана Хивы. Он знал все и просто
забавлялся, слушая возбужденных и нерасчетливых степняков.
- Хорошо, допустим, что ханы Хивы и Коканда разрешат вам объединить Большой
и Младший жузы, разрешат собрать
войско... - Куш-беги говорил спокойно, будто обтачивал каждое слово. - Разве это
составит серьезную военную силу? Среди
казахов всех по численности превосходит Средний жуз. По нашим подсчетам, в
округах Кара-Откеля, Семипалатинска,
Тургая и до самого Жаика проживает миллион восемьсот пятьдесят тысяч человек.
Вместе с находящимися под его влиянием
некоторыми соседними родами это и есть Средний жуз. Можно ли обойтись без него?
- Если Большой и Младший жузы соединятся, то и Средний жуз не останется в
стороне! - Есенгельды говорил сейчас так
же горячо, как и Саржан. - Разве не там поднял когда-то знамя единения наш
предок Аблай? Они ждут нашего сигнала!..
Куш-беги многозначительно улыбнулся. Да, он, как всегда, не ошибся в
расчетах и предположениях. Опять слишком
далеко залетели в своих грезах некоторые степные вожди. Разумеется, дай им
возможность объединиться, и пыль пойдет в
первую очередь от ташкентских дувалов. Да и Хиве с Кокандом придется туго. А
Россия... Что же, она далеко. Приятно было
бы, конечно, подкатить ей такой орешек под ноги, но больно горяч он, чтобы взять
в руки. Да и тучных овец пока еще в
казахской степи достаточно. Надолго хватит стричь и белому царю и нам.
- А как на это посмотрит великий хан Сергазы? - Куш-беги произнес это
озабоченно, с наслаждением наблюдая, как
покоробило от его слов обоих султанов. - Ведь недаром дал ему этот высокий титул
властитель Хивы. Не скажет ли ваш хан
Сергазы, что собственный теленок лучше общего быка? И не предпочтет ли он
всеобщему объединению под вашим
знаменем собственно-личную власть над Младшим жузом? Разве захочет даже
хивинский хан Аллакул перечить своему
гостю? К тому же говорят, что он очень любит свою молодую жену. Иногда ведь
безделушка с перстень величиной ценится
любителем больше иной золотоносной долины...
- Какой Сергазы хан! - вспылил, не выдержав, Саржан. - И сколько бы званий
ни присваивал ему Аллакул, не управлять
ему и Младшим жузом. Только роды табын и шекты по закону подчиняются ему, да и
то приходится для этого звать на
помощь белого царя. Большинство табынского рода примкнуло сейчас к батыру
Жоламану!..
Куш-беги согласно кивнул... Так он и думал. Назвавшись казахами, неужели
допустили бы они, чтобы хоть какой-нибудь
род целиком объединился под властью одного хана? А Жоламан, наверно, такой же,
как и эти султаны. Надо запомнить...
Кажется, пора заканчивать разговор. Напоследок можно и повеселиться.
- Как вы думаете... Видимо, сказочными достоинствами обладает дочь Сергазы,
если смогла вознести своего отца на
такую высоту! - Куш-беги закрыл глаза, словно что-то ослепило его. - Тут одно из
двух: у нее золотая голова или
серебряная...
Оба потупились - и Есенгельды и Саржан.
- ...Стало быть, казахские султаны нашли наконец щель к ханскому трону.
Быть может, и у Касыма-тюре имеется
красивая...
Саржан сам не заметил, как метнулась его рука к кинжалу под халатом, но
брат с такой же быстротой удержал ее. Не
пошевелился куш-беги, но все же предательская бледность еще сильнее омертвила
его лицо. И глаз он больше не закрывал. А
фразу, которую начал, закончил по-другому:
- ...дочь, но, насколько я знаю, не в правилах подлинных султанов
оплачивать ханский титул таким образом. И нелюбовь
его к Сергазы понятна...
