Кочевники 1-3.

      Ильяс Есенберлин
      Кочевники 1-3:
1. ЗАГОВОРЕННЫЙ МЕЧ. 2. ОТЧАЯНИЕ. 3. ХАН КЕНЕ.
КОЧЕВНИКИ КНИГА ПЕРВАЯ ЗАГОВОРЕННЫЙ МЕЧ
Ильяс ЕСЕНБЕРЛИН
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
Разве смерть не самое надежное оружие в твоих руках? Разве не твой предок Чингисхан вынул его из ножен, чтобы покорить мир? Тебе завещано это веками проверенное оружие! А жалость?.. Кто из чингизидов позволил ей когда-либо пробраться в свое сердце. Степная чернь, если пощадишь ее, сама с презрением отвернется от тебя. Она на то и существует, чтобы идти на смерть за тебя! На громадной леопардовой шкуре лежал Абулхаир, и голова зверя с оскаленной пастью была у него под локтем. Повернулся на другой бок и снова погрузился в думы... Да, да... Смерть - это прежде всего оружие. Не для баловства употреблял ее великий предок. Лишь ею поддерживал он железную дисциплину в своем войске. Не только в преданиях сохранились об этом сведения, но и в книгах иноземцев. Один из них, румиец, посетил когда-то ставку самого Чингисхана и записал все о знаменитой дисциплинарной ясе. Персы потом перевели эту книгу на свой язык. Там сказано: "Кто осмелился назвать себя ханом, не будучи избранным специальным курултаем, тому - смерть. Смерть также тем, кто будет уличен в сознательном обмане, кто в торговых делах трижды обанкротится, кто окажет помощь пленнику против воли пленившего кто не отдает беглого раба хозяину, кто самовольно оставит порученный ему пост, кто будет уличен в предательстве, воровстве, лжесвидетельстве или в непочтении к старшим... Смерть... смерть... смерть!.." Зашевелились губы Абулхаира. Все, что читал он когда-нибудь, запоминал наизусть. "Относительно монгольского войска. По высочайшему установлению Чингисхана десять воинов подчиняются одному десятнику - онбасы, а десять онбасы - одному сотнику - жузбасы. Над десятью жузбасы возвышается один мынбасы, а во главе десяти тысячников-мынбасы - один темник. Всеми войсками командуют два или три нойона. Все они подчиняются главнокомандующему..." Не случайно было такое построение войска. Так легче было держать в страхе людей, потому что круговой порукой были они связаны, а развязкой могла быть только смерть. "Когда же войска находятся на войне и из десяти человек бежит один, или двое, или трое, или больше, то все они умерщвляются, а если бегут все десять, а не бегут другие сто, то все умерщвляются; и, говоря кратко, если они не отступают сообща, то все бегущие умерщвляются; точно так же, если один, или двое, или больше смело вступят в бой, а десять других не следуют за ними, то их тоже умерщвляют, а если из десяти попадает в плен один или больше, другие же товарищи не освобождают их, то они тоже умерщвляются..." Кровавые следы оставили на земле предки, и нам предстоит идти по ним, не сворачивая в сторону. А это значит, что не должно быть жалости к своим и чужим. Разве жалели кого-нибудь чингизиды ради достижения своих целей? Четырех сыновей имел Чингисхан: Джучи, Джагатая, Угедея и Туле. Еще при жизни разделил он между ними завоеванные земли, и каждый правил своим улусом. Центральную часть империи составлял удел великого Чингисхана - Монголия и Северный Китай. К закату располагался улус Угедея, в который входили земли к востоку и западу от Алтайских гор; центром улуса был район Чугучака. Третью часть составлял улус Джагатая, включавший восточные области Средней Азии до Амударьи. Центром этого улуса был город Алмалык. Иран, Ирак и Закавказье входили в улус Туле и его сына Хулагу, а центром был Тебриз. Последняя, пятая, часть империи принадлежала самому старшему сыну - Джучи и составляла улус, включавший все земли, "куда доходили копыта монгольских лошадей", - от кипчакских степей до дунайских долин. Центром улуса до смерти Джучи была окрестность горы Улытау, а потом город Сарай в низовьях Едиля - Волги. Но со смертью Чингисхана началась между его сыновьями борьба за великий престол в Каракоруме. В кладбище превратилась тогда вся степь. И при внуках и правнуках продолжалось это междоусобие, не ослабевая ни на минуту. Потомки Джучи и Туле составляли один лагерь, а им противостояли потомки Угедея и Джагатая. Угедей воссел на престол в Каракоруме, а после его смерти стал великим ханом сын его Гуюк. Его-то и сменил хан Мунке - один из сыновей Туле. А когда избирали его великим ханом, сыновья Угедея и Джагатая не приехали на великий курултай, потому что одной породы были они с Мунке и знали, чего от него ждать. Только через год поехали поздравить его наиболее доверчивые. Они были встречены с великими почестями, и вырезали их всех в один день... В веках блуждали мысли Абулхаира, и не находил он ни одного примера, когда бы доверчивость или послабление помогли кому-нибудь остаться в живых или победить врага... Сын Джучи - Бату "Б а т у - хан Батый. Так как события, описываемые в трилогии, охватывают более чем пятисотлетний период истории и участвуют в них различные народы, имена исторических деятелей, а также некоторые географические наименования будут даваться в разном написании. (Например, Астархан - впоследствии Астрахань и т.д.) и сыновья Туле - Хубилай и Хулагу совместно выступали против сыновей Угедея и Джагатая. Ну и как закончилась эта дружба между потомками Хубилая и Хулагу? Той же непрерывной резней, сварами, войнами. В одном котле невозможно варить головы сразу двух баранов. И кому довелось встретить двух волков, которые бы не передрались из-за ягненка? А здесь целый мир стал похож на этого ягненка. Стоит ли винить предков за кровожадность? Не любили друг друга родственники-чингизиды. И когда все же в 1246 году был избран Гуюк на великое ханство, опять запахло в степи большой кровью. Не очень-то слушал великого хана Батый, опираясь на могущество Золотой Орды, и это могло кончиться лишь войной. Как два лютых волка, принюхивались друг к другу Гуюк и Батый. На третий год правления спустился Гуюк-хан с Тарбагатайских гор в покоренную казахскую степь и во главе огромного войска двинулся на запад. Навстречу ему двинулись полчища Золотой Орды. Батый объяснил это необходимостью проведать свои владения в СарыАрке. На двух разъяренных быков, роющих копытами землю, походили оба хана. И, как быки, ждали они, кто раньше отведет рога... Но не суждено было схватиться им. Затаившие дыхание в ожидании развязки все другие чингизиды ахнули. В пути неожиданно заболел и умер Гуюк-хан... Лениво покривились губы Абулхаира при воспоминании об этом. Слишком часто умирали с тех пор от такой болезни чингизиды, и всегда в самый решающий момент. Нет, никогда не брезговали всеми видами убийства потомки Чингисхана. Ему ли становиться исключением? И все же времена меняются. Не просто решиться сейчас на такое дело даже по отношению к не очень-то знатному человеку. И приходится ему, законному чингизиду Абулхаиру, думать над каждым убийством. Голова болит от этих дум. А может быть, постарел он, и каждый решительный шаг вызывает его на размышления, заставляет не спать ночами. Или трусит он?.. Шкура барса показалась Абулхаиру жесткой, как дырявая кошма, и он перевернулся на другой бок... Лишь на восемь лет пережил Гуюк-хана сам Батый. И на следующий день после его смерти началась кровавая грызня между чингизидами. По завету Чингисхана трон отца должен обязательно занять старший сын. А у Батыя было четверо сыновей, и Золотой Ордой выпало править одному из них - Сартаку. Хоть и принял религию гяуров этот Сартак, но не так уж набожны были чингизиды, чтобы придавать этому первостепенное значение. Несмотря на молодость, он сумел показать себя смелым и энергичным полководцем. К тому же ему покровительствовал и сам великий хан Мунке. Но третий сын Джучи - хан Берке - не настроен был уступать Сартаку золотоордынский престол... Вот тогда-то и повторилось чудо, когда-то выручившее Батыя. Дело в том, что хан Берке принял ислам из рук самого халифа, получив от него в подарок Коран и одежду с его святого плеча. И как только выехал в Каракорум за высочайшим разрешением на ханство Сартак, хан Берке два дня не ел и не пил, а лишь молился. О том была молитва, чтобы не доехал Сартак до Каракорума. Бог услышал эту молитву и убрал неверного Сартака с пути хана Берке. Божьим оружием стала, как говорят, болезнь желудка... Да, Берке стал ханом... Прошло некоторое время, и снова золотоордынский трон вернулся к потомкам Батыя. Одного из них, доброго и покладистого Джанибека, собственноручно зарезал родной сын его Бердибек. А чтобы в дальнейшем не болела голова о будущем, заодно прирезал Бердибек всех своих старших и младших братьев, которые могли бы претендовать на престол. И все же не спасло это от судьбы решительного хана Бердибека. Не прошло и двух лет, как сам он был убит ожесточившимися родственниками. Поговорка осталась в народе: "Вот где перерубили шею верблюду-нару, вот где погиб хан Бердибек". Со смертью Бердибека навсегда ушла с золотоордынского престола династия Батыя. Но сколько же оставалось их еще, потомков Джучи! Сорок сыновей и семнадцать дочерей было у него, и бесчисленные колена произошли от них. Наступал ли когда-нибудь мир между ними? А ведь он, хан Абулхаир, один из них!.. Да, в 1342 году умер золотоордынский хан Узбек, построивший в Крыму мечеть и медресе, а территория Дешт-и-Кипчак стала называться по имени его Узбекской, или Синей Ордой. А в 1428 году ханом восточной части степи Дешт-и-Кипчак стал Абулхаир, из ветви Шейбани - пятого сына Джучи. И каждый день думал он о своих родственниках-чингизидах, которые, как из засады, смотрели в сторону бывшего золотоордынского трона. Самыми опасными считались два барса - Джаныбек и Керей, ведущие свой род от Токай-Темира, тринадцатого сына Джучи. Этот род уже в пятом поколении дал хана Уруса, который отделил от Золотой Орды казахскую Белую Орду и сделал Сыгнак своей столицей. С самим Хромым Тимуром мерялся силами хан Урус. Так что были его потомки серьезными противниками. Семнадцати лет от роду был поднят на белой кошме Абулхаир в знак провозглашения его ханом. Птица счастья опустилась на его голову, и в жертву принесен был белый верблюд. Но чем выше поднимается по лестнице славы человек, тем больше становится у него врагов. Со всех концов степи жадно смотрят они на его трон. Никого так не опасался он, как Джаныбека с Кереем. Каждый из них имел отважных, жаждущих власти сыновей, и, подобно волчатам, скалили они зубы в его сторону. И выделялись уже среди них самые опасные: Касым - сын Джаныбека и Бурундук - сын Керея. Какие же чудеса следовало совершить, чтобы избавиться хотя бы от этих, наиболее близких родичей? Все предстояло взвесить хану Абулхаиру, прежде чем начать действовать. Опору Синей Орды и правую руку Абулхаира представляют кипчаки, а Джаныбек с Кереем опираются на степное племя аргынов. И идут с ними стремя в стремя роды конрад, найман, керей, уак, таракты. Трудно не считаться с такой силой... А есть еще более глубокая трещина, наметившаяся в степи Дешт-и-Кипчак много веков назад, когда древние тюркские племена, жившие в среднем течении Джейхуна и Сейхуна "Амударья и Сырдарья (араб.)., начали смешиваться с местными кочевыми иранскими племенами, а затем и с оседлым населением Согдианы. Другие же племена, кочевавшие к северу от Сейхуна до Жаика и Едиля "Урал и Волга (каз.)., постепенно отдалялись от них. Вместе с родственными племенами, которые испокон веков жили в Семиречье, они составили единый союз, называя себя казахами... И сейчас хан Абулхаир держал свою ставку в казахской степи, но основное внимание уделял в той или иной степени зависимым от него Мавераннахру "М е ж д у р е ч ь е - территория между Амударьей и Сырдарьей. и Хорасану. Оттуда брал он себе жен и советников, перенимал бытовавшие там обычаи и церемонии. Он увеличивал повинности подчиненным кочевым племенам и все средства затрачивал на содержание огромной армии и на восстановление разрушенных городов на той же земле. Все больше и больше времени проживал он в городах, и все большее недовольство выражали природные кочевники-кипчаки. С презрением относились они к оседлому образу жизни, предпочитая древнюю степную волю. Да и тем, кто шел за ханом в города, приходилось ломать свой уклад, традиции, нравы и обычаи, становясь придатком в давно налаженном хозяйстве Мавераннахра. С этим как раз и не считался хан Абулхаир. Импрам - толпа бессловесных людей - должна безоговорочно подчиняться ханскому велению, даже если прикажет он ей идти на верную смерть. Таково было завещание "Потрясателя вселенной" своим потомкам, и так всегда думали чингизиды. Происками Джаныбека считал проявившееся в степи недовольство Абулхаир, и казалось ему, что прекратится оно само собой со смертью неспокойного султана. Поэтому не о толпе думал Абулхаир, а о тех, кто ведет ее. В первую очередь, это были многочисленные султаны, но в не меньшей степени имели влияние на чернь и батыры, такие, как Каптагай, Борибай, Караходжа и другие. В каждом степном роду были они, и имена их превратились в боевой клич. Через них, султанов и батыров, следует руководить чернью, потому что страшной силой может вдруг стать никем не управляемая толпа и, как бешеная река в половодье, смести законную власть. Но чем дальше, тем труднее становилось находить общий язык со своевольными степными султанами, а тем более с батырами, которые не обладали имуществом и не признавали над собой ничьей власти. И чтобы сломить непокорных, должен был хан Абулхаир действовать. Вот почему обратился он за советом к предкам. Назидание Чингисхана своим сыновьям вспомнилось ему. Когда разделил между ними Чингисхан мир на четыре улуса, захотели сыновья услышать от него добрый совет, как управлять людьми. Первым обратился к нему старший сын Джучи: - Скажи, о обладатель великой славы и покоритель вселенной, каким должен быть подлинный хан? - Чтобы угодить людям, хан должен быть умным, а чтобы люди угождали ему, должен быть сильным! - ответил Чингисхан. Второй сын, Джатагай, спросил: - Как сделать так, чтобы люди уважали тебя? - Не лишись трона! - ответил Чингисхан. Тогда третий сын, Угедей, обратился к отцу: - Как же сохранить трон? - Не допускать в свое окружение никого умнее себя! - ответил Чингисхан. И четвертый сын, Туле, спросил у отца: - Чем должен жертвовать хан для славы своей? - Сыном! - ответил Чингисхан.

***
Судя по всему, сыновья помнили советы отца и относительно благополучно закончили свои дни. Не лишнее ли это доказательство, что и ему надлежит прислушаться к ним? С самого начала своего правления Абулхаир окружал себя не только шейбанидами, но и другими потомками Джучи. И отпрыски остальных чингизидовских родов находили место в его ставке. Но ни один из них не был умнее хана. Так во всяком случае казалось Абулхаиру, потому что все они низко склоняли головы перед ним и замолкали, когда начинал он говорить. Но вот объявился среди них султан Джаныбек. Вместе с родственником своим Кереем задумали они отделить от Синей Орды самую большую - степную - часть территории и править самостоятельно. Что бы ни говорили они, только властолюбием объясняет их устремления Абулхаир: кому, как не ему, знать притягательную силу власти... Нет, нельзя позволить им это сделать, потому что Дешт-и-Кипчак - основа всего. А кроме того, как пирамида строится государство. Если вытащить из нее один камень - повалятся остальные. Наоборот, о дальнейшем расширении ханства следует думать, ибо это тоже завещано предками. Хиндустан, Моголистан, Иран, Ирак - вот куда следует направить накопившиеся в степи силы. И кто бы ни встал на пути, следует смести его!..
***
Как чахотка разъедает грудь больного, разъедала из века в век души чингизидов страсть к завоеваниям. Она властвовала над ними, руководила всеми их делами и помыслами, господствовала при решении семейных дел. Зараженные этой самой страшной и неумолимой болезнью, люди перестают видеть мир в истинном свете. Слепы становятся они и верят только в свое великое предназначение. Им кажется, что они повелевают историей. А между тем это самые обыкновенные и чаще всего заурядные люди. Безграничная власть съедает их ум, мешает трезво оценить обстановку, вникнуть в суть происходящих событий. И легче всего тогда выполнить завет о том, чтобы не находились рядом умные люди. В один прекрасный день лишь позолоченная шелуха остается от всего этого и пропасть разверзается под ногами у целого народа... Да, прежде всего страдает и расплачивается за все народ, управляемый подобным властителем. Что для хана человеческая жизнь, когда маячит впереди призрак власти над вселенной? Ему кажется, что народ для того только и создан, чтобы выполнять его предначертания. Даже сильные умом властители не могли избегнуть этого ослепления властью. Рано или поздно настигало оно их. С ханом Абулхаиром это случилось уже давно. Не понимал он, что дело здесь не в Джаныбеке или Керее, а в глубоком подспудном движении, которое, независимо ни от каких правителей, нарастало в степи. Все больше расходились интересы осевших на землю и смешавшихся с местным населением родов и тех, кто остался жить в степи, разводить по примеру отцов скот и пользоваться относительной свободой вдали от ханской ставки. Султаны Джаныбек и Керей были ближе к степнякам и сумели возглавить это закономерное движение за отделение от Синей Орды и создание самостоятельного степного государства... Давно уже охотились друг за другом хан Абулхаир и неспокойные султаны. Открытое убийство меньше всего подходило им для взаимных расчетов. И было принято между чингизидами так уничтожать противника, чтобы не оставалось никаких свидетелей. Как матерый волк и беспощадные волкодавы, вертелись они друг возле друга, выжидая момент, когда можно будет вцепиться в горло и покатиться по земле в смертельной схватке.
***
Рано окунулась в любовные утехи Гаиф-Жамал, семнадцатилетняя дочь Абулхаира от жены-мангытки. Такое случалось в ханской семье, и все было бы ничего, если бы не пожелала она молодого и крепкого султана Джаныбека. Как водилось, подослала она к нему в один из приездов проворную тетушку. Красавица предлагала провести с ней время, оставшееся до свадьбы, которая предстояла ей вскоре. Султан Джаныбек ненавидел хана Абулхаира не меньше, чем тот ненавидел его. Хоть и не очень нравилась ему ханская дочь, да и другие были у него утешительницы при ханской ставке, но как было удержаться от того, чтобы лишний раз насолить врагу. "Пока не добрался до шкуры старого быка, задеру хотя бы телку!" - решил молодой султан и согласился на ее предложение. Но так случилось, что попался в сети сам Джаныбек. Очень уж запали ему в сердце горячие ласки юной красавицы, и решил он в конце концов жениться на ней. В качестве свата пригласил он своего троюродного брата Керея - другого ханского врага. Чингизиды в таких случаях обычно с величайшей охотой шли на сближение. Тесные родственные связи укрепляли их положение в степи. Даже старые враги мирились, выдавая дочерей замуж. Но на этот раз ничего не получилось. Хан Абулхаир уже понял, что такая свадьба только ухудшит положение. Далеко зашла вражда, и выход мог быть только один... Не прямо отказал хан султану Джаныбеку, а, как водится, дал уклончивый ответ. "Осенью, когда вернутся аулы к своим зимовьям, тогда и решим", - сказал он Керею. Рассвирепевший Керей прямо выпалил тогда хану, что его дочь не так уж невинна и со свадьбой не мешало бы поторопиться. Абулхаир лишь усмехнулся, но показалось ему, что тигры рвут когтями его сердце. Тем не менее он сделал вид, что не заметил грубости Керея, и спокойным голосом повторил свой ответ. А после отъезда султана Керея Абулхаир позвал к себе палача - знаменитого Курыбая. Молча встал перед ханом похожий на мертвеца, тощий и бледный человек, ожидая приказаний. - Помнишь, какая смерть настигает чингизидов, когда угодно это становится богу? - спросил хан. - Я помню все виды смерти! - тихо ответил Курыбай. - Моя любимая дочь Гаиф-Жамал приболела в последние дни... Палач молча кивнул головой. Через три дня люди в ставке узнали, что дочь хана Гаиф-Жамал найдена в степи с торчавшей в груди стрелой. Все знали, чьих рук это дело, и удивленно покачивали головами. Никто не посмел рта открыть, но в степи уже от аула к аулу летел слух об этом... С высокой торжественностью, как и положено, была похоронена Гаиф-Жамал. Недельные поминки справлялись по ней. А потом хан снова позвал к себе Курыбая. - Ты знаешь, что на поминки нашей любимой дочери приехал султан Джаныбек? - спросил хан. - Знаю. - Завтра мы едем с ним на охоту. Однако, кажется мне, что и у славного султана не все в порядке со здоровьем. Как бы не случилось с ним чего-нибудь... - Все может случиться, - ответил Курыбай. - И помни, что султан не девушка. Он дерево одной рукой вырывает, так что с тобой должны быть надежные люди... Курыбай испугался этого приказания. Сам Абулхаир может убрать потом палача как неприятного свидетеля. Такие случаи уже бывали с ханскими слугами. - Все султаны знают, что значит, когда я выхожу на ханскую охоту, - заметил палач. - Не лучше ли, мой повелитель, поехать на этот раз моему младшему брату Сарыбаю? Рука его тверда, а в сердце тоска по настоящему делу... Абулхаир даже засмеялся про себя примитивному и беспощадному коварству своего раба. Спасая шкуру, тот родного брата подставляет под удар, как самый настоящий чингизид. - Пусть будет по-твоему! - сказал Абулхаир. - Но только проследи за всем и самолично поговори с братом... Как ни странно, но один лишь султан Джаныбек не догадывался о подлинной причине смерти Гаиф-Жамал. По молодости и неопытности ему и в голову не пришло, что она убита по приказанию отца, тем более что все время пребывания его в ханской ставке Абулхаир окружал его заботой и выказывал на этот раз особые знаки внимания. Он не прислушался к предостережению Керея... Только неожиданное предложение хана поехать с ним на охоту заставило насторожиться молодого султана. Еще не наступили осенние холода, когда приятно охотиться, к тому же какие-то слухи дошли и до Джаныбека. Его удивляло, почему хан не спешит с поисками убийцы своей дочери. А в последний момент султан Джаныбек узнал и кое-что еще. Существовала древняя традиция, по которой хан перед охотой посылал специальных гонцов ко всем султанам и приближенным с приглашением принять в ней участие. На этот раз приглашение было отправлено лишь Джаныбеку и Керею. Никто больше из степных султанов не участвовал в охоте, зато много было приглашено тех, кто душой и телом был предан хану Абулхаиру и жил постоянно при его ставке. Испокон веков ханская охота обставлялась в степи как самый большой праздник. Беки и султаны могли на этих торжествах в полном блеске продемонстрировать свое богатство, похвастаться великолепными конями, драгоценной сбруей и оружием. В то же время охота была как бы военным смотром, на котором каждый проявлял свое мужество, храбрость, находчивость и меткость в стрельбе. Немало хвастунов лишаются ума от страха, когда прямо из-под ног вдруг выпрыгивает ошалевший от испуга заяц. Что уж тут говорить, когда раздастся в близких камышах рычание тигра или свирепого барса. Иные бегут в ужасе, бросив оружие, а порой знаменитые стрелки, со ста шагов срезавшие на состязании подвешенный к ветке кошелек с деньгами, с трех шагов не попадают в громадного зверя. Там же, на охоте, проверяется и утверждается отвага молодого джигита, впервые появившегося среди взрослых мужчин. Когда нет войны, где, кроме охоты, можно показать себя? Тот, кто, не дрогнув, вонзит острую трехгранную стрелу на глубину в четыре пальца в лоб бегущему на охотника громадному кабану с полуметровыми клыками, так же поступит и с закованным в железо врагом в открытом бою. Недаром называют в степи охоту ярмаркой мужества. Посоветовавшись с Кереем, султан Джаныбек решил все же принять ханское приглашение, тем более что не было видимых причин для отказа. "Чему быть - того не миновать, - подумал он. - Недаром говорится, что и в золотом сундуке не спрятаться от предреченной тебе смерти. А если суждено остаться в живых, то из тысячи летящих в тебя стрел ни одна не заденет!" - "Да, мы должны прибыть на охоту и делать вид, что ничего не подозреваем, - согласился Керей. - Но нужно взять с собой самых надежных джигитов, которые ни на шаг не будут отъезжать от нас. Если не поедем сейчас, тот этот волк Абулхаир поймет, что мы разгадали его замыслы, и все равно найдет способ устранить нас. Говорят ведь, что раздевшийся обязательно прыгнет в воду..." Тщательно готовился к предстоящей охоте Джаныбек. Как и все степняки, больше всего на свете любил он быстроногих коней-аргамаков и ловчих птиц. Одним из самых знаменитых кушбеги - дрессировщиков охотничьих орлов и соколов во всей степи Дешт-и-Кипчак был молодой султан. Рядом с его белой юртой в ряд стояли маленькие черные шатры, и в каждом из них обитал прирученный беркут, ястреб, кречет, лунь или пустельга. Настоящих ловчих птиц нельзя держать вместе в одном помещении... Вопреки традиции, не птенцами ловил султан хищных птиц, а уже мощными оперившимися бойцами. Хоть и во много раз труднее приручается такая птица, зато пользы от нее неизмеримо больше. Выросший на воле орел сильнее и беспощаднее того, которого кормили с рук. И никому не доверял султан Джаныбек своих орлов. Обычно по целому году не поддавались они дрессировке, но он упорно и терпеливо повторял все сначала. На голову гордой птице надевали кожаный колпак - томагу и сажали ее на качели, чтобы привыкла она к конной езде. Потом понемногу начинали кормить ее прямо из рук обескровленным в воде мясом. Голод принуждал орла покориться, и постепенно привыкал он брать еду только из рук хозяина. Несмотря на томагу, издали узнавал он его. Лишь много времени спустя снимали с глаз орла повязку, и хозяин начинал кормить его уже красным мясом. Орел клекотал от нетерпения, увидев мясо, но брал его только из хозяйских рук. Затем начиналась скачка в степи. Джаныбек выпускал орла и вскоре звал его обратно, подкармливая всякий раз. Так птица окончательно приручалась и становилась охотничьей. Сколько ни приручай орла, но при виде бегущей по земле огненно-рыжей лисицы он камнем падает на свою жертву, вонзает в нее когти и взлетает. В этот момент звучит хозяйский призыв, орел летит на зов и получает двойную или тройную награду. Запомнив это, он уже сам ждет не дождется часа охоты. Несколько таких беркутов было у Джаныбека. За лето они отдохнули и истомились без дела. Султан взял на ханскую охоту своего знаменитого, воспетого акынами сокола по кличке Сомбалак. А под охотничий халат надел Джаныбек тонкую, из крепких железных нитей кольчугу, остро заточил меч и вставил новые перья в стрелы... Стройный ряд зурначей выехал на холм, и медный рокот покатился над степью, сзывая охотников. Султаны, беки, эмиры, разукрашенные перьями и сверкающие дорогими доспехами, стали съезжаться со всех сторон. И вдруг заклубилась к небу пыль на дороге, ведущей из ставки, - большая группа всадников неслась к холму, а впереди на необычайной красоты гнедом скакуне с белой звездочкой на лбу и завязанными в узлы гривой и хвостом ехал сам хан. И у сопровождающих его всадников были кони с подвязанными хвостами и гривами. От избытка резвости грызли они стальные удила, пританцовывая от нетерпения. Вся свита была одета в легкие охотничьи панцири, а на головах сверкали узорные серебряные шлемы. Сзади, не отставая ни на шаг от хана и его приближенных, скакала охрана, состоящая из верных батыров и телохранителей нукеров... Три или четыре женщины виднелись в этой блестящей толпе. Все взоры притягивала к себе одна из них, одетая лучше всех и сидящая на золотом гульсары-ахалтекинце, известном всей степи и носящем имя Ортеке, что значит "Танцующий тур". Красота ее ослепляла всех мужчин вокруг, и каждый хотел попасться ей на глаза. Это была четвертая жена Абулхаира - дочь великого ученого, султана Улугбека, внука Тимура. Рабиа-султан-бегим звали ее и говорили, что нет на земле красивее женщины. Вся в золоте была она, и седло, чепрак, уздечка, стремена тоже были из литого золота. Колебался от встречного ветра султан на остроконечной шапке, отороченной выдрой, блестело под солнцем, переливаясь всеми цветами, дорогое ожерелье, но еще прекраснее казалось светлое чистое лицо с выписанными месяцем тонкими бровями и черным водопадом закрученных в бесчисленные косички волос... Когда хан со своим блестящим окружением подъехал к холму, со стороны открытой степи вынеслась еще группа всадников. Впереди на темно-серых аргамаках скакали султаны Джаныбек и Керей, и у каждого на плече сидело по соколу. В легкие охотничьи кафтаны с собольей оторочкой были одеты Джаныбек с Кереем, на головах казахские шапки. Среди скачущих следом за ними людей тоже находились женщины. Самой красивой среди них была Жахан - вторая по счету жена Джаныбека, мать молодого султана Касыма. Дочерью батыра из кочевого рода Керей была она, но по-царственному сидела на молочно-белом скакуне по кличке Киикаяк, что означает "Оленьи ноги". В отличие от красавицы Рабиа-султан-бегим, ее седло, чепрак и все остальное было украшено лишь чеканным серебром, но именно серебро шло к ее степной красоте и стати. И еще одним отличалась от жены хана Абулхаира прекрасная Жахан. Правая рука ее твердо сжимала тонкую остроконечную пику. Гордая, стройная фигура наездницы дышала отвагой. Толпящиеся внизу люди встретили ее восторженны гулом. Сам Абулхаир не преминул взглянуть в ее сторону, и словно обожгла его красота Жахан. "Ничего, если позволит бог, быть ей завтра в моих руках!" - подумал хан и пришпорил коня. Не в первый раз видел он ее и давно уже решил, что она достойна его юрты... Но султан Джаныбек был настороже и внимательно следил за ханом. От него не укрылась смена чувств на лице Абулхаира, и теперь он уже не сомневался, что тот задумал недоброе. Взгляд Джаныбека скользнул по разноцветной блестящей толпе, пытаясь определить, кому поручено его убить. И вдруг заметил трех одетых попроще всадников. В стороне от других держались они, и султан почувствовал на себе взгляд того, который был немного впереди. "Этих сереньких людей не бывало на прежних охотах! - подумал он. - Да и не похожи они на людей из ханской свиты. Их-то и следует остерегаться!.." Вместе с огромным караваном, груженным бурдюками с кумысом и всякими другими припасами, двинулся хан со своей увеличившейся свитой на север, в сторону гор Улытау. Переночевав в дороге, разбили легкие походные шатры в предгорьях, у подножия Аргынаты, в одном из самых красивых мест золотой Сары-Арки. Эти земли были когда-то очагом древней культуры казахов. До сих пор сохранились там руины дворцов, вокруг которых валяются обломки керамики и глазури. Как раз об этих чудесных горах поется в знаменитом древнем эпосе:

Как самая дорогая на свете вещь дана ты нам в наследство, Прадед наш Аргын радовался твоей красе, Твоими изумрудными лугами с серебряными нитями ручьев Из века в век любовались аргыны, о гора Аргынаты!
Здесь не было множества зеркальных озер и полноводных рек, способных напоить тысячные табуны, поэтому в теплое время года людей бывало немного. А самое главное, места эти издавна принадлежали роду султана Джаныбека, но опустели с тех пор, как отец его Барак переехал отсюда в Орду-Базар, ханскую ставку. Зато всяческой дичи: оленей, сайги, круторогих архаров, дроф, уларов, диких гусей - здесь было хоть отбавляй. Три дня знатные охотники всеми способами истребляли ее. Били в барабаны, чтобы вспугнуть куропаток и уларов, и тут же выпускали на них соколов. С невыразимым наслаждением перерезали горло пойманной птице, гордясь друг перед другом своими успехами. Гонялись за архарами и оленями, прямо с седла пронзая их стрелами. А три незаметных человека во главе с братом ханского палача Сарыбаем вели свою охоту и никак не могли попасть в цель. Ни разу не остался в одиночестве султан Джаныбек, и они не решались напасть на него. А что ждало их в случае неудачи, они хорошо знали... Но в последний день, когда хан объявил о том, что завтра все возвращаются в ставку, им улыбнулось наконец счастье. Увлеченный преследованием быстроногой сайги, султан Джаныбек ускакал далеко в заросли. Верные ему джигиты помчались следом, но кони их притомились за три дня охоты, да и не могли они тягаться с знаменитым аргамаком султана. Поскакав через рощу, Джаныбек вдруг увидел невдалеке самого хана Абулхаира с несколькими верными людьми, а сбоку уже подъезжали трое, которых приметил он раньше. Хан только что сменил уставшего коня, а конь Сарыбая был полон сил, потому что не участвовал в настоящей охоте. Вместе с Джаныбеком поскакали они за сайгой, и султан уже не мог уклониться, чтобы не показать себя трусом перед врагом. Вскоре лишь трое оказались впереди: султан Джаныбек, хан Абулхаир и брат ханского палача - Сарыбай. Все другие остались далеко позади, и даже голосов их не было слышно. Проскакав еще немного, они догнали наконец обессилевшую сайгу. Джаныбек в слепом охотничьем азарте, позабыв на миг о грозящей ему опасности, спрыгнул с седла, отбросил в сторону дубинку и вытащил нож, чтобы прирезать сайгу. И лишь тут заметил замахнувшегося на него своей дубиной Сарыбая. - Не трогай, это моя сайга! - злобно закричал Сарыбай. Султан прыгнул к нему на коня и сорвал его с седла. Вместе с тяжелым противником повалился он в густую траву, но при падении успел подмять его под себя. Горящие злобой глаза оказались у самого его лица, и вдруг радостная надежда появилась в них. - Бей... Бейте его в затылок! - закричал он кому-то. Не выпуская Сарыбая, султан скосил глаза в сторону и увидел стоящего над ним хана Абулхаира...
***
Абулхаир так и не понял, почему не ударил в затылок султана Джаныбека. Чтото на миг удержало его руку, а потом выехали из кустов люди, и поздно было уже что-нибудь сделать. Первым к месту происшествия прискакал Керей. Джаныбек тогда опустил Сарыбая. - На этот раз я прощаю тебя, потому что не ты здесь главный виновник! - процедил он сквозь зубы и так посмотрел на Абулхаира, что тому стало не по себе. А сайга все еще лежала живая. Джаныбек посмотрел на нее и махнул рукой. - Поскольку человеку, который покушался на мою жизнь, простил я, то почему бы не простить невинное животное! - сказал он Керею, пристегнул к поясу дубинку и сел на коня. Вместе поехали они к своим, а хан Абулхаир молча смотрел им вслед... Поднявшийся с земли Сарыбай тоже занес ногу в стремя. Хан отвернулся. - Зачем не ударили вы его сзади дубиной, мой повелитель-хан? - зашептал ему в спину брат палача. - Если бы он упал, я тут же переломил бы ему шейный позвонок. Так всегда бывает, когда человек падает с лошади, и никто бы не догадался... Он не успел договорить, как голова его покатилась с плеч. Абулхаир брезгливо вытер клинок об одежду Сарыбая и велел трубить сбор. Приехавшие первыми Джаныбек с Кереем увидели валявшуюся в траве голову с выпученными в испуге глазами. - Такая смерть ждет каждого, кто покусится на жизнь моих верных султанов! - сказал хан Абулхаир. Но вряд ли поверили в искренность его слов Джаныбек с Кереем. Оба султана молча проводили хана Абулхаира до ставки и вскоре уехали в свои кочевья. А хан с тех пор совсем потерял покой, целыми днями лежал на шкуре барса и обдумывал создавшееся положение. Пути назад не было, и горькая досада на то, что не прикончил Джаныбека, грызла душу. Не скоро представится теперь такая возможность... "В шестнадцать лет я собственными руками зарезал сына самого Едиге - крепколобого Казы-бия, - вспоминал Абулхаир, и губы его кривились от гордости. - В семнадцать лет произошел мой знаменитый поединок с ханом Жумадеком, правившим степью Дешт-и-Кипчак. Как родного сына любил он меня и воспитывал с ранних лет, словно отец. Разве дрогнула моя рука, когда прирезал я его, сбив с седла? Да и сам он принял смерть с легкостью, понимая, что таков закон жизни, так же буду поступать я со всеми врагами. В надежные руки передавал он свой трон. И вот теперь эти руки не поднялись на самого лютого врага - Джаныбека! Львиное сердце должно быть у того, кто правит людьми и берет на себя ответственность за них перед богом. Почему же расслабилось оно на этот раз? Один-единственный удар по голове этого ненавистного султана, и не было бы никаких неприятностей. Прав был убитый раб: никто бы не посмел высказать сомнение в том, что Джаныбек упал с коня во время охоты. Люди знали бы тогда, что если упал Джаныбек, то каждый из них может упасть таким образом. Страх - самый надежный замок на болтливые рты!.. Говорят, что мой предок Чингисхан поучал: если поднял руку на врага, то бей только насмерть, потому что нет опаснее недобитого врага. А простить врага - преступление, за которое придется расплачиваться всю жизнь. Слабостью посчитает враг твое великодушие и удесятерит свои усилия против тебя!.."

II
Джучи родился от Борте-Фуджин из племени конурат и сам был женат на конуратках. От второй его жены Укихатун родился Батый. Джучи довольно крепко усвоил степную мудрость, которая гласит: "Пусть руки отпадут у того, кто не радеет за родственников". Казахские племена стали его опорой в дальнейшей политике, и окружали его обычно казахские султаны и батыры. Даже в песнях и сказаниях народа, где всегда подчеркивается жестокость и коварство других чингизидов, о Джучи говорится в ином тоне. Он суров, но справедлив и всегда готов выслушать мудрый совет. Особо поясняется, что умел он обуздывать свой гнев, а это уже не так мало для сына Чингисхана. Уже одно то, что Джучи не стремился к полному уничтожению казахских племен, делало его и в их глазах защитником и добрым родственником. Слишком свежи были в памяти иные примеры. И недаром сохранился в веках эпос "Аксак кулан - Джучихан", который поют до сих пор в степи. Конечно, пройдя через века, дурные поступки того или иного властителя выветриваются порой из народной памяти, но вот не ушел же из нее страшный образ Чингисхана, которым пугают детей в степи... Монгольские завоеватели, захватившие казахские земли, были немногочисленны. Один на сто приходилось их по отношению к исконным обитателям степи Дешт-и-Кипчак, и они быстро растворились в общей массе, как горсть соли, брошенная в реку. Не прошло и века, как монгольские султаны ничем уже не отличались от казахов. Только и осталось у них звание "тюре", дающее право на султанский и ханский титулы. В каждом казахском роде и племени были они, и самая жестокая грызня происходила всегда между ними за власть и влияние. Первый хан Золотой Орды - Батый - почти всю жизнь прожил в степи Дешт-иКипчак. Из рода кипчак была и самая любимая его жена - Жулдыз. Да и сыновья его уже носили имена на лад степи Дешти-Кипчак: Сартак, Тукухан, Аюхан, Улакчи. На главном пути к ставке великого хана кочевали казахские племена, нанося в первое время серьезный урон завоевателям, которым волей-неволей приходилось считаться с ними. Из политических расчетов золотоордынские ханы роднились со степняками. От брака чингизидки и джигита из рода мангыт родился небезызвестный Ногай, которого называли иналом, то есть полукровкой. Он не считался чингизидом (материнская кровь монголами не берется во внимание), не имел права занимать ханский престол, но в течение сорока лет диктовал свою волю золотоордынским ханам. После смерти Батыя Ногай продолжал командовать войсками Золотой Орды, хитроумно отбирая и сажая на престол золотоордынских ханов. Лишь когда ханом стал Тохтагул - пятый сын Мунке, кончилась власть Ногая. Воспользовавшись межродовыми распрями в степи Дешт-и-Кипчак, на которую опирался Ногай, молодой хан Тохтагул разбил его войско, и престарелый полководец с семнадцатью верными воинами бежал в башкирские земли. Из-за раздоров в Золотой Орде и потомки Ногая вместе с близкими им родами были вынуждены уйти в восточные пределы Казанского ханства. Этот край, принадлежавший некогда волжским болгарам, неоднократно громили Батый и его преемники. В конце концов туда пришли с войском кипчакские завоеватели и основали новое ханство. Вслед за ними начали перекочевывать туда близкие по языку и обычаям ногайлинцы, которые быстро смешивались с местным населением. Но, осев в Казани, они беспрестанно покушались на спокойствие в своих прежних владениях. Они стали подсылать в казахские роды своих людей, напоминая о связывающих их узах крови и предлагали отделиться от Абулхаира. Дошло до того, что некоторые батыры собирали джигитов и угоняли ханские табуны. После одного из таких набегов выведенный из себя хан Абулхаир направил к ним тридцатитысячный карательный отряд во главе с каракипчаком Колбанды-батыром, который разгромил аулы виновных, а заодно и их соседей, чтобы отвадить впредь от подобных дел. Одно появление Кобланды-батыра вселяло ужас в сердца людей. Был это человек неслыханного роста, с огромной головой, похожими на кувалды руками. В многочисленных песнях рассказывалось, что кости у него больше верблюжьих, а пальцы тверже рогов архара. На реке Тургай жили прадеды Кобланды-батыра, а сам он родился там, где сливаются реки Арысь и Бадам, у подножия горы Караспан. Совсем недавно возвратился Кобланды-батыр, разбросав по ветру пепел ногайлинских аулов. Весь скот угнал он у них, прихватив с собой заодно много красивых женщин и девушек. И сопротивления не встретил он, потому что неожиданным и дерзким был набег. Три дня пировали в ханской ставке по случаю этой победы, словно не мирные аулы, а по крайней мере город Стамбул взял приступом грозный батыр. Так уж принято было в степи. К концу праздника спросил хан Абулхаир о тех, кто особо отличился в этом походе, чтобы распределить по справедливости захваченную добычу, и прежде всего женщин. Кобланды-батыр начал перечислять отличившихся в походе батыров и джигитов, но вдруг замолчал. Неистово покрутил он кончики длинных, до ушей, черных усов. Глаза его, величиной с ладонь, переплетенные красными жилками, уставились на хана: - Всем батырам предлагаю сполна дать их долю, - сказал Кобланды-батыр. - И вдвойне доволен я молодым и смелым батыром Саяном. Сотню возглавлял он у меня и достоин награды. Но я попрошу для него, почтенный хан, смерти!.. Все замерли. Дядей Саяна по матери был знаменитый Акжол-бий. Огромного роста и чудовищной силы был этот певец и златоуст, сын Котан-жырау. Рядом с ханом сидел он по праву, и взоры людей были устремлены на него. Услышав слова Кобланды-батыра, он лишь побледнел, но не потерял самообладания. - За что? - хладнокровно спросил Акжол-бий? измерив взглядом с ног до головы Кобланды-батыра. - Закон великого Чингисхана нарушил он. Из-за жесрейки "Ж е с р е й к а - пленница поспорил он со славным Карабатыром...