Куш-беги прямо смотрел в лица султанов... Да, он забыл, с кем имеет дело. У
степняков руки опережают разум. И это
хорошо, но не тогда, когда находишься с ними в одной комнате и не предупреждаешь
заранее охрану. Нужно еще раз
улыбнуться...
- Как бы мы стали управлять государством, если бы не могли понимать горечь
обиженных! - Куш-беги говорил теперь
серьезно, проникновенно, с подкупающей искренностью глядя им в глаза. - Султан
Саржан, я хорошо понимаю ваше горе и
поэтому не принимаю во внимание ваши некоторые опрометчивые слова. Разве не
единоверцы мы с вами? Разве мы не
тюрки? Даже когда мой предшественник куш-беги Мамед-Алим отозвал своих сарбазов
из Кургана, то, верьте мне, он сделал
это потому, что не смог совершить невозможного. Для чего же вел он туда
шеститысячное войско, если и не для того, чтобы
помочь казахам? Мы всегда с вами, а просьбу вашу я поддержу сегодня на приеме у
великого хана Коканда...
- Если эти дела неразрешимы без вмешательства самого хана, то, вероятно,
нам следует увидеться с ним, - осторожно
заметил Есенгельды. - Разумеется, с вашего согласия...
Куш-беги Бегдербек с готовностью поддержал их желание:
- Это очень удачная мысль. Я беру на себя хлопоты о вашей встрече с
величайшим из великих, моим покровителем.
Однако они завтра поутру отбывают обратно в Коканд, поэтому нам необходимо все
уладить сегодня. Это может произойти
и поздно вечером. Ваши джигиты пусть отдыхают, а вы приготовьтесь как следует и
ждите моего приглашения...
Диван-сарай ташкентского куш-беги был расположен на значительном отдалении
от самого рабата, где размещались
гости. Огромный фруктовый сад, цветники, фонтаны и беседки разделяли их. Когда
Есенгельды с Саржаном простились с
куш-беги и, миновав многочисленную охрану, шли через сад, то встретили ожидавших
их Шубыртпалы-Агибая и Ержана,
девятнадцатилетнего сына Саржана. Белокурый, стройный, с красивым продолговатым
лицом, Ержан был похож на отца. Он
был лишь пониже ростом и одет по обычаям салов - веселых сары-аркинских
трубадуров. Так зачастую одевали своих детей
богатые казахи: соболья шапка, украшенный позументами бархатный кафтан с
широкими рукавами, замшевые штаны и
отороченные серебром цветные сапоги на высоких каблуках. Вместо обычного пояса
стан его был перетянут красным
шелковым кушаком...
Человеком, о котором ходили легенды от Сырдарьи до Иртыша, был батыр Агибай
из рода шубыртпалы. Тридцать четыре
года - столько, сколько младшему сыну Касыма-тюре - удалому Кенесары,
исполнилось батыру, и он считался первым
другом своего сверстника, хоть и происходил из неимущей семьи. Не случайно
именно ему поручено было сопровождать
обоих султанов с таким ответственным поручением. Необыкновенным ростом и
богатырским сложением отличался батыр
Агибай. Одним своим видом внушал он страх. Руки у него были мощные и длинные,
напоминавшие железные ветви
столетней горной арчи, и казалось, что одним щелчком толстого пальца отправит он
на тот свет любого человека. Даже то,
что на лице его не росло бороды и только десяток жестких рыжих волосинок торчал
под подбородком, делало вид его еще
более грозным. Общее впечатление дополняли маленькие, глубоко посаженные глаза,
которые прожигали насквозь каждого,
на кого он смотрел.
Одет батыр Шубыртпалы-Агибай был в просторный домотканый кафтан из грубой
черной шерсти, на голове такой же
капюшон, а штаны из темной жеребячьей шкуры. Особенно поражали чудовищного
размера яловые сапоги с
расширяющимися кверху голенищами. Маленькими, почти игрушечными казались
болтающиеся где-то у пояса кривой
ятаган и черный кинжал из вороненой стали. Только постоянно висящий за плечами
громадный кованый щит представлялся
настоящим.