Потомки Чингисхана во всем следовали его ясам. А в них была предречена смертная казнь воину, поспорившему с товарищем из-за трофеев. Одно из самых тяжелых обвинений это было, и молодого батыра ничто уже не могло спасти. - Чем ты это докажешь? - все также спокойно спросил Акжол-бий. - Кара-батыр рассказал тебе про это или был свидетелем их ссоры кто-то из посторонних? Кобланды-батыр действительно не присутствовал при этой ссоре. Один из ханских сторонников сообщил ему об этом, но слишком уж хотелось поверить в эту ложь батыру. Чего греха таить, в таких случаях у самых достойных брали верх интересы рода... - Кара-батыр погиб от меча Саяна при этой ссоре. И того, кто видел эту драку, зарубил своим мечом батыр Саян!.. - Может быть, сам Саян подтвердит свою вину? - задумчиво проговорил Акжолбий.
- Для того чтобы признать перед всеми свою вину, нужно быть настоящим батыром! - сурово сказал Кобланды-батыр. - Ты, достойный батыр, хочешь сказать, что славный племянник аргынов Саян превратился в бабу? - Только баба может скандалить с товарищем из-за какой-то ничтожной пленницы! Оба полководца смотрели друг на друга, готовые вцепиться друг другу в глотку и покатиться по земле в смертельной схватке. Однако тот и другой обладали выдержкой настоящих батыров и умели соблюдать приличия в присутствии самого хана. Они умолкли, повернувшись в сторону Абулхаира и слегка склонив головы. Хан Абулхаир прекрасно понимал какие чувства руководили Кобланды-батыром. Когда один человек всей душой желает очернить другого, все средства хороши. Гнев и жажда мести подскажут такое, до чего не додумается человек в другое время Тут уже не имеет значения, виноват юный батыр или нет... Хан испытующе оглядел свой совет и вздохнул. Очень уж изменился его состав. Когда Абулхаира подняли на белой кошме над степью Дешт-и-Кипчак, совсем другие люди окружали его. На том самом месте, где сидят сейчас почтенные бии из аргынов, сидели знатные люди из найманов. А слева, где теперь сидит кипчакская знать, располагались раньше батыры из племени уйсуней. Молодым и горячим был в те незабвенные времена и не озирался опасливо по сторонам, как делает это сейчас. На половодье похожа молодость и не признает никаких берегов. Два года спустя после вознесения на ханский трон встретился он на крутом берегу Тобола с другим претендентом Махмуд-ходжой. Гром стоял в степи, когда сошлись оба войска, и своей рукой снес он голову врага с плеч. Жену Махмуда-ходжи, непревзойденную красавицу Аганак-бике, взял он себе в жены. Никому из своих султанов и батыров не уступил эту четырнадцатую луну "По лунному календарю полнолуние наступает в четырнадцатый день месяца.. Как бездонное озеро в тихую погоду, были ее глаза, и белее снега светилось прекрасное лицо... Не суждено было насладиться ему ее ласками. Все время казалось, что холодная змея лежит в ее постели и вот-вот укусит. Все, очевидно, потому, что вместе с ее мужем приказал он прирезать и трехлетнего сына. А как было поступить иначе? Подрастал бы законный претендент, готовый мстить за отца. Ханский трон - такая вещь, что родного сына сбивает с пути истинного. Можно ли довериться чужому? Раскрытым лезвием бритвы у самого горла был бы он всю жизнь. Так и умерла в тоске прекрасная Аганак-бике, ни разу не выказав ему своего расположения. А потом узнал он, что смерть ее наступила от особой степной травы. Она пила ее настой непрерывно, чтобы не понести от него. Да разве щадил он когда-нибудь своих врагов! Он брал Хорезм, Самарканд, Бухару, Сыгнак, десятки других городов, и в каждом обильно удобрил землю человеческой кровью. По очереди пришлось громить непокорные казахские роды. Там, где проходил он, кровью полита и его родная степь. Теперь вынужден пугливо озираться по сторонам. Его правая рука в войске - тот, кого с почтением называют Акжол-бием. И за спиной его - вся мощь многочисленных и воинственных аргынов. А левая рука - это Кобланды-батыр, за спиной которого такие же многочисленные и мужественные кипчаки. Если покарать смертью этого ничтожного джигита Саяна, то возрадуются кипчаки, но посчитают себя жестоко обиженными аргыны. Кому же из них отдать предпочтение? А если простить джигита Саяна? Разве не примут люди такой поступок хана за признак слабости? Вся Абулхаирова Орда ждет ханского слова. Джаныбек и Керей тоже ждут и начнут действовать в зависимости от того, как будет решено это щекотливое дело... В который уже раз приходится Абулхаиру отирать пот со лба, потому что становится ему жарко от подобных размышлений. Ведь не потел никогда в таких случаях его великий предок. Одним движением бровей посылал он на смерть тысячи людей и больше не думал о них. Неужели настолько изменились времена, что даже одна жизнь получает какую-то цену?

***
С каждым веком все труднее править людьми. К чему это все приведет?.. Пока витала тень Чингисхана над сыновьями и внуками, еще можно было понастоящему чувствовать власть в своих руках. Взять того же Мунке, не пожалевшего всех своих близких и дальних родственников для собственного утверждения. Молчал он всегда - по одному выражению глаз хана казнили неугодных. Ему даже не нужно было отдавать приказания об этом... Поучительная легенда о погребении хана Мунке вспомнилась Абулхаиру... Две особенности по сравнению с другими народами имеет погребальный обычай у монголов. Первая из них та, что в глубокую могилу-склеп вместе с господином опускается его самый любимый и преданный раб. Его кладут под тело господина и живым засыпают землей. Через полдня его выкапывают. Рабу дают отдышаться, подкрепиться и снова зарывают. Так повторяется трижды, и если раб не задохнулся, то это означает, что он действительно был самый близкий человек покойному. Тогда его навсегда освобождают от рабства и дают все, чего бы он ни попросил, потому что, по убеждению монголов, он является преемником всех грехов своего господина. А сам господин, очищенный от ответственности за все содеянное на земле, отправляется в другой мир... Тело господина наконец погребается окончательно. Вместе с ним в могилу опускается котел, полный мяса, и большой кувшин с молоком, а также кладут великое множество золотых и серебряных украшений. Чем знатнее и богаче был человек, тем больше драгоценностей уходит с ним в могилу. Когда станет он оживать в потустороннем мире, то поджидающие этот момент злые духи будут отвлечены блеском драгоценных вещей и не тронут тело и душу... А вторая особенность монгольского погребального обряда состоит в том, что о месте захоронения знатного человека никто не должен иметь и отдаленного представления. Сразу же после похорон убивают всех, кто был свидетелем погребения, а затем по степи прогоняют табуны лошадей, которые затаптывают все следы, И делается это для защиты не столько от разбойников и грабителей могил, сколько от враждующих родственников. Кто не решался мстить при жизни, может отомстить после смерти. Такие случаи бывали не только среди монголов. Не раз последующие властители оскверняли могилы своих предшественников, вытаскивая из саркофагов, сжигая их тела. Больше всего на свете боялись такого кощунства монголы... И вот когда в 1259 году умер хан Мунке, по приказу его братьев Арык-Буги, Хубилая и Хулагу были истреблены, невзирая на родовитость и заслуги, десять тысяч человек, участвовавшие в похоронах. Слишком много людей желали мести усопшему, чтобы можно было оставить в живых хоть одного человека, знающего его могилу. К тому же, по монгольским верованиям, чем больше будет жертв при погребении, тем приятней покойному, особенно такому достойному, как великий хан Мунке. Погребальная церемония прошла куда более торжественно, чем даже у самого Чингисхана. А причиной было то, что, принеся в жертву десять тысяч человек, чингизиды хотели напугать не одних своих сородичей, но и все человечество. Они хотели показать, что ничего не стоит им и вовсе прекратить жизнь на земле, поскольку она в их полной власти... И вот теперь самый значительный потомок этих великих людей дрожит, как жалкий воробей, над одной ничтожной жизнью!.. Абулхаир плюнул с досады. Неужели настолько измельчало его поколение? Не то что весь мир, а какие-то султаны из завоеванной казахской степи заставляют законного хана оглядываться на них - навязывают ему свою волю! Невольно посмотрел хан Абулхаир в сторону правнуков Урус-хана, и совсем тошно сделалось ему. Неподвижно сидели впереди своих аргынов черноусый красавец Джаныбек и квадратный, похожий на гранитную скалу Керей. Как холодные отточенные кинжалы были их лица... Да, эти двое опасней всех остальных, вместе взятых. Они никогда не простят ему завоевания их родового гнезда - Сыгнака, столицы всей Белой Орды. Особенно ожесточились они, когда взял он себе в жены правнучку Хромого Тимура, дочь ученого Улугбека. В их глазах это измена степи. Дай им волю, немедленно откочевали бы они от его ставки, сделавшись самостоятельными ханами. Спят и во сне видят они этот миг, и худшие враги для них - оседлые бухарские и самаркандские беки!.. Только никогда не позволит он им осуществить свое желание. Нет им поддержки ни у кого, кроме сородичей. Не поддержит их молчаливая степная масса, потому что сильна еще ханская власть над ней. Вот и приходится им сидеть при ханской ставке и смотреть бессильным взглядом в его сторону!.. Но как угодить этой безликой степной массе? На чьей стороне сейчас ее симпатии - на стороне аргынов или кипчаков? В который раз приходится подсчитывать все сначала: силы, авторитет султанов, бесчисленные противоречия. Попробуй не посчитайся со словами Акжол-бия, и дружно встанут против тебя аргыны, найманы, конрады со всеми своими ответвлениями. Именно этого ждут с нетерпением Джаныбек и Керей. Они давно уже добились расположения этих родов и слывут защитниками их интересов. Стоит лишь чуть ошибиться - и уведут они в степь сотни аулов, словно пастухи стадо настигнутых оводами коров, возглавят многочисленные роды, и кто знает, как поведут себя в этом случае остальные... Но как отказать в просьбе кипчакскому батыру, тем более что ссылается он на незыблемый закон предков? Именно кипчаки сейчас опора ханства, и с их дубинами вынуждены считаться многие в степи. В любой момент могут быть занесены они над головами Джаныбека и Керея. Нужно лишь выбрать удобный момент... Да, поучителен и пример Ногая для хана Абулхаира. Когда полководец из степняков забирает слишком много власти, то хан быстро становится игрушкой в его руках. Как огня нужно бояться таких людей. Вот и приходится Абулхаиру остерегаться своих же султанов из аргынов с одной стороны и кипчаков - с другой. Кого из них поддержать? Можно, конечно, продолжать игру на разногласиях между ними, но вечно это продолжаться не может. Слишком далеко зашла распря... И все же ничего другого не остается. Известно, что нет на свете труднее задачи, чем разрешать межродовые распри у казахов. Зачем же их разрешать? Наоборот, придется углублять их. В этом спасение и выход из создавшегося положения. Нужно идти навстречу событиям, а не ждать, пока они захватят врасплох. Разве не благодаря такой политике сохраняют до сих пор чингизиды власть и влияние в степи? Что было бы, если бы в один прекрасный день нашелся человек, сумевший объединить все эти разрозненные казахские роды и направить их к единой цели? Что сможет противостоять этому мечу? Но меч этот обоюдоострый, и с величайшей осмотрительностью нужно обращаться с ним, чтобы самому не порезаться. Нет, пусть-ка лучше полежит пока в ножнах. И в дальнейшем будет он, хан Абулхаир, продолжать натравливать друг на друга степные роды и племена, только надо делать это с большим усердием и ловкостью. Опыта у него хватит, да и пожар горит давно. Остается лишь подбрасывать ветки посуше.

***
Иначе рассуждал султан Джаныбек, давно мечтавший отделить от Абулхаировой Орды кочевые племена степи Дешт-иКипчак. Он прекрасно понимал, в каком трагическом положении находится хан Абулхаир. "Нет у его Орды былого величия... - думал он. - На юго-западе снова усиливается Хорасан, множится сопротивление его набегам народа Мавераннахра, и пока скрытно, но все настойчивее выказывают свои претензии тимуриды... Не лучше положение и на северо-западе. Все больше отмежевывается беспокойная Ногайская Орда. Растет могущество Казахского и Крымского ханств, где издавна ненавидят Абулхаира. Все чаще оглядываются в их сторону султаны-астарханиды... А внутри самой Орды? Неимоверно высокие налоги и всяческие повинности все больше вызывают недовольство среди рядовых кочевников. Все в степи готовы отделиться от Абулхаировой Орды. Сейчас самое время направить это вполне назревшее начало по желанному пути". Джаныбек был умным политиком и понимал, что когда желание импрама - массы совпадает с желанием вождячестолюбца, то задуманное им легче сбывается. Перед глазами Джаныбека в последнее время все чаще возникала одна и та же недавно виденная картина. Он возвращался с охоты. И вдруг услышал женский плач, похожий на вой смертельно раненной волчицы. Джаныбек поскакал с нукерами, выскочил на холмик. Перед ним, в низине, лежал аул. Войны ее было, но казалось, что враг только что побывал здесь. Остовы юрт были переломаны, здесь и там валялось немудреное имущество кочевников. Оставшиеся в живых стояли около убитых и раненых. Слышались плач и причитания. Когда Джаныбек подскакал, навстречу ему вышел седобородый сгорбленный старик. - Что случилось, кария? - спросил султан, даже забыв поздороваться. - Когда этому будет конец?! - сурово сказал старик, глядя в глаза султану. - Мы лишь недавно перекочевали сюда с Едиля. Там не давали нам покоя ногайские бии, астарханские султаны, татарские и башкирские аламаны. Это было понятно. А здесь вдруг абулхаировские волки... Мы не хотели дать своих джигитов для его войска и не сумели вовремя уплатить тяжелые налоги. Вот хан и прислал своих лашкаров. Они разгромили наш аул. Они грабят и убивают нас, как чужие. Спаси нас, сын Барак-хана... - Как спасти? - Свое ханство нам нужно! - твердо сказал старик. - Зачем нам, кочевникам, повинности и налоги? Все это идет для содержания Абулхаировой Орды. И видишь, как они поступают с нами!.. Да, так было везде: и на китайской, и на джунгарской границах. Народ понимал уже необходимость создания своего, казахского ханства. Яблоко начинало созревать, и султан Джаныбек готов был действовать. По старой казахской поговорке: "Свали старую юрту, чтобы поставить новую". Абулхаиру нужны были родовые распри для удержания своенравных кочевых племен в своей Орде, ибо действовал он по принципу: разделяй и властвуй. Джаныбеку нужны были эти же распри для развала Абулхаировой Орды...
***
Скрипнула в наступившей тишине дверь, и в ханскую юрту вошел красивый семилетний мальчик. Это был внук Абулхаира, сын недавно умершего Шах-Будаха. С гордо поднятой головой мальчик прошел прямо к трону. Он даже не посмотрел на многочисленных придворных: беков, султанов, эмиров в расшитых золотых одеждах. Уткнулся в колени хану своей стриженой, с оставленным на счастье клоком волос головой. - Оказывается, Тарланкок не очень-то послушный конь, - заговорил он, явно гордясь своими словами. - Все время хотел сбросить меня на землю, но ничего у него не вышло. Пройдет немного времени, и он во всем будет слушаться меня!.. - Ладно, дорогой мой мальчик, мы сейчас заняты важными делами, так что иди поиграй! - Абулхаир погладил внука по голове. - Подрастешь, и самому тебе придется гореть в этом адском огне. Иди же, пока тебе можно еще ни о чем не думать! - О каком адском огне говоришь ты, дедушка? - мальчик удивленно посмотрел по сторонам. - Когда я вырасту и стану ханом, то на земле прикажу сделать рай! Абулхаир добродушно улыбнулся, но тут же нахмурился, перехватив взгляд смотревшего на его внука семнадцатилетнего Бурундука - сына султана Керея. Столько холодной ненависти было в этом взгляде, что мороз продирал по коже. А причиной было то, что после второго ханского сына - Шах-Хайдара законным наследником мог стать этот маленький МухаммедШейбани, сказавший глупые детские слова о будущем рае на земле. Не приходилось сомневаться, что после смерти Абулхаира именно на Шах-Хайдара и Муххамед-Шейбани будут направлены вражьи стрелы... Со страстной нежностью обнял вдруг хан своего любимого внука, словно защищая его от враждебных взглядов. Неужели эти волки могут поднять руку на невинного младенца? Кому успел он разбить шанрак, или набросить навечно тунлук "Ш а н р а к - основа купола юрты; т у н л у к - кошма, которой закрывают дымовое отверстие., что питают к нему такую злобу? Но тут невольно вспомнил Абулхаир, как сам поступил когда-то с малолетним сыном Махсуд-ходжи. Три годика было тогда мальчику, и тоже ничего плохого не мог он сделать могучему и полному сил хану Абулхаиру!.. Лишь один человек из сидящих догадался, почему хан Абулхаир стал вдруг так неистово обнимать своего маленького внука. И был это первый враг хана - султан Джаныбек. "Твои опасения справедливы, хан - подумал он. - В конце концов, этот ребенок - твой последний наследник, и с ним прекратится твой род. Как последний пучок сухой таволги будет он в твоем догорающем очаге... Что же, для семи лет он достаточно смышлен и обещает стать настоящим ханом. Но все в руках божьих, и мы лишь исполнители его предначертаний..." При всем своем природном уме и проницательности не смог знать султан Джаныбек, что именно благодаря этому мальчику еще долго будет гореть огонь в родовом очаге Абулхаира. - Иди, родной мой! - ласково повторил Абулхаир. - Если убежал от тебя строптивый Тарланкок, то разве мало лошадей в твоих табунах. Выбери себе любого... Абулхаир уже принял решение, оно пришло само собой. Ни в коем случае нельзя доводить сейчас дело до открытой междоусобицы. Худой мир лучше доброй ссоры. Если же произойдет это, то только в роли посредника следует выступить хану. Пусть аргыны и кипчаки сами приговаривают друг друга к смерти. Он возьмет на себя лишь роль палача. И чем больше срежет он голов под их обоюдную ответственность, тем лучше!.. - Разве со времени великого Майхи-бия из рода уйсуней не существует право народа самому решать вопрос о жизни или смерти свободных джигитов? - спросил он, обведя суровым взглядом свой совет. - Даже Чингисхан не нарушал этой традиции. Как же я, его потомок, посмею вмешиваться в это священное право моего народа? Пусть соберутся знатные и достойные люди из аргынов и кипчаков и пусть вынесут свой приговор батыру Саяну. Ваше решение будет приказом для меня! Все одобрительно кивнули головами, ибо ханская воля нерушима. - Да будет так, милостивый хан. Мы снова соберемся. ...Целых три дня спорили бии и аксакалы аргынов и кипчаков. Веско и внушительно выступали златоусты той и другой стороны, лилось знаменитое степное краснословие, раздавались соловьиные трели мудрецов и провидцев, но единства не было. И тогда, как и следовало ожидать, начали показывать сначала из-под полы, а потом и открыто острые ножи друг другу. Сдерживало лишь то, что силы обоих лагерей при ханской ставке были примерно одинаковы, и старики советовали не начинать открытую резню. Закончилось все тем, что решили снова обратиться к хану, который не вмешивался ни во что и вел себя так, словно его не интересовал исход дела. Опять собрался ханский совет. Выхода не находилось. Все прекрасно понимали, что если схватились два волкодава, то хозяину необходимо метнуть в кого-нибудь из них копье, чтобы решить спор. В противном случае он рискует лишиться обоих. Но в кого из двух дерущихся вонзится наугад брошенное копье? В такой свалке можно метить в одного, а попасть в другого... Холодные глаза хана Абулхаира смотрели куда-то вдаль. Ни в коем случае не мог он сейчас метнуть это копье в кипчаков. Хану-властелину предстояло вынести приговор простому казаху Саяну. Но разве не простолюдин из ветви барлас степного рода мангыт - знаменитый Тимур вывернул недавно чуть не весь мир наизнанку? При воспоминании одного его имени дрожь прошла по телу Абулхаира... Противоречия раздирали Золотую Орду. Сами копали под собой яму ее ханы, а в 1380 году Дмитрий Донской на поле Куликовом превратил эту яму в зияющую пропасть. Но не свалилась еще туда Золотая Орда, продолжала нападения на соседей. Хромой Тимур пробормотал над Золотой Ордой заупокойную молитву... Именно Тимур поддержал род джагатаев против других чингизидов - потомков Джучи. В 1392 году разрушил он основу Золотой Орды, а в 1395 году полчища Тимура вышли к ней уже со стороны Кавказа и вошли в Сарай - сказочную столицу, основанную некогда ханом Батыем в низовьях Едиля. Хан Тохтамыш бежал куда глаза глядят, и на этом кончилось могущество Золотой Орды... Какой-то ключ к истории нашел этот выходец из барласов Тимур. Может быть, потому и случилось это, что был он из храбрых степняков и знал, как управлять ими. О, импрам - степная масса - всегда была загадкой для правителей. Обуздав ее, как дикого коня, поскакал Железный Хромец к славе, и легли под ноги ему многие страны. Так что дело сейчас не в одной жизни, судьбу которой предстоит решить Абулхаиру. Речь идет о чем-то куда более важном. Сердце этой массы предстоит завоевать, и тогда - кто знает - не повторит ли он, хан Абулхаир, путь Тимура?.. На изменчивый весенний ветер похожа ханская политика и меняется соответственно обстоятельствам. Теплый огонек загорелся в ханских глазах. "А что, если решить этот вопрос просто почеловечески? - подумал Абулхаир. - Это должно понравиться простым людям. - Что там ни говори, а их доверие пытается завоевать всякий властитель. В конце концов от них зависит судьба ханства..." Тридцать лет уже правил огромной страной хан Абулхаир, и только теперь пришла к нему эта простая истина. Он решил прежде всего допросить самого преступника и составить собственное мнение о его вине. Вяло махнул он рукой, распуская совет... Взяв в руки серебряный колокольчик, хан слегка тряхнул им. Раздался тихий мелодичный звон, и сразу появился худой бледнолицый старик Оспан-ходжа, доверенное лицо хана. Он безмолвно приложил руки к груди и почтительно опустил голову, ожидая приказаний. - Пусть приведут ко мне заключенного! - Какого заключенного, мой повелитель-хан? В глазах Оспан-ходжи было недоумение. "В самом деле, кого из них?" - недобро усмехнулся про себя Абулхаир. Немало было брошено в зинданы людей за эти тридцать лет. Он забыл уже многих и не знает даже, живы ли там, под землей, некоторые из них, потому что лучше мертвому в могиле, чем живому. А зиндан - это могила, сырая и холодная. И вдобавок ко всему тяжелые ржавые цепи на руках и вокруг горла. Что же, он пока помнит имя этого джигита, о котором идет спор. Саяном зовут его, и, наверно, дороже всего на свете для него жизнь и свобода. А для хана эта жизнь равнозначна жизни комара, что поет сейчас над ухом. Саян... Где он слышал в последний раз это звучное имя?.. Да, да, так оно и было. О нем говорила Рабиа-султан-бегим. Именно этого молодого джигита просила она назначить аталыком - воспитателем и душеприказчиком его второго сына Суюнчика. Почему так умоляла она об этом?..

***
Он не выполнил тогда просьбу Рабиа-султан-бегим, сказав при этом, что, пока жив, не приходится беспокоиться о посторонних душеприказчиках для его сыновей. Но почему все же не пошел он тогда навстречу женщине? Неужели из-за сплетен, что дошли до него, сплетен, которыми испокон веков наполнены ханские дворцы? И все же, хоть уверен он в кристальной чистоте своей любимой жены, сплетня оставила какой-то след в душе. Каков же он, этот Саян? В походе пришлось мельком увидеть его, но издали, и мешал надетый на голову батыра железный шлем. Жена больше не повторяла своей просьбы, и он забыл про этого человека. Семь лет прошло с тех пор... Хан Абулхаир повернул голову к приближенному. - Пусть приведут того джигита, который послужил причиной ссоры между аргынами и кипчаками! - приказал он, почемуто не назвав имени батыра Саяна. - Слушаюсь, мой повелитель-хан! Не старость ли причиной, что все время возвращается он думами в прошлое? Вот и сейчас, пока вытащат из ямы и приведут к нему этого джигита с запоминающимся именем, снова проходит перед ним вся его блестящая и нелегкая жизнь... "Троном Саина", "Троном Джучи", "Троном Батыя" - как только не называли то место, которое занял он в семнадцать лет. Тогда ханская ставка находилась при устье Иртыша в городе Чинга Тура-Тюмень, где плевок зимой замерзает, не долетая до земли. Оттуда начал он свои завоевания, одно за другим покоряя разрозненные казахские ханства. Все Приишимье прибрал он к рукам, берега Тобола и Нуры. Так и не остановленный никем, дошел он до горы Улытау, на вершине которой развевалось некогда знамя Джучи... В город Орда-Базар, бывший когда-то сборным пунктом войск Батыя перед походом на запад, перенес он потом свою ставку. Вся степь Дешт-и-Кипчак признала его, и на все четыре стороны посмотрел он: на восток, за Иртыш; на север, за Есиль; на запад, за Жаик и Едиль, и на юг, за Сырдарью. Ближе и богаче всего было Междуречье - Мавераннахр. Потомки Тимура никак не могли поделить там между собой оставленное дедом наследство, и он решил помочь им в этом нелегком деле. Слишком уж большую территорию подмял под себя когда-то Железный Хромец. Сыгнак, Сузак, Аркук, Аккурган и другие города отобрал хан у них, значительно уменьшив бремя их забот. Таким образом оказалось поделенной Срединная Азия между потомками джучида Шейбани и потомками Тимура. Ему, во всяком случае, досталась не худшая часть... Что же еще предстоит сделать и отпущенное судьбой время?.. Моголистан!.. Шесть месяцев пути в длину и ширину составляет эта богатая страна. От джунгаров на востоке до Ташкента и Туркестана на западе, от голубого моря Балхаша на севере до зеленых долин Кашгарии на юге... Кашгария, Семиречье, сказочный Турфан - есть ли земля богаче их! А правят ими ханы из рода Джагатая, и большинство их подданных - казахские роды. Нелишне помнить, что для аргынских биев и султанов из его ставки, для тех же Джаныбека с Кереем, Моголистан является опорой, тылом. Если потомки Урус-хана, Джаныбек и Керей, придут к решению создать самостоятельное казахское ханство и вздумают покинуть его лагерь, то они обязательно придут в Моголистан. Что же станут они делать, когда и Моголистан войдет в его великую державу? Да, это будет хороший и прочный намордник для глядящих в лес волков! Едва слышно скрипнула резная дверь, вошел бледный Оспан-ходжа, а следом два нукера с мечами наголо ввели арестованного джигита. - Мой повелитель-хан, ваше приказание выполнено! Абулхаир все еще смотрел куда-то вдаль. Медленно повернул он голову и вдруг побледнел как мертвец... Как две капли воды был похож его сын Суюнчик на стоящего перед ним человека! Те же густые черные брови, горбатый нос, миндалевидные глаза. И еще естественная, как у барса, мягкость движений. Лишь усов пока нет у сына его Суюнчика, а иначе можно было посчитать их родными братьями. Так вот почему так настойчиво просила его красавица жена Рабиа-султан-бегим сделать аталыком при маленьком Суюнчике этого молодца!.. Необоримая ярость овладела им. Все подозрения сразу пробудились, превратились в уверенность. Только слепой не понял бы тут, в чем дело! Он должен немедленно умереть, этот джигит. Сегодня! Сейчас! Тут же, перед ним!.. Рука Абулхаира сама потянулась к рукояти длинного хорасанского кинжала, подвешенного к поясу. Неслышно, без всяких усилий вынимался кинжал из ножен. По изменившемуся лицу хана Саян угадал свою судьбу. Взгляд его не отрывался от ханской руки, потянувшей кинжал из ножен. Прикусив губу, молодой батыр смотрел прямо в глаза Абулхаиру. И хан хмуро смотрел на него. Древний закон вспомнился ему. "Голову ты вправе отсечь, но должен выслушать перед этим, что произнесет язык осужденного!" Так завещали предки, а у кого еще учиться мудрости, как не у них? - Ты признаешь предъявленные тебе обвинения? Хан Абулхаир сам не узнал своего голоса. Какой-то слабый, дрожащий он был, и слова как будто выдавливались из горла. А джигит молчал, словно не к нему была обращена ханская речь. Снова гнев ударил в голову Абулхаира: - Ну говори же!

***
Теперь хан кричал, и глаза его стали красными от прилившей крови. Джигит чуть наклонил голову: - Нет. Быть может, и повинен я в чем-либо, но только не в том, о чем говорит Кобланды-батыр. Я помню воинские заповеди и такого не совершал... Джигит говорил тихо, но с достоинством. Его голос привел в себя Абулхаира. "Быть может, и повинен в чем-либо..." Что же, хану Абулхаиру понятен весь яд, заключенный в этих словах. Оскорблено его мужское достоинство. И если прижечь язык этого наглеца каленым железом, то многое сможет рассказать он... - Неужели ты полагаешь, что каракипчак Кобланды-батыр запятнает себя ложью? Джигит опять посмотрел ему в глаза: - Тебе, мой повелитель-хан, должно быть известно больше, чем мне, почему каракипчак Кобланды-батыр поступает так... "Что бы это значило?.." Абулхаир пристально посмотрел на связанного джигита. Да, этот не их простаков. Он прекрасно знает, почему именно на него наклеветали враги. И конечно же всей степи давнымдавно известно, что есть при ханской ставке джигит, на которого куда больше, чем на отца похож ханский сын Суюнчик. "Но каков Кобланды-батыр! Он знает, как обострились мои отношения с аргынскими султанами, и подсовывает этого джигита - вместо фитиля к готовым загореться дровам. Не случайно аргыны так упорно вступились за этого молодца. И как самодовольно улыбались Джаныбек с Кереем!.. Нет, нет, гнев подобен бешеной реке, смывающей все на пути. Чем сильнее бушует она, тем мельче потечет потом. Поспешное решение, да еще под влиянием гнева, первый враг повелителя". Абулхаир медленно отнял руку от кинжала: - Из какого ты рода-племени? - Мангыт, из рода барлас. Хан снова впился глазами в лицо молодого батыра. В глазах его вспыхнули какие-то непонятные для непосвященных огоньки... В конце концов и это не исключено. Ведь Рабиа-султан-бегим когда-то говорила ему, что маленький Суюнчик похож на ее родственников по матери. А все они - мангыты. И обычно у всех джигитов рода барлас густые кустистые брови. Неужели виноват этот джигит, что уродился с такими бровями, как у его сына? Разве сам он, хан Абулхаир, не похож лицом на оседлых узбеков - родственников по матери? А почему, впервые услышав об этом, не стал он проверять слухи? Что сказал ему тогда старый мудрый везир СарыгыпШиман из рода мангыт? "Супруга повелителя-хана Абулхаира, подобного морю радости и солнцу добродетели, сама по себе правнучка великого и незабвенного Тимура, а также дочь ученого Улугбека, и она должна быть вне всяких подозрений!" Потом старец помолчал и прибавил уже обычным тоном: "Так нужно для обеих сторон. Особенно сейчас, когда необходимо посадить вашего сына Шах-Хайдара, мой хан, на трон в Самарканде..." Что выиграет он сейчас, возобновив эти слухи? Разве улучшились с тех пор его отношения с потомками Хромого Тимура? И что скажут в степи, если повелит казнить этого джигита? Скажут, что, именно подозревая жену, казнил неповинного человека. Такое не прощает импрам. Людская молва чернит похуже сажи. Даже если побоятся сказать в глаза, то уж наверняка подумают. И песни станут петь об этом у каждого костра. На все века прославят и сделают посмешищем. Может ли быть ханом смешной человек?! Но как простить все этому джигиту, тем более что Кобланды-батыр ждет удовлетворения? Неужели просто промолчать, как будто ничего не понял? В таком случае глупцом станешь выглядеть в глазах людей. Или, того лучше, сочтут трусом, разрешающем лезть в свою супружескую постель любому конюху из черни!.. Нет, этот джигит умрет! Но так это случится, что и винить не в чем будет хана, и честь его будет спасена. К тому же бояться будут больше. И пусть говорят об этом шепотом хоть в каждом доме. Совсем другой будет этот шепот: робкий, пугливый, без тени насмешки. Такой шепот никогда не повредит правителю!.. И как ему раньше не пришло в голову это самое простое решение? Разве в первый раз пользуется он таким хорошим средством? Лицо посветлело у хана Абулхаира, и уже с теплым отеческим участием взглянул он на джигита. - Ладно, судьбу его решим тогда, когда пройдут поминки по султану ШахБудаху, - сказал Абулхаир. - Зачем омрачать еще одним горем эти траурные дни? Увидите его, а там посмотрим, что с ним делать!.. Джигит, не сказав ни слова, повернулся к выходу, и нукеры вывели его. Но перед тем, как вышли они, хан громко и внятно сказал: - Смотрите только, чтобы ничего не случилось с ним. Головой отвечаете за его безопасность!.. И приближенный склонил голову: - Слушаюсь, мой повелитель-хан!

***
Поминки по своему умершему первенцу Шах-Будаху Абулхаир назначил через три дня. По древнему степному обычаю, поминки ничем не напоминают о погребении. Они отмечаются большим тоем, на котором как бы живым присутствует усопший. При этом не положено горевать. Устраиваются конные игры и скачки, состязания борцов и певцов. Все самые знаменитые люди приглашены были и на этот раз. Только и разговоров было, что о предстоящем состязании известных всей степи певцов-сказителей: кипчака Казтуган-жырау с аргынским импровизатором Котан-жырау, отцом самого Акжол-бия. Язык из огненного кумача и зубы острее меча были у Казтуган-жырау, но сам он, как говорят казахи, ростом был меньше грача. Котан-жырау перевалило за девяносто, но голос его звучал, как и пятьдесят лет назад. Судьей состязания был приглашен великий Асан-Кайгы, столетний мудрец и прорицатель, слава которого осталась в веках. Потомком в шестом колене самого Майхи-бия, великого законодателя, был он, и как святого почитали его в степи еще при жизни... Раздумывая о предстоящих поминках, Абулхаир снова вызвал Оспан-ходжу, отдал ему несколько важных распоряжений и лишь к концу, как бы между делом, сказал: - А с этим джигитом мы разберемся на другой день после поминок, если... Оспан-ходжа весь напрягся. Ему был хорошо знаком этот тон. - ...Если только этот джигит сам не наложит на себя руки. Часто бывает, что виновные заканчивают счеты с жизнью, боясь предстоящего суда. А у него гордый взгляд, и вряд ли захочется ему выставлять себя на позор... Едва шевельнулись губы Оспан-ходжи: - Да, это может случиться, мой повелитель-хан...
III
Обычай требовал, чтобы поминки справлялись в степи, на просторе, где вольно и радостно было бы успокоившейся душе степняка. К тому же предстояли скачки и конные игры, а для них необходимо много места. Вот почему решил хан Абулхаир созвать гостей на берегу озера Акколь, которое находится к западу от гор Улытау. Все без исключения беки и султаны великой степи Дешт-и-Кипчак и оседлого Мавераннахра приглашены были принять участие в этих поминках. Изумрудно-серебристыми волнами до самого горизонта качаются здесь под ветром травы, по грудь окунается в это пряное, живое море всадник. Лишь вдали встают над ними сизо-голубые силуэты Улытауских и Кичитауских гор, где покоятся останки знаменитого Едиге-батыра и хана Тохтамыша. На каждом шагу вспыхивают под ногами огненно-красные гроздья степной земляники и костяники, прячутся в листьях ожерелья созревшей черной смородины. Одуряюще пахнут под солнцем гигантские пионы, лалы, колокольчики, озерные лилии, розы и тюльпаны всех цветов и оттенков. А в самой середине этого неповторимого безбрежного ковра литой серебряной чашей застыло озеро Акколь... Вокруг озера и во все стороны от него ни живой души - одни лишь рыщущие звери да перелетные птицы. Днем и ночью не утихает радостный тревожный голос всевозможной дичи, а на самой середине волшебной озерной глади величаво плывет дружная стая лебедей с едва оперившимися птенцами, и время от времени раздается нежный, напоминающий флейту звук их переклички между собой... Холм синеет на западной окраине, а на самом верху его стоит надгробный камень в форме застывшего идола. Этот идолобатас представляет собой странное человекообразное существо с обвисающими усами и чашей в правой руке. Из таких чаш в степи испокон веков пьют кумыс... Разные легенды рассказывают в народе об этих идолах. Одна из них гласит, что некогда был обычай у кипчаков, по которому на седьмой и на сороковой день после смерти достойного человека изготовляют из дерева куклу, во всем похожую на покойного, надевают на него парадные одежды, любимые им при жизни, и сажают в круг пирующих. Душа бессмертна, знают кипчаки, и она всегда находится рядом с близкими родственниками почившего. Ей, конечно, будет приятно увидеть, что живые не забыли про нее. Вселяясь в изображение покойного, она и пирует вместе со всеми, а родственники обязаны оказывать ей все необходимые почести. Они вручают кукле чашу, наполненную кумысом, ставят перед ней всевозможные яства. Соразмерно возрасту и положению покойного приносились жертвы, начиная от одного и кончая тремя головами различного скота, взятыми девять раз, то есть двадцатью семью единицами овец или лошадей. Как память об этих похоронах и поминках, высекались и устанавливались каменные обатасы и балбалы. Идол - обатас с чашей в руке - сам покойник, а расположенные рядом меньшего размера идолы - балбалы - его близкие сподвижники и родственники... Как-то поутру на северном берегу озера, словно в сказке, выросли триста огромных белоснежных юрт. Двенадцатикрылыми были они, и все внутри приготовлено для приема гостей: шелковые ковры лежали поверх кошмы, мягкие пуховые подушки и стеганые шелковые одеяла в избытке сложены вдоль стен. Девять больших караванов прибыло сюда накануне из Самарканда и Бухары, груженных всевозможными припасами. А на самом красивом - западном берегу, под холмом с древними идолами, расположилась Орда - ханская ставка, и множество белых юрт разной величины словно купались в голубой воде. Далее к югу стояли юрты ханских везирей и султанов-чингизидов. Среди них выделялась огромная - вровень с ханской - юрта Джаныбека и Керея, увенчанная белым знаменем с таким же белым конским хвостом на конце. По восточному берегу вытянулась цепь черных юрт для многочисленных поваров и слуг, специально привезенных из Мавераннахра, а также для ловчих птиц. В двадцать рядов натянуты были за ними крепкие, сплетенные из конского волоса арканы, и к ним привязали жеребят. Три тысячи дойных кобылиц было пригнано сюда, чтобы хватило кумыса многочисленным гостям. Целыми табунами и отарами забивали ежедневно упитанных, лоснящихся коней и потерявших от ожирения способность двигаться баранов.