А вообще самым излюбленным оружием батыра было толстое березовое копье,
стянутое девятью медными обручами и
прикреплявшееся к поясу сыромятным плетеным ремнем. Он так любил это копье, что
никогда не расставался с ним, носил
его в руке, а ночью подкладывал под голову. Полумесяц был его родовым знаком, и
когда с кличем "Жолдыбай!" несся он на
своем боевом коне Акылаке ("Белый козленок"), то издали казалось, что сидит на
низкорослом ишаке горожанин-узбек,
который подгибает ноги, чтобы они не волочились по земле. Любого батыра бросало
в дрожь при виде этого великана.
Рассказывали, что у столкнувшегося с ним однажды в сумерках человека случился
разрыв сердца, а кто встречался с ним
хоть однажды на поле боя и сумел убежать от него, до самой смерти мучился от
ночных кошмаров...
Таким же до конца своих дней был и знаменитый Олжабай-батыр из Каркаралы,
отец Агибая, который прожил жизнь,
имея в самые хорошие времена лишь одну верблюдицу с верблюжонком да боевого
коня. Он оставил этот мир, когда все
дети его еще были малолетними. Но Даметкен - мать Агибая - была из рода
есильских таракты. Батырское сердце имела она,
неуемную силу и гордый, непримиримый характер. Четверо было у нее сыновей:
Агибай, Минабай, Танабай и Мынбай.
Самому старшему, Агибаю, исполнилось тринадцать, и ничего у них не было, кроме
этой четырежды повторенной приставки
"бай". Тогда, чтобы спасти детей от голодной смерти, Даметкен взялась за древнее
ремесло: стала совершать набеги на
состоятельных соседей и угонять скот. Постепенно целый отряд таких же
обездоленных женщин собралось вокруг нее, и
мяса на зиму у них хватало...
Птенец в первом же полете возьмет то, что видел в гнезде. Агибай,
воспитанный матерью, сразу же прославился как
бесстрашный батыр. С восемнадцати лет примкнул он к сыновьям Касыма-тюре, и с
тех пор не проходило ни одного
сражения, в котором он не участвовал бы с ними плечом к плечу. В опытного,
закаленного как сталь и умудренного в
бранных делах воина превратился он за эти годы.
На громадный утес среди моря цветов был похож стоящий в дворцовом саду
батыр. Лишь по пристальному взгляду,
брошенному им на подходивших к нему султанов, стало понятным, насколько он
взволнован. Но он ни о чем не спрашивал, и
только юный Ержан не сдержался:
- Вам, коке, удалось поговорить с ним?..
- Поговорили, сынок, - ответил на ходу его дядя Есенгельды. - Теперь будем
ждать разговора с Мадели-ханом...
Ержан понял, что больше ни о чем спрашивать нельзя. И батыр ШубыртпалыАгибай
понял, что если предстоит беседа с
самим ханом, то, значит, с куш-беги не удалось прийти к какому-нибудь
соглашению.
Придя в рабат, братья-султаны уединились в своих покоях и принялись
вспоминать и обсуждать весь разговор с куш-беги
с самого начала. Несмотря на то что куш-беги Бегдербек был так вежлив с
предупредителен, они чувствовали что-то не то в
его поведении. Решили сразу же по окончании переговоров с ханом Коканда
возвращаться к своим. Сам воздух здесь был
припитан изменой.
Чтобы тревога не передалась находящимся с ними туленгутам, султаны никому
ничего не сказали о своих подозрениях.
Лишь, оставшись наедине, предупредили батыра Агибая, чтобы он не выпускал из
вида Ержана все время, когда они будут у
Мадели-хана.
- Да повнимательней следи за конями, чтобы ненароком не перегнали в другое
место! - хмуро добавил Саржан.
Их лошади содержались в конюшне караван-сарая по соседству, а седла
хранились в одной из передних комнат этого же
рабата. За лошадьми присматривали конюхи-узбеки, туленгуты с Агибаем только
изредка проверяли их...