***
Неделю уже шло пиршество. В первый же день от озера Шоинды-Коль, что расположено у самого дальнего отрога горы Аргынаты, пустили в скачку-байгу триста отборных скакунов. Первый приз достался знаменитому аргамаку Тарланкоку хана Абулхаира, на котором скакал семилетний ханский внук Мухаммед-Шейбани. Растроганный хан пообещал устроить специальный той по случаю знаменательной победы. Затем началась борьба, и всех палванов-борцов победил Каражалбатыр, руки у которого были толще, чем ноги старого верблюда. Трижды девять подарков получил он, как и положено, а главным из этих ханских подарков был длинноногий верблюд-нар рыжей аравийской породы, накрытый от головы до хвоста дорогим хорасанским ковром. Зато на конных состязаниях никто не мог сорвать с коня каракипчака Кобланды-батыра. Некоторое время, равное промежутку между двумя дойками кобылицы, противостоял ему знаменитый аргынский военачальник Акжол-бий. Но не выдержал натиска его конь, осел на колени, и судьи засчитали поражение. Тут же проходили верблюжьи бега, женская борьба, мальчишеские состязания, и лишь после всего наступил самый волнующий и торжественный момент - состязания акынов. Много опасностей таил он для славы вождей и сильных мира сего, ибо издавна позволено было в степи акынам высмеивать слабости и пороки всех людей без оглядки на их родословную и богатство, и настоящие акыны пользовались своим правом в полной мере. На этот раз состязания обещали быть особенно острыми, потому что судьей был Асан-Кайгы. Только что прибыл столетний Асан-Кайгы из поездки к берегам Голубого моря, как издавна называют казахи Балхаш. Он быстро слез со своей быстроногой и гладкошерстной верблюдицы и пошел прямо в ханскую юрту. - Скажи нам, Асан-ата, можно ли на берег Голубого моря перевести нашу Орду? - спросил хан Абулхаир после необходимых приветствий. - Об этом сейчас наши раздумья... Старец ответил незамедлительно, причем во всегдашней своей манере: - Кто посмеет перечить мудрому хану, если вместо сочного пастбища джайляу он выберет для себя голый солончак? Что касается меня, то могу спеть тебе про берега Голубого моря:
Лишь верблюд осилит эту пустыню в том случае, Если наросты на его коленях будут толщиной в четыре пальца.
И на землю, о которой спрашиваешь, Можно посылать доживать свои дни лишь бесплодного старца!
Перед тем как приступить к своим обязанностям судьи на таких ответственных состязаниях, певец обратился к хану: - Со времени нашего предка Майхи-бия всегда получалось так, что первый приз неминуемо получал тот, кто лучше других возвеличит ханскую Орду. Но мне миновало сто лет, и я намерен нарушить привычки предков. Как-никак, а по годам мне пора быть уже среди них. Так что право мое неоспоримо, и я соглашусь судить состязания только при таком условии... Даже хан не мог отказать в чем-либо человеку, которого почитала вся степь. - Да исполнится твое желание, Асан-ата! - сказал Абулхаир. И вот Асан-Кайгы представил свои условия. Первый приз присуждается тому, кто будет наиболее правдив в своих песнях и сможет возвеличить в полную силу мужество и отвагу, ум и благородство, радость и горе своего рода. Второй приз для того акына, который будет правдив по отношению к правящему хану и султанам, несущим бремя власти над людьми. А третий приз получит тот, кто предугадает будущее страны Дешт-и-Кипчак... Но даже не в этом была новизна, а в разделении состязающихся акынов на пары. Если один будет петь о мужественных деяниях и подвигах своего племени или рода, то другой акын должен рассказать о теневых сторонах этих деяний для других родов или племен. Те же условия ставятся и перед борющимися за второй и третий призы. Утверждения одного певца-жырау должны быть опровергаемы другим, и победит тот, кого поддержит большинство слушателей... Кипчаки, пожалуй, больше других степных родов пострадали от монгольского нашествия и еще больше - от непрерывной борьбы за власть в Золотой Орде. В конце концов единое племя распалось. Часть их откочевала на запад от низовий Едиля, другая часть отошла на восток. Великий плач стоял при расставании, и Казтуганжырау прославился в народе своей песней расставания кипчаков с Едилем, которую спел он прямо со своего косматого аргамака: У трех светлых рек, похожих на драгоценные Подвески в женских украшениях, Высился некогда мой величественный дворец. У этих рек тощий облезлый верблюжонок Быстро становился могучим атаном. И если терялась в прибрежных лугах ярка, То тысячную отару находили там на другой год!.. Мужество и богатство рода кипчаков предстояло теперь воспеть певцу. А противостоял ему почтенный старец Котанжырау из аргынов, и это накладывало особый отпечаток на состязания. Из древнего рода певцов и прорицателей был котан, и еще отец его Сыпары-жырау горевал о судьбе своего народа, на который свалились неслыханные бедствия:

Как может жить змея Без рук и без ног, Как может жить дикий кулан Без хвоста и без гривы?
Если каждый из них так или иначе хотел представить в более выгодном свете именно свой род, то на голову выше этих известных певцов был мудрый Асан-Кайгы. Бездонны и печальны были его песни, и, как могучая река принимает в себя бесчисленные потоки, они вбирали в себя надежды и чаяния всех казахских родов и племен. Тысячи людей уселись вокруг ханской Орды. Те, кто ближе, сидели на коврах и расшитых кошмах, подальше - на простых войлочных подстилках, а сидящие совсем вдалеке устраивались прямо на свежей зеленой траве. Древний Асан-Кайгы долгим, проникновенным взглядом осмотрел их всех, медленно обвел глазами родную степь до самого горизонта и запел:
Истинные богатства и драгоценности Хранятся на дне самых глубоких морей. Истинные благородство и мудрость Хранятся в глубинах человеческой души...
Жемчуг, что таит в себе море, Выбрасывает на берег ураган. Мудрость обнажается в горе, Когда сердце изнеможет от ран...
Это была его знаменитая песнь-размышление о судьбах родины, которую народ сохранил на века в своей благородной памяти. Спев ее как вступление к состязанию, Асан-Кайгы смахнул платком пот со своего обветренного, дубленного солнцем и годами лица и повернулся к акынам. Наступила полная тишина, и был слышен один лишь жаворонок в небе. АсанКайгы кивнул головой: - Начинай, славный Казтуган-жырау! И запел про вольных кипчаков маленький акын... Печенегов - дальних предков каракалпаков и родственных им тюрков встретили кипчаки, перейдя в десятом веке Едиль. Они беспощадно теснили своих ослабевших родственников, продвинувшись в низовья Дона и Днепра. Здесь на их пути встали русские города, и началась непрерывная многолетняя война с внезапными набегами, примирениями, родством и новыми набегами. Благодаря закалке, умению с детства сидеть в седле, а также свойственной кочевникам подвижности, кипчаки, несмотря на свою относительную малочисленность, представляли серьезную угрозу для пограничных крепостей, а временами и для самого Киева. Старые песни об этих набегах вспомнил Казтуган-жырау и объединил их в одну воинскую поэму о минувших временах...
***
Еще не умеет ходить мальчик-кипчак, а уже сидит на лошади, намертво вцепившись в гриву. А когда ноги его привыкают сами держаться за конские бока, освободившиеся руки начинают натягивать лук или бросать аркан на все, что попадается в пути. Прямо с седла, не целясь, сбивает он еле видную в небе птицу, а бегущего оленя арканит со ста шагов в одно мгновение... Едва подрастает он, и кривой дедовский клыч дают ему в руки. Теперь он воин. Зоркие глаза его не хуже взгляда степного орла различают добычу в чистом поле, а опасность слышит он издали. Мало кому удавалось подобраться незамеченным к кипчакскому стану. В седую древность уходит особая военная стратегия и тактика кипчаков. Страшной конной лавиной бросались всегда они на врага, засыпая его стрелами. Если противник выдерживал их натиск, они тут же поворачивали послушных коней и исчезали в степной дымке. Одобренные успехом враги порой не выдерживали и устремлялись за ними в погоню. И вдруг целый ураган стрел обрушивался на них изо всех оврагов и степных балок. Возвратившиеся всадники довершали разгром, потому что ничего не было страшнее для бегущего врага, чем знаменитые кипчакские сабли-алдаспаны из синей булатной стали... Существовал и другой прием. Когда выстраивались друг против друга основные силы, кипчаки образовывали свой знаменитый степной клин. В несколько рядов - углом вперед - строилось кипчакское войско. На острие клина были наиболее сильные и опытные батыры, а между рядами ставились вплотную одна к другой огромные степные телеги, способные задержать контратакующего врага. За этими линиями прятался резерв, готовый в любую минуту вылететь и ринуться в бой... Еще более находчивыми были кипчаки в обороне. Когда противник превосходил их силами, они из этих же телег устраивали круговую оборону в несколько рядов, оставляя узкие кривые проходы для собственной контратаки. Когда первая линия атакующих разбивалась о телеги и все смешивалось в один клубок, из проходов выскакивали воины с острыми палашами-наркескенами, названными так потому, что ими можно было с одного удара отрубить голову громадному верблюду-нару. Ошеломленный враг откатывался от такой крепости, а в проходы снова пропускалась конница, и специально приученные лошади выскальзывали из-за телег, как щуки из камыша в степном, не тронутом людьми озере. Будто в чистом поле чувствовали они себя меж телег, в то время как попавшие туда вражеские кони ломали ноги и разбивались вместе со всадниками. Все довершали длинные кипчакские стрелы с тяжелыми наконечниками, способные пробить насквозь тело врага вместе с броней или сорвать с седла любого рыцаря. Большое значение имело при этом место, выбранное для обороны. Если оно чемлибо не устраивало кипчакских военачальников, то по короткому сигналу натренированные всадники подцепляли к стременам оглобли телег-тачанок, и в мгновение ока вся "крепость" перемещалась на более удобный холм. Делалось это в период затишья или в сумерках, и, пока противник протирал глаза, все уже было готово к его встрече. Следует сказать, что опытный противник, знакомый с кипчаками, обычно и не пытался прорывать такие передвижные укрепления. Увидев поставленные вкруговую телеги, крытые воловьими и верблюжьими шкурами, он обычно отходил, дожидаясь более удобного случая... Пользуясь своей подвижностью и относительной неуязвимостью, кипчаки что ни год совершали набеги на своих соседей, и прежде всего на Русь. Междоусобицы многочисленных русских князей помогали кипчакам в их набегах. Не меньшая раздробленность и распри происходили в степи, а ими пользовались русские князья. В периоды сплочения русские князья наносили чувствительные удары по степнякам, особенно при Владимире Мономахе, который беспощадно расправлялся с нарушившими установленные границы кипчакскими ханами. Умер Мономах, и с еще большей силой вспыхнула непрерывная война между вечными кочевниками и Русью. А вскоре раздался в степи мощный гул от копыт маленьких косматых монгольских коней, и бывшие враги вместе встали на их пути...

***
Много крови видел на своем веку столетний Асан-Кайгы. Он знал не хуже маленького, ростом с грача, певца Казтуганжырау о лихих кипчакских набегах, которые воспевал тот сейчас, ерзая по лошадиной шкуре. И ныло его сердце, потому что не в этом нуждалась его родина... А что противопоставит этой необузданной стихии другой певец - Котан-жырау? Сумеет ли он найти слабое место в том извечном уважении к удали и отваге, которое испокон века процветает в степи? Поймет ли народ его доводы в это проклятое время, когда люди обезумели от крови и распрей, а мудрость уснула в их душах, уступив место страстям? Да, кровь и набеги воспевал Казтуган-жырау, видя в них смысл жизни. Вскидывая над головой старую сосновую домбру, он красивым сильным голосом призывал к новым битвам, к войне ради войны. Только так, по его мнению, утверждается человек. Словно верхом на коне, летел вперед в боевом экстазе Казтуган-жырау, прыгал, крутился волчком, снова и снова возвращаясь к исходной позиции. "Это были презирающие смерть львы... Это были люди, не знающие жалости... Какой народ сравнится с гордыми кипчаками? Где еще на земле найдете вы таких батыров?!" И вместе со своим певцом чуть ли не плясали, сидя, люди. Казалось, дай им сейчас в руки сабли, и они начнут крошить ими направо и налево соседей, не ведая жалости. На седьмом небе от радости сидел грозный великан Кобланды-батыр, и ноздри его раздувались при каждом призыве Казтугана-жырау к войне. С гордой снисходительностью поглядывали по сторонам другие кипчакские батыры. Все они одобрительно зашумели, когда певец завершил вводную часть. Асан-Кайгы повернулся к другому певцу: - Теперь твоя очередь, Котан-жырау! Погруженный в свои думы старик вскинул голову, словно боевой конь, услышавший сигнал к атаке. И сразу же невыразимо печальная мелодия полилась из-под его пальцев, тронувших простые волосяные струны. Высокая торжественность была в ней и сострадание к людям. Асан-Кайгы, не выдержав, кивнул головой, словно подтверждая, что ждал именно этого. А старый мудрый Котан-жырау запел своим негромким, чуть надтреснутым голосом, который давно уже не слышали люди. Не тот он стал, этот голос, каким был когда-то, но слова были все те же. "Не в вечных набегах счастье, - пел он. - И не тот герой, кто привезет из похода больше добра и женщин. Где-то плачут матери по своим детям, и когда-нибудь, вернувшись из набега, найдет человек разграбленным свой собственный дом. И плакать будет тогда его мать... Да, настоящий герой лишь тот, кто ценою собственной жизни не пускает грабителя и насильника к своему дому!" Сразу помрачнели кипчакские батыры, вернувшиеся недавно из похода. На глазах увяла их слава. Самое уязвимое место нашел Котан-жырау в их деяниях. Хоть и виноваты были ногайлинцы перед ханом Абулхаиром, но слишком жестокой была месть родичам, ушедшим в чужие земли. Совсем по-другому выглядел в свете этого и проступок молодого батыра Саяна, заступившегося за жесрейку... Котан-жырау далее согласился с тем, что кипчакские воины смелы и не раз, будучи в меньшинстве, побеждали превосходящего силами врага. Но всякое бывает на войне; случалось, что и они бежали перед многочисленным противником. - Где?.. Когда?! - сразу встрепенулись кипчакские батыры, услышав такое, а Кобланды-батыр грозно нахмурил брови. Котан-жырау успокоительно поднял руку и запел сначала о большой победе кипчаков над русскими князьями в период правления Изяслава - сына Ярослава Мудрого. Лишь накануне утихла свара между сыновьями Ярослава и полоцким князем Всеславом. Сыновья Ярослава бросили Всеслава с его детьми в темницу, и в этот момент огромное войско кипчаков выступило в поход на Русь. На реке Альма кипчакский военачальник Шерухан наголову разбил русское войско. Восставший народ, освободивший Всеслава, спас тогда Киев от окончательного поражения... Но когда через десять лет кипчаки снова пришли на Русь, случилось по-иному. Двадцатитысячное конное войско осадило Чернигов, а выступила против них лишь трехтысячная русская дружина. И все же на реке Синяве кипчаки бежали, не выдержав натиска русских батыров. Вместе с лошадьми провалились они под лед, замерзали по пути домой, и многим не удалось добраться до родных мест. Песня-плач остались среди кипчаков об этом поражении. Такие песни есть у каждого народа, и надо чаще петь их. Разве не говорит поражение русских на Альме о том, что слаба разъединенная страна и несчастен народ? А победа их на Синяве свидетельствует, что как бы смел ни был враг, но смелее его люди, защищающие родную землю. Кипчакские батыры сидели в раздумье. Зато аргыны стали шумно восхвалять своего мудрого певца: "Вот это да! Вот он каков, наш великий Котан-жырау! Кто сравнится с ним в мудрости?" Этого никак не мог вынести самолюбивый, с пламенной душой Казтуган-жырау. Он походил на скакуна, которого неожиданно огрели камчой, и рвался в бой. Снова подкинул он в небо свою домбру, и опять полились воинственные, полные огня мелодии. - Хорошо, что напомнил ты нам про Шерухана, мой старый друг и учитель! - воскликнул он. - Враги называли его "Шерухан-великан", и он достоин своей песни!.. Во всю силу легких запел маленький певец о бесчисленных победах Шерухана. Потом перечислял имена множества других ханов, прославившихся своими набегами на русские земли, на волжских болгар и на Византию. Кругом опять зашумели. Только один Джаныбек задумался: "А если бы не враждовать, а держать союз с теми гяурами, какое великое казахское государство можно было бы создать? Нам тогда не стали бы страшны ни Ногайская Орда, ни Астарханское, ни Казанское ханства..." Между тем Казтуган-жырау закричал: - Кто посмеет кощунственно обвинить их в трусости, если даже враги чтят их удаль в своих песнях?! - и обвел воспаленными глазами сидящих, задержавшись при этом на Котане-жырау. - Говори теперь ты, мой Котан-жырау! - разрешил Асан-Кайгы, и снова наступила тишина. - Да, поют о них в чужих землях, только недобрые это песни! - сказал старый певец. - Это были храбрые люди, но все они погибли на чужбине. Разве мало было им простора в родных степях? Жажда богатства гнала их в набеги, а что может быть хуже ненасытного чрева! Легко доставшееся в набегах добро развращает самых достойных людей? Они предаются праздности и погрязают в безделии. Когда приходит для их родной страны пора тяжелых испытаний, они мечутся, как встревоженные куланы, не зная, куда податься... Так не будем же петь сегодня славу тем, кто смел был в набегах! - голос старика вдруг окреп, молодые нотки появились в нем. - Давайте воспоем подлинные мужество и отвагу, которые проявляются при защите родной земли! Разве мало тому примеров было у кипчаков? Кипчаки снова молчали. Кобланды-батыр смотрел по сторонам, нетерпеливо подергивая ус. Каждое новое напоминание о том, что не в набегах проявляется подлинная доблесть, разрушало впечатление от его недавних подвигов. Хуже всего было то, что последний его поход совершен против родичей А старый Асан-Кайгы не торопился, как бы давая людям вдуматься в мысли, высказанные Котаном-жырау. Ведь набеги в первую очередь совершались между самими казахскими племенами. Не проходило года, чтобы степные роды не угоняли друг у друга скот и лошадей. О каком единстве можно было говорить, если самые близкие соседи ночами нападали друг на друга? Никто не мог спокойно уснуть в степи, а хан Абулхаир поощрял это, потому что так ему легче было справиться с мятежными султанами... Наконец Асан-Кайгы нарушил молчание. Степенно погладив длинную белую бороду и прищурив зоркие старческие глаза, он обратился к Котан-жырау: - Теперь, достойный жырау, поведай нам о своих предках и их достославных деяниях, чтобы мы могли выявить победителя... Котан-жырау отпил небольшой глоток крепко настоянного кумыса, поставил на место раскрашенную деревянную чашу и снова взял в руки свой кобыз. Прекрасные, чистые, успокаивающие сердце звуки полились над степью. Казалось, сама она заговорила всеми своими травами, озерами, реками, и тихий мирный ветерок ощутили вдруг люди на своих разгоряченных лицах. Словно освободились от чего-то тяжелого их сердца, и радость жизни почувствовали они... И когда запел старый певец, вдруг все поняли, что вовсе не надтреснут его голос, а лишь полон мудрой сдержанности. Может быть, сказалось тут благотворное влияние выпитого кумыса или то, что никого не хотел певец задеть, но голос его нравился сейчас всем: аргынам и кипчакам. - У аргынов, так же как и кипчаков, есть древняя история. Не воинское умение аргынов хочу я воспеть, а их неукротимое желание объединиться и жить в мире со всеми казахскими родами. Что может быть нужнее сейчас для нас? Кто может воспротивиться этому естественному желанию? И вот я призываю всех: пусть перестанет литься кровь братьев и пусть спокойно спят наши жены и дети, не боясь ночного разбоя, который иные считают подвигом, достойным настоящего мужчины. И помните, что никогда еще не был счастлив разрозненный народ. Горе и гибель ждут нас, если не сумеем вовремя одуматься!.. До самых высоких нот поднялся голос старого певца, и слышно было его на всю степь. Не шелохнувшись сидели люди, и казалось им, что провидит в веках старый Котан-жырау. Но вот опять спокойным и тихим сделался его голос: - Издавна славились аргыны своей мудрой рассудительностью. Уважая воинский дух, они тем не менее чтили высокий человеческий ум. Хранителями нашей древней музыки, песен и хороших обычаев были они. В наших юртах есть старые книги, рассказывающие историю всего нашего народа. А разве все это - не главное при объединении народа в одно целое?! О Асан-Кайгы! Ты - представитель самого старого из наших племен. Скажи, прав ли я, именно за эти качества воспевая свой род, а не за взаимные набеги? Что нужно сейчас нашему народу? Медленно заглушил свой кобыз старик. Люди молчали в раздумье. И вдруг раздался молодой взволнованный голос: - Живи тысячу лет, дорогой наш жырау!.. Расковырять щель в плотине под силу одному человеку. Вековой лес может поджечь даже слабосильный ребенок. А сколько понадобится людей, чтобы вернуть реку в русло или погасить пожар!.. Так и у нас: достаточно одного неразумного шага, чтобы разрушить мир между племенами... Да, мы аргыны, сделаем так, как говоришь ты, наш вещий певец!.. Столько страсти и доброй человеческой веры было в этом голосе, что люди простили даже крайнюю молодость говорившего. Это был Касым, сын султана Джаныбека, и в памяти степных родов навечно осталась эта речь, сказанная раньше стариков. А он - смуглолицый, горбоносый, с красивыми миндалевидными глазами - нисколько ни смутился, видя тысячи устремленных на него глаз. Только страстные огоньки горели в черных зрачках да чуть подрагивали тонкие ноздри. Большинство людей одобрило его смелый поступок, совершенный в присутствии самого хана. Им понравилось, что несмотря на молодость, юноша смотрит на жизнь как зрелый муж. Были и такие, кому пришлись не по душе высказанные им мысли, однако никто не посмел оборвать его, потому что был он тюре-чингизид... Хан Абулхаир впился в него глазами. "Так вот каков ты, сын султана Джаныбека! - думал он. - Похоже на то, что дальше отца пойдешь в своих устремлениях. Разумеется, если позволят тебе сделать это другие султаны..." Абулхаир даже улыбнулся про себя при этой мысли, но ничего не было видно по его лицу. Вся власть сейчас принадлежала Асану-Кайгы, и тот поднял голову. - К миру во все времена стремились люди, - сказал он тихо, но все слышали его. - Ты воспел нам это великое желание своего народа, и первая награда принадлежит тебе по праву!.. Тихий гул одобрения прокатился от ханского ковра в степь, и чем дальше, тем сильнее становился он. - Велико твое искусство, Казтуган-жырау! - Всем корпусом к маленькому певцу повернулся седобородый старец. - Ты правильно пел о смелости и мужестве батыров из своего рода, и подобны бурному Джейхуну были твои песни. Поистине непревзойденным оказался ты в этом, но допустил одну ошибку. Певец, как и воин, должен твердо знать, во имя чего совершается подвиг. Смелость и отвага сами по себе еще ничего не значат, а бывает так, что служат недостойному делу. Сколько замечательных примеров самопожертвования во имя родины показали кипчаки, но ты почему-то остановился лишь на том, как нападали они на соседей. Вечно ли петь нам эту волчью песню? В мире и спокойствии нуждается сейчас наша степь. Только так сможем мы умножиться, укрепиться и отразить врагов, которые смотрят на все, как на проезжую дорогу. Лишь во имя единения и защиты отчего дома должны мы выхватить меч из ножен. И тогда пусть лучшие певцы восхваляют достойных!.. Я верю в тебя, мой Казтуган-жырау! Мне кажется, что ты не показал нам еще и малой доли своего великого умения. Отчего бы нам не послушать песни про другие легендарные сражения во славу родной земли и уже тогда присудить вторую награду...