- Хорошо! - коротко бросил батыр и направился к выходу. Он догадывался, что
происходит что-то неладное, что его дело
было вступить в прямую борьбу, когда уже надо было браться за оружие.
Солнце клонилось к закату. Чтобы убить время, а заодно успокоиться,
Есенгельды достал из кармана и принялся
перебирать свои четки. А Саржан достал из валявшейся поодаль переметной сумы
кремень и, словно перед боем, взялся
точить свой и без того острый кинжал...
После ухода султанов куш-беги сидел некоторое время в глубоком раздумье. Он
все еще переживал тот момент, когда
Саржан схватился за свой кинжал. У самого горла почувствовал он его тогда.
Кровожадные люди всегда трусливы...
А в этом богатом кровавыми событиями городе не было человека более
кровожадного. Благодаря этому высокому
качеству, столь ценимому в государствах типа Кокандского ханства, он и
выдвинулся так быстро. Особенно помогли ему
казахи, которых он дочиста ограбил вместе с знаменитым палачом Якуб-беком -
правителем Ак-Мечети. В народном
творчестве сырдарьинских, созакских и чуйских казахов на века сохранились их
имена!
Из-за своей звериной жестокости и понравился он молодому изнеженному
правителю Коканда. Но этого ему уже было
мало. Как раз снова стала входить в силу древняя Бухара, и эмир ее начал
посматривать в сторону Ташкента. Коканд
раздирали всевозможные усобицы и противоречия, а куш-беги Бегдербек по природе
своей каждую прожитую минуту готов
был к предательству. К тому же и женат он был на бухарке...
Куш-беги знал пропасть, куда, в угоду бухарскому эмиру, легко мог упасть
молодой Мадели-хан... Ханпадшаим, мачеха
его! Солнцем и луной одновременно недаром называли ее поэты. На земле не было
мужчины, а на небе ангела, который бы
не шагнул в сторону с праведного пути, лишь один раз увидев ее. Сразу
вспоминалась Ева, совратившая Адама. А потом
забывалась, потому что ничего не оставалось на свете, кроме огромных, вечно
смеющихся черных глаз и необъяснимо
грациозных движений этой волшебницы...
Самое важное, что она - мачеха слабовольного, развращенного с детства хана
Коканда. Когда они почувствуют запах друг
друга, что остановит их?.. Разумеется, безмолвны каменные стены дворца. Но разве
есть тайны, которые можно скрыть от
эмира бухарского, высочайшего знатока и хранителя заветов пророка в этом
погрязшем в грехах мире!..
Действительно, сможет ли тогда он, ташкентский куш-беги, взять на себя
смелость защищать преступника, осквернившего
устои ислама? Ибо что может быть более мерзостным и богопротивным, чем
соединиться плотью с женой своего отца. Весь
мусульманский мир проклянет и отвернется от святотатствующего хана!..
Да, таковы его обязанности перед исламом. А великий эмир бухарский конечно
же учтет его рвение в служении законам
пророка. Кого-то же нужно будет сделать правителем всего Коканда...
Есть и другая причина, по которой очень важно пребывание здесь Мадели-хана.
Сыновья Касыма-тюре степные султаны...
Конечно, хан Коканда не имеет к ним отношения. Но разве не предусмотрительно
будет, если предстоящие события
совершатся именно тогда, когда в Ташкенте находится сам хан. Осторожность
никогда не повредит. Если волчье отродье
Аблая узнает, что все это - дело рук куш-беги, то ему, может, придется плохо.
Целая свора их расплодилась от тридцати
одного сына и сорока дочерей. И память у них волчья...
Куш-беги приказал патша-бела, мальчику для утоления поздних страстей,
явиться после полуночи, и пошел в покои
Мадели-хана...
После длительного отдыха, Мадели-хан чувствовал себя прекрасно. Глаза его
искрились, движения были порывисты;
впереди ждала ночь с неожиданно появившимся счастьем. Ни о чем больше не мог он
уже думать, но этот услужливый кушбеги
настойчиво просил о каком-то разговоре, и нужно приглашать его...
Куш-беги пришел сам, и не понадобилось посылать за ним. Опять завел он этот
вечный разговор о казахских делах...
- Нам казалось, что, после того, как была подавлена последняя смута, они
долго не поднимут головы, - с нудными
подробностями объяснял куш-беги. - Однако в степи снова сгущаются тучи. И все
дело опять в этих смутьянах - сыновьях
Касыма-тюре... Что вы прикажете делать нам?
Мадели-хан вздрогнул, посмотрел на него непонимающими глазами. Совсем
другие картины видел он сейчас... Ах, если
об этих казахах!..
Не раз поднимались они и против его отца, грозного Омар-хана. Самым большим
из этих восстаний было возглавленное
Тентеком-тюре, который сумел объединить всех степняков по берегам Сырдарьи,
Сарысу и Чу. Опасней всего, когда во главе
казахов становится кто-нибудь из тюре: его бывают склонны признать все жузы. И в
соседних странах пользуется он
большим авторитетом.
Двадцать тысяч конных сарбазов собрал тогда под своим знаменем Тентек-тюре
и захватил несколько входивших в
Кокандское ханство городов. Забрав у кокандцев Сайрам, он перенес туда свою
ставку. К нему присоединились Чимкент и
Аулие-Ата. Омар-хан с громадным войском осадил Сайрам, а потом Чимкент. Оба
города сдались, когда закончились все
припасы. Янычары Омар-хана достойно наказали мятежников: двести из них были
повешены, остальным отсекли головы или
продали в рабство. У тех, кто имел хоть малое отношение к бунту, отобрали скот.
Но, видимо, даже такие меры быстро
забываются этими казахами!
А что, если не получится вся его затея с ханом и его мачехой? Куш-беги
вспомнил сегодняшний завтрак в честь прибытия
Мадели-хана и улыбнулся... Молодой хан и его мачеха сидели, как и положено, друг
против друга. Чай им разливал сам кушбеги
Бегдербек. Приняв из его рук пиалу из голубого фарфора, Ханпадшаим вдруг
громко рассмеялась.
- А ведь, дорогой мой Мадели-хан, помимо того, что вы правитель Коканда, вы
еще и мой сын, - пропела она. - Куш-беги
Бегдербек, как он сам неоднократно подтверждал, наш слуга. К тому же женщины ему
безразличны. Поэтому можно ли
надеяться, что вы не осудите меня, если я сниму перед вами паранджу?..
Она откинула паранджу, не дожидаясь ханского ответа. Словно вырвавшееся изза
облака солнце, засияло воспетое в
легендах прекрасное лицо. У Мадели-хана пиала выпала из рук.
- Ох, вы, наверно, обожглись! - с лукавым подобострастием засмеялась
Ханпадшаим. - Нужно быть осторожней...
С этого момента Мадели-хан впал в такое состояние, что не замечал ничего
вокруг. В глазах его, устремленных на мачеху,
появилось какое-то безумие. Куш-беги, сославшись на что-то вышел на время из
комнаты. Когда он вернулся, то сразу
заметил, что между мачехой и пасынком установилась едва уловимая связь.
Беззвучную радость, счастье, ожидание источали
их глаза. Его они и в счет не брали... Нет, здесь ничего сорваться не должно!..
Если даже эмир бухарский не отдаст ему власть над всем Кокандом, то чемнибудь
все-таки отблагодарит его! И пусть
сбреют его усы топором, если не достанутся ему те двадцать тысяч таньга
серебром, которые собраны в нынешнем году на
уплату Коканду. А это немалые деньги: хватит на постройку шести городов для
шести сыновей...
- Ку-ку... Ку-ку...
Солнце уже скрылось за горизонтом, и в большом темнеющем саду куш-беги
начала куковать кукушка. Долго-долго
куковала она, словно рыдала о чьем-то несчастье. Или о жизни, которая должна
оборваться сегодня ночью.