***
Ничего в степи не было выше этих наград, и аргыны ликовали. Да и все собравшиеся остались довольны решением мудрого Асана-Кайгы. Сам Казтуган-жырау, настоящий певец и благородный человек, нисколько не обиделся, потому что старше и опытней был знаменитый Котан-жырау. И только Кобланды-батыр все крутил свой длинный ус. Вражда его с Акжол-бием обострилась до предела, и очередными происками противника казалось ему присуждение первой награды аргынскому певцу. Асан-Кайгы, крепко державший в своих руках поводья состязания, махнул рукой Казтугану-жырау и сам подал ему домбру: - Говори, жырау!.. И Казтуган-жырау не заставил себя долго ждать... Сейчас же запел он необходимое вступление. Но так как петь он хотел о давно минувших временах и дело касалось нашествия Чингисхана на степь, он предварительно обратился к хану Абулхаиру: - Не моя выдумка эта песня, великий хан, а правдивый исторический рассказ. Все в нем оставлено так, как происходило в действительности. Если не понравится тебе что-нибудь сказанное о твоих предках, да простишь ты меня за это!.. "Когда есть власть в руках, можно обойтись и без мудрости". Много позже появилась эта пословица в степи, а в те времена, умело извинившись, еще можно было говорить о том, что происходило на самом деле. Только потом появились различные наказания для людей, упоминающих исторические события, про которые по тем или другим соображениям не хотелось помнить властителям. Таким недалеким властителям казалось, что стоит лишь переписать или замолчать историю - и все будет в порядке. Но рано или поздно сама история жестоко наказывала их за насилие над собой...
***
Сам хан вынужден был считаться в те времена со степной вольницей, потому что опирался на султанов. И неписаным законом было: "Можно отрубить голову, но нельзя отрезать язык". Вот почему, хоть и предчувствовал хан Абулхаир, что неприятна будет ему песня Казтугана-жырау, он не показал вида и милостиво махнул рукой: - Поэт у нас вольнее птицы!.. И совсем по-иному запел маленький певец. Словно искусный иноходец, начал он бег через века и события, постепенно убыстряя темп. Там, на дальних берегах Орхона и Керулена, два с половиной века назад началась трагедия, которой суждено было распространиться на весь мир. До сих пор отголосками ее полна родная степь, и каждое событие помнят здесь люди... Чингисханом провозгласил себя Темучин, пращур хана Абулхаира, и уже покорены были им казахские роды керей, алшын и найман. Словно кипящая лава, выплескивались монголы на окружающие их малые племена и народности. Все, что не плавилось в этом котле в единый металл, превращалось в дым и пепел. Киргизы, буряты, ойроты разделили участь казахских родов. Лучшее в мире железо добывали тогда в верховьях Селенги и Енисея. Мечами из этого железа вооружал Чингисхан плененные им народы и посылал их во все стороны на завоевание все новых и новых земель. При малейшем неповиновении народы уничтожались, и людям казалось, что есть какой-то скрытый смысл во всем этом. Смерть всегда священна. Сыном неба стали считать Чингисхана. Тунгусское царство си-си уничтожил Чингисхан. Море крови пролил он там, но лучшей и преданнейшей конницей в его войске стали именно всадники си-си. То же произошло с племенами та-та и с казахскими родами, кочевавшими вместе с монголами. Когда, покорив в течение трех лет Китай, двинул Чингисхан на запад свое единое племенное войско, казахские батыры в его рядах с беспощадной жестокостью обрушивали свой меч на братские роды, вставшие на пути монголов. Поистине божьим наказанием был "Потрясатель вселенной". Не могла разрозненная степь противостоять этой силе, а великий Хорезм был накануне развала. Один за другим пали Ургенч, Самарканд, Бухара, Мерв, и черные пепелища оставались там, где недавно была жизнь... Всадники Джучи продвигались все дальше в казахскую степь. Переправившись через Иртыш, Ишим, Тобол, Нуру, они водрузили в самой середине ее, на вершине Улытау, знамя своего улуса. Все, кто пытался противиться этому, были уничтожены. Оставшиеся в живых стали воинами Джучи, и в каждом казахском племени вскоре появились тюре-чингизиды... Но эта была лишь половина вселенной. Многотысячное войско во главе с багатурами Джебе и Субудаем, обогнув Каспий, вошло в пределы Кавказа. И на каждом шагу монголы коварно нарушали свои клятвы, потому что не было у них ничего святого, кроме смерти. Обманом истребляли они в один день тридцать тысяч грузинских воинов. Захватив послов Ширваншаха, под страхом смерти заставили они показать дорогу в обход Дербента. А когда аланы объединились с кипчаками для отпора монголам и те увидели, что не одолеть им объединенного войска, то подослали лазутчиков к кипчакам. "Мы - ваши братья по крови, а аланы - чужаки!" - сказали они кипчакам, и кипчаки поверили. Все храброе аланское войско было уничтожено, потому то осталось без союзников... А кипчаки жестоко поплатились за свое легковерие. Когда распустили они по домам свое войско, монголы неожиданно повернули в кипчакскую степь и прошли по ней облавой. В русские земли и в Крым бежали оставшиеся в живых кипчаки и только там взялись за ум. Когда надвигается сама смерть, то ничто перед ней кровное родство. Куда ближе по духу оказались аланы и русские, с которыми полтора века шла у кипчаков война. Совсем недавно воспевал набеги на русские земли Казтуган-жырау, а сейчас словно осмысливал свои песни... О славном кипчакском батыре Бошмане запел Казтуган-жырау, и высокая гордость сияла в его глазах... "Все, кого не скосили кривые сабли, преклонялись перед роком!" - писал один персидский историк о временах монгольского нашествия. Все, но не батыр Бошман. Он собрал вокруг себя вырвавшихся из тисков смерти нескольких кипчакских батыров и начал неравную борьбу. Сотнями присоединялись к нему разрозненные кипчакские джигиты, а затем башкиры, аланы, булгары. Он всех принимал к себе, и вскоре о его отряде заговорили по всему Едилю. День и ночь гонялись за ним сотни Батыя, но он был неуловим. В волжских плавнях находили себе убежище повстанцы и нападали оттуда всякий раз на отдельные монгольские отряды, разбивая их поодиночке. В конце концов один их Батыевых военачальников - будущий хан Великой Орды - Мунке снарядил двести судов, посадил в каждое по сто воинов и прочесал плавни. Не успел он проплыть, как люди батыра Бошмана напали на хвост каравана и перебили множество монголов. Только после того, как батыр Бошман попал в засаду на одном из островов, удалось справиться с ним. Да и то монголам помогла буря, оголившая дно на подступах к этому острову. Взятого в плен раненого Бошмана монголы разрубили пополам. Но уже поднимались на борьбу другие батыры. В песнях остались имена Баяна и Жыку, которые возглавили движение других кипчакских родов за самостоятельность, против монгольских притеснений... Какая-то мысль все не давала покоя Казтуган-жырау. Он запел об ужасах монгольского нашествия, о которых передавали из рода в род. Кожу сдирали с людей заживо и бросали в костры детей. Тогда еще не было слова, которым люди позже стали определять такие действия, и маленький Казтуган-жырау умолк, не зная, как это назвать... Опять неуверенно тронул он струны, посмотрел по сторонам... Да, во имя завоевания мира делали это монгольские ханы. Но для чего это было нужно им - завоевывать мир?.. И что получилось из этого? Разве не раскололась на тысячи кусков вселенская империя на другой же день после смерти Чингисхана? Счастлив ли великий завоеватель в своих потомках, остатки которых дорезывают сейчас друг друга?.. Так и не досказал этого Казтуган-жырау. С открытым ртом растерянно смотрел он на хана Абулхаира. И все люди смотрели на него. Лишь один Асан-Кайгы глядел куда-то в степь, задумчиво покачивая головой... С самого начала исторического повествования жырау хан Абулхаир сидел не шелохнувшись, словно каменный обатас. Лишь чуть осунулось и стало бледнее его смуглое лицо, но это могли заметить только хорошо знающие его люди. А таких было немного в ханском окружении, потому что он придерживался в выборе приближенных известного Чингисханова завета. И вдруг увидел Казтуган-жырау глаза хана!..

***
Повелительно поднял руку Абулхаир. Собравшиеся, которые до сих пор подзадоривали певца бодрыми криками "Ой, пале!", сразу осеклись и затихли, как ударившееся о воду пламя. Сам певец сидел ошеломленный, словно стукнули его обухом по голове. - Уже время намаза... - сказал негромко Абулхаир. - Мы потом успеем дослушать басни этого веселого рассказчика! Хоть и считался мусульманином хан, но что-то не замечали за ним до сих пор излишней набожности. Сейчас он вдруг быстро встал на ноги, а за ним поднялись и все остальные...
***
Воспользовавшись замешательством, тихо откололся от толпы Каптагай-батыр. Он прошел в свою большую белую юрту и вполголоса заговорил с сидящим на страже у входа рослым рыжим джигитом. В чекмене и малахае был тот, и рука его сжимала тяжелое боевое копье. - Еще не приехал? - спросил о ком-то Каптагай-батыр. - Нет, не приехал... Главный батыр найманов забеспокоился. Он неслышно прошелся по юрте, выглянул наружу: - Как бы чего не случилось с ним по дороге... По моим расчетам, он должен быть уже здесь! - Может быть, пойти мне и узнать? - спросил джигит. - Иди!..
***
Каптагай-батыру было о чем беспокоиться. Настоящий богатырь-палван был он, сложенный, как говорят в степи, из верблюжьих костей. А еще говорят про таких людей, что не ведают они страха и кобру берут голыми руками. И одет он был неплохо, но если говорить откровенно, то был знаменитый батыр, что называется, нищим... Пятнадцать кибиток своих бедных родственников-единомышленников кормил Каптагай-батыр добытыми в бою трофеями и охотой на оленей. В редкие мирные годы он брал на выпас скот и своих более богатых родственников, как простой чабан. А два года назад, направляясь в Улытау на охоту за архарами, он попал в сильный ураган и вынужден был три дня провести в стане табунщиков, выпасавших косяки кобылиц хана Абулхаира. Там он познакомился со знаменитым охотником из рода керей Ораком. Был этот Орак известным на всю степь знатоком лошадей и умел охотиться на волков, загоняя их верхом на коне до изнеможения. Связанные общностью судеб, два неимущих батыра подружились и дали клятву верности друг другу. Еще три дня назад должен был приехать сюда Орак. Он намеревался в предстоящих скачках пустить своего аргамака по кличке Акбакай - "Белоногий" - и взять приз. Как раз и надоумил его Каптагай-батыр. Увидев, как настигает Орак на своем коне волка в чистом поле, он сказал: - А почему бы тебе не попытать счастья в предстоящих состязаниях? Если я хоть немного разбираюсь в лошадях, то твой Акбакай не хуже скакунов самого хана! Орак согласился, но говорил как-то неуверенно: - Ладно, я приеду, но боюсь, как бы кто-нибудь из них там не напакостил мне... Каптагай-батыр не обратил тогда внимания на опасения друга, но теперь, когда Орак запаздывал по неизвестной причине, батыру вдруг вспомнились его слова. Тяжелое предчувствие стеснило ему грудь. "Почему он говорил о каких-то людях, которые могут сделать пакости?" - думал Каптагай-батыр. Не находя себе места от дум, он решил послать своего джигита к Ораку, пасшему неподалеку табуны. И еще один человек с нетерпением ждал приезда табунщика. От тоже знал, что Орак намерен выпустить в байгу своего замечательного коня. Это была Аккозы, сноха самого хана Абулхаира, вдовствующая супруга султана Шах-Будаха, по которому справлялись сейчас поминки. Вся в черном, сидела она на невысоком холме и с тоской вглядывалась туда, откуда должен был появиться батыр Орак... Нет, ничего греховного, такого, что могло бы давать людям пищу для кривотолков, не было между ними. Все происходило, как часто бывает в степи. Они с детства знали друг друга, но никогда не думали о любви. Потом Аккозы вдруг вознеслась высоко, к подножию ханского трона, и Орак воспринял это спокойно, как неминуемое. Даже и мысли не появилось у него, что все могло бы быть иначе. А потом умер Шах-Будах, высокий супруг Аккозы, и когда несколько дней назад она приехала в ханские табуны выбирать себе скакуна для поминок, то встретила там батыра Орака. И батыр Орак просто, как все делается в степи, сказал ей о своем желании просить ее в жены. Несмотря на бедность, он из хорошего, достойного рода и имеет право на это... - Мне не хочется быть грешной перед богом и запятнать свою честь перед людьми, - ответила она. - Пусть пройдет поминальный пир по моему мужу, и я попрошу у его родителей разрешения на жизнь с тобой. Если согласятся они, то мы соединим свои судьбы по закону... - А если они откажут? - встревоженно спросил Орак-батыр. - Как ни говори, а хан Абулхаир - владыка над половиной мира, и хоть я вольный батыр, но только слуга ему. Согласится ли он отдать тебя простому да еще небогатому батыру? - Какие могут быть у него причины для отказа? - Аккозы нахмурила свои красивые, вразлет брови. - Если откажет... Что же, все равно обручусь с тобой. Никому не дано второе рождение. Клянусь, выйду только за тебя, мой батыр!.. Орак-батыр ощутил такую великую радость, что, казалось, запели все мышцы его могучего тела. Легкость птицы, устремившейся в бездонную глубину неба, почувствовал он. - Каждую минуту своей жизни готов отдать я тебе, моя Аккозы! - сказал он негромко. - И на поминках по твоему бывшему мужу буду я, чтобы не сказали люди, что не уважил я его память. Попытаю заодно счастье свое в байге на выращенном мною коне Акбакае!.. И вот теперь Орак-батыр не приехал на поминки. Это означало, что с ним произошло что-то плохое, потому что мало кто мог бы остановить в пути могучего батыра. Поэтому, уйдя с состязания акынов, одинокая Аккозы стояла сейчас на холме и напряженно вглядывалась в даль. Никто не обратил на это внимания, считая, что тоскует она по усопшему мужу... Вовсе не потому, что невольно обличил чингизидов неосторожный Казтуганжырау, остановил жырау хан Абулхаир. Давным-давно забыли далекую монгольскую родину многочисленные потомки "Потрясателя вселенной". Хан Абулхаир был неглупым человеком и сразу почувствовал то общее настроение, которое умело направляли старый Асан-Кайгы с Котаном-жырау и которое отразил сейчас кипчакский певец Казтуганжырау. Ведь больше всего в своей политике опирался хан на кипчаков, и вдруг их представитель тоже призывает к объединению, но не для завоеваний под мощной рукой хана Абулхаира, а для защиты родины. Это, по существу, и есть путь к самостоятельности казахов, чему так противился хан Абулхаир...

***
Да, они уже начали сближаться друг с другом! И не только джучиды играют в эту игру. По всему видно, что Джаныбек с Кереем нашли общий язык с правителями Моголистана из Джагатаева рода. Это означает, что тылы их всегда будут обеспечены. Не случайно все большее количество аулов откочевывает в пределы Моголистана, к родственникам. Вот почему такое торжество светится в глубине спокойных глаз Джаныбека и Керея... Только в эту минуту, после состязания двух жырау - аргына и кипчака, увидел хан Абулхаир всю глубину разверзшейся перед ним пропасти и понял, что промедление подобно смерти. Каждый день жизни, подаренный противникам, приближает его самого к гибели. Да, они уже и здесь снюхались со всеми его врагами - явными и тайными. Он хорошо знает всех их и терпит, потому что сильному правителю нельзя без врагов. Присутствие их лишь подчеркивает его могущество и пренебрежение к ним. Но когда они сплачиваются вместе, да еще льнут к соседям, необходимо действовать решительно и беспощадно! Вон они стоят, держась поближе друг к другу, - разноплеменные степные батыры. Много их, как из гранита вылиты они, и не напрасно, словно невзначай, поглядывает в их сторону султан Джаныбек... Нужно опередить их! Хан Абулхаир с вплотную вставшими телохранителями направился было в юрту своей четвертой жены Рабиа-султанбегим. Но тут к нему обратился старец Асан-Кайгы. Продолжая сидеть на почетной подушке главного судьи состязания, он в наступившей тишине проговорил в сторону хана:
Гусь, озерный баловень, Не оценит прелестей пустыни, А дрофа, влюбленная в пустыню, Пусти ее на озеро, Умрет от тоски!..
Это было мудро высказанное недовольство пренебрежением хана к любимому людьми состязанию. Хан Абулхаир вынужден был задержаться, но, так как не прямо к нему обращался вещий певец, он тоже не стал отвечать прямо, а только озабоченно посмотрел на солнце. - Все мы очень истосковались по хорошему рассказу о своих предках, мой повелитель-хан, - сказал ему тогда Асан-Кайгы. - Редко стали собираться мы на такие состязания. Если для тебя обязательна сегодняшняя полуденная молитва, то позволь нам остаться и насладиться высоким искусством... Хан Абулхаир был в затруднении. С одной стороны, необходимо было спешить, и в юрте жены его ждал уже главный везир Бахты-ходжа, с которым он советовался по всем вопросам. С другой стороны, этот белобородый старец пользовался в степи такой любовью, что высказанное к нему неуважение может кончиться плачевно для любого правителя. Ведь это он уложил когда-то на обе лопатки самого жестокого из всех золотоордынских ханов Бердибека одной лишь строфой, вошедшей в легенду:
Я узнал тебя по грозному челу, Бердибек-хан!.. Куда спешишь со своим караваном? На Едиле хочешь разбить свои юрты?.. В слезах человеческих плаваешь, Но нигде не спасешься... Тебя, отцеубийцу, Какая же земля посмеет укрыть?!
Молча стоял хан Абулхаир перед старцем, размышляя, как ему поступить. Чтото зловещее прочитал Асан-Кайгы в глазах Абулхаира. Он вдруг приподнялся с подушки, впившись взглядом в ханское лицо, и тот впервые в жизни отвел глаза в сторону. Люди вокруг замерли. - Так вот почему ты остановил песню жырау... - тихо сказал провидец АсанКайгы. - Кровавый намаз задумал ты совершить, мой повелитель-хан!.. И вдруг словно прорвала плотину разума лавина гневных слов, уже не мог сдержать ее великий Асан-Кайгы. Все, что копилось в душах людей все эти годы, бросил он в лицо надменному хану:

Даже хан, отрекшийся от справедливости, Не будет удостоен могилы! Ребра мои готовы разойтись, И близка моя смерть... Так разгони же мою тоску, хан, И не торопись замаливать грехи! Самый большой из них хочешь совершить: Поджечь родной дом!.. На две части желаешь рассечь Единый живой плод. Горькое одиночество ждет того, Кто уже не верит друзьям... Забыл ты родную степь, И болит душа старого певца-жырау... Не вноси же раздоры и братоубийство В единую семью!.. Кривые пути, мой хан, Ведут во мрак... От тебя зависит сейчас, Быть светлой заре или черной буре!
Что было делать хану?.. Сможет ли он заделать пролом в плотине, который сам сотворил? А в нее бьет уже всесокрушающая дикая волна истории, и не сегодня-завтра плотина разлетится в щепки!.. Единственное, что можно сейчас предпринять, это позаботиться о том, чтобы не быть смытым первой же волной. Нужно немедленно найти способ выбраться на берег из беспощадного ревущего потока. Как ответить на слова старца, сказанные прямо в лицо и выражающие скрытые думы всех этих людей, которые расселись от самого ханского холма до горизонта и ждут?.. Он так и не успел что-либо придумать, как раздался чей-то взволнованный голос: - Кто это?.. Да минует беда нашу Орду!.. В те жестокие времена непрерывных междоусобных войн и стремительных набегов даже хан не мог быть огражден от неожиданного нападения врагов. Сплошь и рядом, пользуясь отсутствием правителя с войском, какие-нибудь беспокойные соседи, а то и просто крупные шайки разбойников нападали на оставшуюся ставкуорду и грабили все, что могли увезти. Вот почему все устремили встревоженные взоры в сторону, куда указывал закричавший джигит. Вдали показался мчавшийся карьером всадник с подсменным конем в поводу. Сразу тревожной стала голубовато-зеленая степь. Всадник подскакал к самому хану Абулхаиру, спрыгнул с коня, подбежал и упал лицом к земле. Только потом он поднял голову и заговорил быстро, взволнованно: - Мой повелитель-хан, вот мой язык - отрежьте его, вот моя голова - рубите ее с плеч!.. Виноват я сам, потому что не углядел. Батыр Саян, который содержался под стражей, бежал вместе с двумя сторожившими его пасбанами... Это был тот самый Осман-ходжа, которому накануне хан приказал охранять подсудимого как зеницу ока. Хан Абулхаир проглотил наконец подступивший к самому горлу комок: - А кто охранял его? - Джигиты из рода аргын, мой повелитель-хан! Кобланды-батыр гневно передернул плечами. Ухватившись за рукоять кинжала, он мрачно посмотрел на Акжол-бия. Но тот стоял как ни в чем не бывало, даже не посмотрел на своего врага, лишь поправил кривую саблю, висевшую у пояса. Хан Абулхаир смотрел на них. Асан-Кайгы перевел взгляд с кинжала Кобландыбатыра на саблю Акжол-бия. И все люди смотрели на них... И в этот миг, словно сбывалось страшное пророчество вещего Асана-Кайгы, раздался гром, и показалось, что сама земля раскололась надвое. Ясную лазурь неба стали быстро заволакивать черные тучи. Огненные стрелы полыхали в них без перерыва, и трава пригнулась в степи, будто умоляя небо о спасении. Обеспокоенно взглянув в сторону летящей к ним бури, хан Абулхаир молча двинулся к юрте Рабиа-султан-бегим. За ним потянулась свита. Даже не посмотрел он на остающегося Асана-Кайгы и других жырау, которые с непокрытыми головами ждали бурю. - Сегодняшний пир был пиром печали... - сказал Асан-Кайгы. - Да увенчается все это благополучным исходом! Люди подняли руки к небу.

IV
На южном склоне гор Улытау, в самом сердце степи Дешт-и-Кипчак, стоял город Орда-Базар, ставка хана Абулхаира. Если не считать не очень высоких гор Улытау и Кичитау, то и на юг, и на север, и на запад, и на восток расстилалась безбрежная степь, в которой обитали одни лишь куланы да дикие олени. Ближайшим городом на юге был Туркестан, который степняки называли по-древнему Яссы, а на севере - Тумен (Тюмень), названный еще с дальних времен Тарой. Не менее десяти суток надо было скакать до ближайшего из них... Орда-Базар некогда служил сборным пунктом бесчисленных войск Батыя перед походом на запад. Словно муравьи, сползались тумены со всех концов степи и сокрушительным потоком устремлялись туда, где закатывалось кровавое солнце. Вокруг же расстилалась зеленая степь с сочными луговыми травами, и могли прокормиться там сотни тысяч лошадей одновременно. До сих пор посреди этого степного рая высятся холмы, под которыми "Батыев курган"... Только потому, что была здесь ханская ставка, называли Орда-Базар городом. Не было здесь присущих настоящим городам улиц и площадей, да и строений было немного. Поскольку хан Абулхаир правил в основном кочевыми и полукочевыми народами, он не решался окончательно оставить степь и перебраться в какой-нибудь из знаменитых древних городов Мавераннахра. Ханская орда, состоявшая из пяти больших аулов, не нарушая вековые традиции, все лето кочевала в степи Дешт-и-Кипчаки и лишь к осени переезжала в Орду-Базар. А летом она доходила до рек Жем и Уил на западе и до Тобола, Ишима и Нуры на востоке. Не раз разбивал свои белые юрты хан Абулхаир на песчаном берегу Сейхун, а на следующее лето их видели уже у Голубого моря - Балхаша. Выезд ханских аулов не зависел от одной лишь погоды, как у обычных кочевников. Каждую весну собирался ханский совет и решал, где и когда более всего необходимого этим летом присутствие хана с его войском. В одном месте необходимо было сделаться сватом какого-нибудь влиятельного султана, чтобы обеспечить себе его поддержку; в другом - ханские юрты разбивались в ближайшем соседстве с тем родом, который внушал опасения хану. В одну прекрасную ночь все аулы этого рода оказывались разгромленными "до последних копыт", как говорят в степи. Так что пути хана на джайляу были неисповедимы, и знали о них лишь самые доверенные люди... Видимо, поэтому не стал Орда-Базар крупным городом вроде Самарканда, Бухары или Герата. Всего около двухсот каменных и глинобитных домов насчитывалось здесь, а вокруг были бесчисленные юрты и шатры, которые появлялись и исчезали в одну ночь. В центре стояло несколько небольших дворцов, изваянных лучшими зодчими Востока из знаменитого красного кирпича, который не боится времени, а венчала все белокаменная мечеть с золотым полумесяцем, могущая соперничать с лучшими мечетями Стамбула и Багдада. Неуловимым рисунком каменных кружев, отражавших древнюю степную вышивку, отличалась она от воздвигнутой Хромым Тимуром в Туркестане известной мечети над гробницей шейха Ходжи-Ахмеда-Ясави. Не было такого рисунка и в мечети, построенной Узбек-ханом в Крыму, неподалеку от Феодосии. Но никто не знал имени великого народного умельца, выткавшего это каменное чудо... А скорее всего потому не разрастался Орда-Базар, что хотел хан Абулхаир перенести свою столицу по примеру победоносных предков в один из завоеванных городов. Но пока он не решался сделать это, чтобы не оставить без присмотра степь. Кроме того, у него была тайная надежда, что раздоры и противодействия в степи постепенно ослабнут, мятежные султаны будут подавлены, и он передаст власть над казахами одному из своих подросших сыновей, а сам раз и навсегда переедет в Отрар или Сыгнак. И станет тогда степь Дешт-и-Кипчаки надежной опорой его огромной империи, поставляющей храбрых и преданных воинов... После неожиданно прошедшего урагана целую неделю лил необычный слепой дождь. Не дожидаясь окончания поминок по сыну, хан Абулхаир возвратился в Орда-Базар, и вместе с ним переехали поближе к столице знатные люди родов кипчак и аргын, а также султаны-чингизиды других казахских родов и племен. Полный мрачных мыслей, вернулся в ставку хан Абулхаир, и в глазах его сверкали молнии. Еще пуще помрачнел он, когда узнал подробности побега батыра Саяна. Все приближенные знали, что назревает что-то страшное. И многие удивились бы, узнав, что вовсе не бегство батыра Саяна послужило причиной гнева хана Абулхаира... Для степняка нет ничего важнее конских скачек и состязаний. Вся степная политика зиждется порой на них, и малейшее отклонение от правил имеет глубокий смысл. Годами потом обсуждаются те или иные перипетии скачек, высказываются прогнозы на будущее. И вот сейчас хорошо обдуманное предприятие грозило рухнуть из-за какого-то голоштанного батыра, промышляющего лошадьми и охотой, как изголодавшийся волк. В самом начале приготовлений к поминкам пошли слухи в народе, что батыртабунщик Орак, выпасающий ханские табуны, намерен пустить в ханскую байгу своего скакуна Акбакая. Родовитые и богатые люди принимали участие у придворных конных играх и состязаниях, а здесь речь шла о человеке, который так или иначе является простым слугой хана. Знать со всей степи Дешт-и-Кипчак собралась на поминки по ханскому сыну. Как мог осмелиться какой-то Орак соваться сюда со своим единственным конем! Хуже всего, что хану сообщили все сведения об этом коне по кличке Акбакай. Будто бы быстрее ветра конь Акбакай и не устоит против него ни одна из ханских чистопородных лошадей... Вся степь будет смеяться над ханом Абулхаиром, если победит на скачках этот Орак на своем Белоногом. Чернь станет ликовать, втаптывая в песок влияние ханской власти. Для них это будет именно победой!.. А самое главное, что хан Абулхаир сам неплохо знал качества коня по кличке Акбакай. У хана была, что называется, "лошадиная" память, и он не мог забыть происшедшего два года назад случая. Лично объезжая своего любимца Тарланкока, хан Абулхаир поехал как-то в свои табуны. Там все ловили одичавшего коня, принадлежавшего табунщику Ораку, но уже трое суток никто не мог его догнать. В пылу азарта хан сначала сам пустился за ним на своем Тарланкоке, а потом отдал своего коня лучшему наезднику. Взяв в руки курук для ловли диких коней, ханский наездник ринулся на белоногого коня, который пасся теперь в стороне от табунов. Не тут-то было!.. Как только раздался топот копыт приближающегося Тарланкока, дикий Акбакай навострил уши и в один миг исчез в степной дымке. Словно ветер, гнался за ним не имеющий ни капли жира, специально тренированный ханский скакун, а уставший от непрерывной трехдневной погони Акбакай легко и свободно уходил от него. Едва удалось тогда заарканить коня... Сейчас этому Акбакаю должно быть семь лет. Это тот возраст, когда у коня полностью отрастает хвост и грива и он становится наиболее выносливым и резвым. Орак-батыр тогда скромно стоял в стороне, но теперь он бросил вызов самому хану!.. И еще одну, совсем уж невероятную весть услышал от верных людей хан Абулхаир, повелитель половины мира. Оракбатыр, не имеющий даже белой юрты, достойной настоящего человека, сблизился с ханской вдовой снохой красавицей Аккозы и намеревается сразу после поминок соединить с ней свою судьбу. Сама Аккозы дала уже согласие на это неслыханное дело!.. Хан Абулхаир накануне праздника вызвал к себе верного везира Бахты-ходжу. К вечеру семеро закутанных в темные халаты людей уже маячили на дороге, по которой должен был приехать на состязания Орак-батыр...

***
Ночью застали они врасплох не ожидавшего нападения батыра Орака. Не дав даже крикнуть, навалились они все разом, заткнули ему рот кляпом, связали по рукам и ногам. Тут же стоял привязанный к колышку Акбакай. Ханские слуги привязали беспомощного батыра к хвосту Акбакая и принялись нахлестывать коня плетью. Обезумевший конь загремел по такыру стальными копытами. Наутро было доложено хану Абулхаиру, что батыр Орак закончил свой земной путь... "Бахвальство - источник твоих бед, глупый батыр, - подумал хан, услышав о смерти Орака. - Ханская сноха не для грязной черни!" Но земля слухом полнится, а особенно далеко видно и слышно в степи. Сразу по возвращении с поминок узнала Аккозы о том, что случилось с Орак-батыром. Несмотря на полыхающий в груди огонь, она не показала и вида, что ей известно об этом страшном деле. Лишь тяжкая боль осталась в сердце и не давала ей дышать. Боясь, как бы она не выкинула еще чего-нибудь, хан послал к ней своего человека, чтобы тот передал ей следующее: - И бог, и мы благодарны ей за то мужество, с которым дожидалась она конца траура, ничем не осквернив память нашего дорогого сына. Она еще молода, и нам не хочется, чтобы она оставалась одинокой всю остальную жизнь. Пусть поэтому выходит замуж. Младший брат по закону является преемником старшего. Хоть и скончался безвременно наш любимый сын Шах-Будах, но у нас, слава аллаху, есть еще десять сыновей, и каждый из них способен удовлетворить чувства женщины. Даю ей право выбора, к кому прийти в дом... - Хорошо, я подумаю и через три дня сама дам ответ моему повелителю-хану! - сказала Аккозы. Через три дня Абулхаир пригласил к себе видных придворных, биев и батыров. В их присутствии он лично обратился с тем же вопросом к Аккозы: - Дорогая и уважаемая нами сноха, ты, по-видимому, уже успела прийти к какому-то решению. Теперь сообщи нам его, чтобы мы могли готовиться к веселому тою! Все десять сыновей стояли тут же, с нетерпеливым ожиданием уставившись на красавицу вдову. Взгляды у них были заискивающие, а глаза поблескивали, как смазанные маслом. Она безучастно посмотрела в их сторону и слегка улыбнулась: - Словно булатные кинжалы, все десять ваших сыновей и моих братьев, мой повелитель-хан. Они один достойнее другого, и мне невозможно выбирать между ними. Поэтому, мой хан, у меня к вам есть небольшая просьба... - Говори! - разрешил удивленный хан. - Скажу... Но вы должны по обычаю обещать, что выполните мою просьбу! Хан задумался. Такой обычай действительно существовал в степи. - Я думаю, что наша сноха сама не станет просить о том, что может лечь черным пятном на шанрак рода шейбанидов... Даю тебе слово, что исполню твою просьбу, если не противоестественна она! - Нет, это не осквернит ничью честь, а, наоборот, приумножит славу ханского рода... - В таком случае послушаем... - Хан облегченно вздохнул. - Говори! - Мне хочется поклясться вам на Коране! - воскликнула Аккозы и выхватила из-за пазухи маленькую книгу в черном переплете. - Вот мой Коран, хан-отец. Вознося над головой эту божью книгу, клянусь вам и всем находящимся здесь остаться навеки вдовой! Хан гневно вскинул голову, и Аккозы упала на колени: - Умоляю вас, хан-отец, не заставляйте меня нарушить этот обет, чтобы не заслужить мое проклятие!.. Хан Абулхаир сразу же догадался, что ей известна тайна смерти батыра Орака. В страшном гневе он решил было нарушить клятву и самолично выбрать ей мужа из своих десяти сыновей. Его взбесило то, что Аккозы променяла всех их на какого-то жалкого табунщика. Но такое его поспешное решение принесло бы бесчестие ханскому дому. Пришлось взять себя в руки. - Я исполню твое желание, сноха!.. Он проговорил это, не поднимая головы, и все поняли, каких усилий стоило ему сказать это. Аккозы вскочила с колен, и глаза ее сверкнули. Дав клятву, она не знала, что Орак-батыр остался жив!..