- Мой милостивый хан, тот, кто скрывает свой недуг, - обречен. - Куш-беги
наклонился вперед, стремясь заглянуть в глаза
молодому хану. - Поэтому я осмелился отвлечь вас от более высоких мыслей.
Имеется лишь один путь к предотвращению
мятежа. Нужно опередить их действия и растоптать искры, пока не попали они в
солому. Сыновья Касыма-тюре - вот те
головешки, от которых может вспыхнуть большой пожар...
Хан почему-то молчал. Перед глазами куш-беги Бегдербека явственно предстал
разъяренный Саржан, вытаскивающий из
ножен прямой казахский кинжал. Вряд ли забудет он когда-нибудь двусмысленные
шутки куш-беги.
- Конечно, я и сам могу распорядиться насчет Есенгельды и Саржана. Однако
все мы - ваши подданные, а вы сейчас
изволите пребывать здесь...
Мадели-хан попросту не думал о том, что говорил куш-беги. До его слуха
словно издалека доносились какие-то имена...
Тентек-тюре... Касы-тюре... Есенгельды... Саржан... Какое ему дело до всех этих
тюре! Разве не получает куш-беги по
двадцать тысяч таньга серебром ежегодно за власть над ними? Пусть ест их сырыми
или вареными, как пожелает....
Одно имя только интересует его сейчас. "Ханпадшаим!.. Какое белое у нее
лицо! Как волнующи бедра под
полупрозрачным светлым шелком! Сквозь ткань проступает их упругая белизна, и
словно лунный свет отражают они. А
округлая грудь - разве не светится она в темноте и разве не ощущает уже он ее?
Правда, великий грех стремиться к женщине,
которой обладал родной отец. Но не замеченное людьми не является грехом. Кушбеги?..
Он не в счет... Правда, недаром же так настойчиво звал меня сюда. Не
решается взять на себя дело с этими казахами и для
этого и подстроил встречу с Ханпадшаим. Что же, цена подходящая: два каких-то
одетых в верблюжью шерсть султана за
счастье обладания такой женщиной. Тут и четырех не жалко. Все мы существа
смертные, даже я. А тем более эти
Есенгельды, Саржан, кто там еще... Настоящая жизнь - это Ханпадшаим!.."
- Какое же будет ваше высокое решение?..
Да, именно этого куш-беги и хочет от него, Мадели-хана. А он желает
сладостного греха со своей мачехой. Сегодня
ночью должно это произойти... А утром надо возвращаться в Коканд, иначе пойдут
разговоры. Нельзя оставаться на две ночи
подряд, как бы ни белели сквозь шелк полные бедра. Кроме всего прочего, он еще
хан. И отблагодарит ее он тоже похански!..
Но где же взять сейчас достойные ее подарки?
Глаза Мадели-хана засветились.
- Только ли свои головы привезли нам в подарок сыновья Касыма-тюре?
Куш-беги угадал мысли молодого хана раньше, чем тот закончил говорить...
Конечно же не без подарков приехали
степные султаны. Щедрость в глазах простоватых казахов - одно из главных
достоинств. Девять бархатно-вороных и девять
молочно-белых не имеющих цены иноходцев привезли они с собой для хана Коканда.
Каждый был под дорогим серебряным
седлом, с серебряной уздечкой, а к каждому седлу было приторочено по девять
черных алтайских соболей и по девять
огненно-красных выдр. Так в степи подкидывают гончим перед охотой лакомые
кусочки мяса... Тепленькая печень с
душистым жирным курдюком - такова была в переводе на древний охотничий язык цена
их приношениям. Голый жир без
печени ведь не пойдет. Но часто бывает и так, что старая рыжая лиса догадывается
об охотничьих хитростях. С тайной
радостью приняв предназначавшиеся его хану подарки, куш-беги скрыл их.
- На этот раз сыновья Касыма-тюре, видимо, сами рассчитывают увезти отсюда
кое-что. - Голос куш-беги звучал зловеще.
- Их мечта - увезти в коржунах наши головы!..
Огорченный лишь отсутствием подарков, которые он мог бы преподнести
несравненной Ханпадшаим, Мадели-хан махнул
рукой:
- Коль не пришло им в головы достойно оценить наше расположение, то грош
цена этим головам!
Куш-беги с подчеркнутой покорностью наклонил голову:
- Это мудрое распоряжение, мой милостивый хан...
Мадели-хан притворно зевнул:
- Кажется, за полночь перевалило время... Давайте закончим на этом наш
разговор!
Он небрежно отломил кусочек халвы, выпил большой кубок розоватого
виноградного вина.
- Мой милостивый хан... - Куш-беги впервые смотрел прямо в лицо Маделихана.
- Комната нашей высокой гостьи
Ханпадшаим находится рядом с вашей - и двери выходят в один и тот же коридор...
Как прикажете сделать на ночь:
приставить охрану к каждой двери в отдельности или достаточно охраны вокруг
дворца?
Мадели-хан тоже посмотрел на него в упор:
- А как вы думаете, мудрейший куш-беги?
Улыбка раздвинула белые губы куш-беги, и он с деланной стыдливостью опустил
глаза?
- Достаточно и вокруг...
Хан тоже улыбнулся:
- В таком случае пусть будет, как вы решили.
- Благодарю своего хана за доверие к его рабу! - Куш-беги склонился в
глубоком поклоне и неслышно исчез. Мадели-хан
больше не мог сдерживать себя. После такого разговора с куш-беги можно было не
думать об осторожности, и он почти
бегом направился к покоям Ханпадшаим.
Если бы знал он, к чему приведет через шесть лет эта ночь! А пока Маделихан
сам не заметил, как очутился перед
высокой резной дверью...
Не успел Мадели-хан войти, как куш-беги Бегдербек уже стоял за стеной
спальных покоев, отведенных Ханпадшаим.
Через скрытое отверстие он увидел, как метнулась с шелкового одеяла лунно-белая
тень и упала, слившись с тенью молодого
хана...
Куш-беги давно уже был холоден к женщинам. Ему даже неприятна была эта
сцена. Но теперь он твердо знал, что не ему
припишет молва вину за то, что должно случиться со степными султанами. Ну, а
если молва не пощадит высоких имен этих
двух, что возятся сейчас на шелковых подушках за стеной, то тоже не его вина...
Пройдя в свою приемную комнату, куш-беги Бегдербек вызвал к себе личных
телохранителей:
- Скажите нашим дорогим гостям - высоким султанам, что сам Мадели-хан
приглашает их к себе... Только предупредите,
что не принято за ханским дастарханом быть при оружии. В том числе не забудьте и
про кинжал у этого Саржана!..
Когда пришли за ними, то все находящиеся при них джигиты спали. Лишь батыр
Агибай с юным Ержаном бодрствовали
вместе с Есенгельды и Саржаном. Султаны начали быстро собираться.
- К величайшему из великих нельзя входить с оружием! - строго сказал черный
привратник - ешик-ага, когда Саржан
хотел пристегнуть свой отточенный кинжал. - Такое правило существует даже для
царей. Когда вернетесь - наденете...
Саржану стало досадно, что заранее не сообразил спрятать кинжал под
одеждой. Не стали бы они обыскивать гостей, а с
кинжалом он привык никогда не расставаться. Нет надежнее друга в трудную
минуту... А впрочем, не убьют же его в гостях у
мусульманина!
- Пристегни к своему ремню!
Он передал кинжал сыну, хотел сказать еще что-то, но, видимо, раздумал.
Шестеро вооруженных людей ожидали их во дворе. Находившийся весь вечер в
мрачном настроении Агибай вдруг
заволновался. Недаром говорится, что предстоящее нападение врага раньше всего
чует боевой конь. Батыру Агибаю никогда
еще не изменяло это чувство.
- Мы тоже пойдем с вами! - заупр
...Поділитися у соцмережах