***
Чудо спасло несчастного батыра. Акбакай несся по ночной степи, с ужасом ощущая на хвосте прицепившееся чудовище. Голова, спина, плечи батыра колотились о землю, казалось, конец был уже неминуем... Но Акбакай влетел вдруг с разбегу в степное озеро. Волочившееся за ним тело батыра зацепилось за прибрежную корягу, а конь застрял в тине и не мог выбраться. Наутро пригнавшие на водопой лошадей табунщики нашли полуживого батыра и вытащили его на сушу. Лицо его было страшно изуродовано, глаз вытек, а сам он едва дышал. Поняв, по чьему приказу совершено это дело, друзьятабунщики тайно увезли товарища в одну из многочисленных пещер в горах Улытау, где он поправился и окреп... Лишь пять лет спустя узнал хан Абулхаир об исцелении Орака. Некий одноглазый отчаянный батыр возглавил отряд казахской голытьбы, который нападал только на ханские караваны и угонял одни лишь ханские табуны и табуны богатеев, жестоко обидевших бедных людей. Как огня боялись батыра ханские слуги, а вскоре Абулхаиру сообщили его имя... Но в те дни хан еще не подозревал, что жив Орак-батыр, и поэтому смирился с клятвой снохи. Десять взрослых своих сыновей, родившихся от трех первых жен и от жены-наложницы, не променял бы хан на одного своего любимца Суюнчика, родившегося от Рабиа-султан-бегим, дочери Улугбека. А всю любовь к покойному первенцу Шах-Будаху хан перенес на оставшихся после него двух своих внуков. Судьба и личная жизнь других сыновей мало интересовали хана Абулхаира. Свой гнев на Аккозы хан отчасти умерил именно из-за любви к внукам, особенно к старшему из них - МуххамедуШейбани. В мальчике уже чувствовался будущий властитель-чингизид, и деду было приятно узнавать, что тот не знает пощады ни к слугам, ни к сверстникам. Даже змея любит своих детенышей и желает им добра, так что не стоило из-за минутного гнева на мать причинять боль детям...
***
Все чаще и чаще думал о будущем хан Абулхаир. Всякий раз он мысленно взвешивал достоинства и недостатки своих вероятных наследников. Опорой созданной им великой Орды должны они стать, а для этого нужно обладать всеми качествами правителя. Хорошие, здоровые задатки для этого у Суюнчика. Все необходимое унаследовал он от своего прапрадеда по матери - грозного Тимура, да и от него, хана Абулхаира - потомка самого Чингисхана, взял вторую половину характера. Меньше всего слушается сердца и внук Мухаммед-Шейбани. Жизнь с каждым днем подтверждает правильность негласного выбора хана Абулхаира. Кто лучше отца и деда разглядит в сыновьях и внуках настоящих львов и барсов!.. Но пока далеко им до трона. По закону вслед за Шах-Будахом отцовский трон наследует следующий сын Шах-Хайдар. Будут ли сыновья считаться с волей отца? Не придется ли ему самому отрезвлять их головы? Да и по полному холодной ненависти взгляду, который бросил на маленького Мухаммеда-Шейбани Бурундук, сын султана Керея, было понятно, какие испытания ждут его на пути к трону. "Сможет ли выдержать все это МухаммедШейбани? - думал хан. - У него чрезмерно горячая кровь, а это порой вредит..." Прежде чем позвать из гнезда птенцов в первый полет, старый орел должен позаботиться о предотвращении опасностей, которые подстерегают их рядом с гнездом. Если водятся там змеи, орлица ни за что не даст вылететь орлятам, пока змеи не будут уничтожены. Так же и у правителей. Трудно забыть зловещие искры в глазах квадратного Бурундука. Вот оно - змеиное потомство Урус-хана, которое необходимо выкорчевать с корнем, прежде чем выпустить в полет своих птенцов! Если хочешь, чтобы внук не был смят при первом же взмахе крыльев, не должен оставаться в живых не только султан Керей, но и его отродье!.. Еще больше опасностей на пути у Суюнчика. Со всех сторон будут угрожать враги его любимому сыну, даже от братьев нечего ему ждать пощады!

***
Хан Абулхаир вскочил с места и заходил по мягкому ковру. Снова вдруг вспомнилось лицо бежавшего батыра Саяна. Теперь, когда бы ни вспоминал он о сыне, невольно всплывает в памяти это проклятое лицо. Взрыв ревности к Рабиа-султанбегим, любимой супруге, искажает черты Абулхаира. Его никто не видит, но все равно он берет себя в руки. Лицо делается бесстрастным и спокойным, как обычно... Еще одна забота гложет хана Абулхаира. В позапрошлом году привел он из похода в прикаспийские степи трех гнедых пятилеток туркменской породы, изумляющих своей красотой и статью. О таких сильных поджарых лошадях говорят обычно, что они могут проскочить через золотое обручальное кольцо. При дележке трофеев он великодушно подарил всех троих коней своей любимой жене Рабиа-султан-бегим. "При перекочевке ты сядешь верхом на них вместе с двумя сыновьями, как и положено правнучке незабвенного Тимура!" - сказал он ей. Несмотря на то что он когда-то взял стольный город Тимура, воевал с его потомками и насильно женился на его правнучке, хан Абулхаир чтил память великого властителя, перед которым дрожала когда-то вся Азия. И на Рабиа-султанбегим женился он отчасти из уважения к Тимуровой крови, хоть многие его приверженцы и все жены были против этого... Кони теперь стали семилетками, и хану захотелось включить их в соревнования. Накануне поминок он обратился к Рабиасултан-бегим:
- Ханум, приведите трех наших гнедых на поминки. Мне хочется пустить их вместе с Тарланкоком... Семнадцатилетней девушкой выглядела четвертая жена хана, хоть было ей уже больше тридцати лет от роду. Она взглянула на хана из-под густых ресниц каким-то особенным, присущим лишь ей одной взглядом и ответила: - Не нужно этого делать, дорогой мой хан. Это такие замечательные кони, что все они придут первыми. Вот было бы смешно, если бы так получилось. Весь интерес бы у людей пропал... А кроме того, невозможно сейчас выставить их на скачки. Средний гнедой захромал, его вчера смотрел костоправ Кабылбай. Две же другие лошади тоже не смогут бежать, потому то приучены быть вместе, как лебеди... - Что же, ничего не поделаешь! - согласился с ней хан. В ту же ночь молодой батыр Саян вместе с приставленными к нему двумя аргынами бежал на этих лошадях куда-то к Сыгнаку. По степи, как водится, пополз распространяемый недругами слух: "Каков счастливец этот Саян-батыр!.. Не только успел попользоваться молодой ханшей, но и трех его лучших скакунов угнал... Ловко обесчестил он нашего хана!" Слухи, конечно, передавались шепотом. Но, как говорится, самый тихий шепот услышит бог, а что известно богу, то передаст он людям. Само собой разумеется, слух быстро достиг ханских ушей. Да и сам Абулхаир уже заподозрил неладное... Вспоминая об этом, хан Абулхаир в бессилии стискивал кулаки и готов был растоптать весь мир. Но благоразумие брало верх, и он опускал руки с колокольчиком, которым хотел уже вызвать палача. Через везира Бахты-ходжу он выяснил, что ханский коновал Кабылбай канануне не осматривал его гнедых лошадей. По всему получалось, что Рабиа-султан-бегим для чего-то лгала ему. А для чего - всему миру известно, кроме обманутого мужа. Интересно и то, что вначале коновал подтвердил слова ханум, и лишь ученики его рассказали, что Кабылбая в то время не было в городе. После этого и сам он признался во всем. По-видимому, ханум подкупила его или обещала одарить. Хану и в голову не могло прийти, что его верный везир мог все переиначить или что ученики могли в своих интересах оговорить коновала Кабылбая... Как бы то ни было, все это раскаленным железом жгло душу хана Абулхаира. Он уже нисколько не сомневался в измене жены. Из любви к красавцу Саян-батыру пошла она на все: подкупил стражу, обеспечила лучшими ханскими лошадьми, лгала и выкручивалась перед мужем. И все же хан простил бы ей все, как прощал до сих пор, если бы не одно обстоятельство, которое начало проясняться при расследовании побега Саян-батыра. По донесению Бахты-ходжи получалось, что именно Рабиа-султан-бегим настояла, чтобы охрану Саян-батыра поручили джигитам из рода аргын. Это означало, что она уже снюхалась каким-то образом с мятежными аргынскими султанами Джаныбеком и Кереем!.. Что же, когда все подтвердится окончательно, рука его не дрогнет. Он отомстит так, что черное пятно позора ляжет на всех тимуридов. Если они потомки Железного Хромца, то он - чингизид и докажет им, чья честь дороже!.. Что может быть позорней для жены, чем якшаться с кровными врагами своего мужа!.. Такого обвинения достаточно, чтобы лишить жизни любимую женщину, потому что во всех преданиях клеймятся такие жены. И надо придумать для нее такую казнь, какой еще не применял никто. Пусть в веках останется рассказ о ханской мести, тогда все забудут другие, позорные для него слухи, которые гуляют сейчас по степи Дешт-и-Кипчак... Чернее тучи ходил хан Абулхаир по ковру и придумывал казнь для своей прекрасной жены. Самое же любопытное заключалось в том, что достойная Рабиа-султан-бегим, скорее дочь своего великого отца - ученого Улугбека, чем правнучка жестокого Тимура, и в мыслях не совершала всего того, в чем подозревал ее державный супруг...

***
Верно было то, что просила она у хана место аталыка для молодого батыра Саяна, верно и то, что именно она помогла ему бежать, но сделано все это было совсем из других побуждений. Их трудно было понять везиру Бахты-ходже или ослепленному неправедным гневом хану Абулхаиру. А хан, сколько ни думал, не мог придумать ничего лучшего, чем отрубить голову неверной жене. Особая прелесть этой казни для него состояла в том, что сделано это будет по закону, установленному ее же прадедом Тимуром, - поистине ханская месть. Абулхаир даже позволил себе улыбнуться, подумав об этом... Из всех законов, установленных на казахской земле завоевателями, самым страшным и жестоким после чингисхановских был "Свод законов о преступниках", составленный Тимуром. А среди статей этого свода выделялась статья "О наказаниях для детей, преступных перед матерью, и для матерей, преступных перед своими детьми" Дети сами должны были выбирать род казни для своей матери. Что можно было придумать более изощреннее по своей жестокости? Еще чудовищнее выглядело такое наказание, если мать ни в чем не виновата перед детьми, а наказывают ее изза козней и клеветы. "Если мой Суюнчик убедится в виновности своей матери, то он, не задумываясь, приговорит ее к смерти! - размышлял Абулхаир. - И пусть он первый бросит камень... Да, да, пусть древняя казнь постигнет беспутную жену!.. Камнями пусть забросают ее. Вслед за сыном начнет метать в нее камни охочий до этого импрам. Толпе тоже понравится, что хан применяет по отношению к собственной жене освященную веками казнь!.. Это будет достойная месть! На всех тимуридов ляжет несмываемый позор за то, что воспитали такую бесчестную дочь. Но ведь и мой Суюнчик отчасти тимурид! Ну и пусть. Даже если правда все о Рабиасултан-бегим и нет в сыне моей крови, дело не в этом. Главное, что прекратится влияние на него опозоренных родственников со стороны матери, и он как мой сын будет управлять моей Ордой. Конечно, если это будет угодно богу!.." Но нет сомнений быть не может, что Суюнчик - его кровный сын. Ему это, в конце концов, известно точнее, чем всем болтунам, вместе взятым. И не потому погибнет Рабиа-султан-бегим, что плотски изменила мужу. Жила бы она и здравствовала, если бы не заглядывалась в сторону аргынских султанов. Жена обязана быть частью мужа в его ненависти к врагам. И чтобы сохранить потомство Шейбани на троне хана Узбека, следует быть беспощадным. Жертвуют ушами, чтобы сохранить голову!.. "А что, если не захочет приговорить родную мать к смерти мой сын Суюнчик?.. Но имеется ведь и другой сын - Кушкинчик... Нет, именно по приговору Суюнчика, которого она любит сильнее, встретится она со смертью. И я его люблю сильнее первого сына. Так будет ей тяжелее, а мне приятней. К тому же больше будет влияния у Суюнчика, когда займет он престол. Во что бы то ни стало следует склонить его к вынесению смертного приговора матери. Семя Чингисхана и Хромого Тимура в нем, и не должен он с юных лет знать, что такое жалость. В этом и заключается вся мудрость управления слабыми людьми!.." Звякнул серебряный колокольчик, и вошел сам великий везир Бахты-ходжа. Склонившись, доложил он, что виновный в побеге батыра Саяна Оспан-ходжа содержится в застенке в ожидании решения хана... Абулхаир показал глазами везиру на место возле себя, и глаза Бахты-ходжи сверкнули. Так всегда было, когда хан приходил к какому-то важному решению. Наклонившись к самому уху везиря, Абулхаир прошептал несколько слов. Со стороны могло показаться, что не хан с везиром, а два разбойника затевают очередной грабеж. Но, видимо, у хана были основания даже в своем дворце разговаривать таким образом. Везир Бахты-ходжа покрылся вдруг мертвенной бледностью. Он не расслышал всего сказанного ханом, но был он настоящий везир и догадался об остальном по движению губ и блеску ханских глаз. - Слушаюсь... слушаюсь, мой повелитель-хан! - зашептал он в ответ. - Все будет исполнено так, как вы приказываете... На миг мелькнуло перед везиром окровавленное лицо забрасываемой камнями Рабиа-султан-бегим, ее красивое, распятое на земле тело. Радостно дрогнуло его сердце. Ибо, как все незначительные люди, остро ненавидел Бахты-ходжа все из ряда вон выходящее, в том числе и красоту. Вдобавок ко всему эта Рабиа-султан-бегим отговаривала хана от назначения Бахтыходжи главным везиром. "Каково тебе будет теперь, моя красавица!.. Уж я все сделаю, чтобы долго не умирала ты. Всю чашу до дна выпьешь ты у меня, а на дне ее будет смерть и вечный позор!.." - Как убедить сына в смертном грехе матери? - едва слышно спросил хан Абулхаир. - Лишь после того как уверится он до конца, следует вынести его к людям! - Ваше желание для меня превыше всего, мой повелитель-хан! - Везир Бахтыходжа склонился до самого ковра. - Возможное и невозможное сделаю я для этого. Но вы не все еще сказали мне... - Что я не сказал тебе? Хан подозрительно посмотрел на своего везира. Тот качнул головой и опять приблизил ее к ханскому уху: - Как поступить нам с Акжол-бием?.. Он ведь тоже повинен в бегстве своего батыра. И не только он. Все аргынские султаны так или иначе виновны в этом... Да, он был хорошим слугой, этот Бахты-ходжа, и все до конца умел прочитать в мыслях своего хозяина. Жажда мести по отношению к любимой жене на какое-то время вытеснила из головы хана другие дела, и он вначале недоуменно посмотрел на своего советника. И вдруг страшное подозрение озарило его ум. Хан Абулхаир внимательно слушал все, что говорил хитроумный везир, а в душе уже скрутилась пружиной готовая к прыжку змея... Но и Бахты-ходжа вдруг почувствовал, что где-то совершил промах. Не надо было, пожалуй, так прямо называть имя своего врага Акжол-бия. Тот, как и Рабиа-султан-бегим, отговаривал хана назначать его везиром. Хан может связать все это воедино и насторожиться. А ему сейчас необходимо полное доверие хана... Хан Абулхаир действительно насторожился. "Может быть, зря я доверил решение судьбы Рабиа-султан-бегим этому сладкоголосому слуге? - подумал он. - Он ненавидит ее и Акжол-бия и может перегнуть в чем-либо. Между тем в таком важном деле нужны разум и хладнокровие..." А сжатая в упругий комок змея в ханской груди так и не разжималась. И было это вовсе не потому, что лишнее сказал его верный везир. Просто слишком преданным показался он хану, а все, что делается сверх меры, обычно вызывает подозрение. Теперь эта змея изо дня в день будет напоминать о себе, пока не вопьется однажды в визира Бахты-ходжу. Виновен он или нет, не будет иметь значения. Такова судьба всех таких людей... "В самом деле, как же решить судьбу Акжол-бия? - размышлял между тем хан. - Несомненно, что он содействовал бегству этого батыра. Верно и то, что в последнее время он приблизился к моей четвертой жене, и цель мне известна. Паутину ткут вокруг меня денно и нощно: одни знают, для чего, другие по глупости или из присущей людям подлости. Так или иначе, все они виновны, и пора уже рвать сотканные нити, пока не запутался в них! Вот и решение судьбы Акжол-бия! Справиться с ним тем или иным способом, и сразу будут вырваны зубы у всех аргынских султанов. А потом уже нетрудно будет добраться и до их собственной шкуры!" Опять на миг возник перед глазами злобный взгляд квадратного Бурундука, брошенный на его внука... "Мы - султаны и ханы рода Джучи - во всем похожи друг на друга, как овечьи косточки-асыки из детской игры. Разве сам я пощадил когонибудь из джучидов на пути к ханской белой кошме? И Бурундук когда-нибудь поступит так же. За ним стоят аргыны, которых хочу обезглавить... Трава, вырванная с корнем, не зазеленеет больше никогда. Стебельками тут не обойдешься. Если взяться корчевать, то нужно будет довести дело до конца. Раз не хочешь, чтобы распалась твоя Орда и возникла на развалинах ее новая - Белая Орда, то никого не придется жалеть. Акжол-бий готов выполнять приказы Джаныбека с Кереем, значит, смерть ему! Женщина чересчур благоволит к аргынским султанам, значит, смерть ей! А если тебя, мой везир, я подозреваю сейчас в чем-либо, то счастье твое, что не в тайной приверженности к аргынским заговорщикам. Пока что ты мой верный пес в охоте на них. С твоими делами мы еще разберемся!.." Только в последний момент мелькнул в голове хана образ человека, наступившего спящей змее на хвост. В таком случае змея сразу просыпается, и укус ее смертелен, так как накопился в ней яд за время спячки. Кто знает, сколько яду накопилось в этом Акжол-бие и не выпустит ли он его сразу весь, попав зубами в незащищенное место... Все нужно делать по очереди... - Раньше выполни все необходимое в отношении женщины! - холодно сказал он. - Судьбу Акжол-бия мы решим потом. - Слушаюсь, мой повелитель-хан!.. Он вышел, пятясь назад и пригнувшись больше обычного. Хан Абулхаир проводил его задумчивым взглядом. То, что везир старается быть особенно раболепным, снова насторожило его. Бахты-ходжа опять вдруг возник на пороге: - О мой повелитель-хан, там вас желает видеть великий воин каракипчак Кобланды-батыр! Он хочет поклониться вам... - Хорошо, пусть войдет! Абулхаир взмахнул ладонью перед лицом, словно отгонял назойливые мысли, которые ползли со всех сторон и набрасывались на него, как собаки на случайно попавшего в ночной аул путника. Отогнал одних, тут же набегает новая свора - еще злее и свирепей... Сейчас на смену заботам об аргынских султанах и неверной жене явились вдруг непрошеные мысли о правителе Самарканда - султане Абдусаиде, дальнем родственнике. Всем обязан ему султан Абдусаид, но только на днях, не спросив даже совета, выступил он в очередной поход, чтобы закончить завоевание Хорасана, Мазандерана и других областей Ирана. Если успешно завершит он этот поход, то усилится и первым делом постарается перерезать аркан, на котором хочет держать его хан Абулхаир. Нет, нельзя допустить этого. Султан Абдусаид сам поторопил события. Придется уже сейчас вмешиваться, чтобы передать власть над Самаркандом одному из отпрысков Тимура. Так будет спокойнее. А голова султана Абдусаида как раз созрела для топора... Вслед за этим мысли хана Абулхаира перебросились на Моголистан. Иса Бугахан, правящий там, не очень обрадуется предстоящей расправе с аргынскими султанами и Акжол-бием. Он давно уже заодно с Джаныбеком и Кереем. Ох как нужен тут хороший курук с крепкой петлей на конце, чтобы отвести этого моголистанского владыку на положенное ему место в конюшне... Рано или поздно, но столкновение с ним неизбежно. Может быть, уже пора начинать поход против него? Там горы и снег, в Моголистане. Выдержит ли здоровье?.. Знаменитый лекарь-дервиш Абдразак Нахчивани, предки которого были вывезены с Кавказа в качестве рабов Хромым Тимуром и приняли мусульманство, только вчера осматривал его. "О великий хан, соль оседает в ваших костях, - сказал он. - Поменьше надо ездить вам и побольше сидеть в горячих ключах, которые есть в Мавераннахре". Можно ли пренебрегать своим здоровьем? Недостаточно опытны еще его наследники. К тому же когда умрешь, то три шага в длину будет твоя могила. Стоит ли беспокоиться при жизни, воевать, строить государство, казнить? Ему вспомнилась притча Чингисхана. "Потрясателю вселенной" перевалило уже за сорок лет, и он к тому времени начал оправдывать свое громкое прозвище. Однажды на охоте молодой нойон Субудайбагатур вскрикнул и указал на подножие высокой скалы: - Поглядите, мой повелитель-хан! Звонкий ручей вытекал из-под скалы, и стадо оленей пило из него воду. Поскольку ветер дул от них, красивые животные не заметили, как подъехали к ним люди. Нойон Субудай-багатур вскинул лук и прицелился в вожака, но Чингисхан повелительно поднял руку, запрещая стрелять. Дело в том, что хан в этот миг увидел не менее удивительную картину. Он даже подался вперед всем туловищем, чтобы лучше разглядеть происходящее. Тут и сопровождающие его люди увидели огромного пестрого удава пятисаженной длины, который подбирался к оленям с противоположной стороны. Нетерпеливый Субудай-багатур быстро прицелился в удава, но хан снова отвел его руку. Видимо, почуяв опасность, олени в этот момент тревожно вскинулись и бросились в разные стороны. Но было уже поздно: словно брошенная с размаха пружина, раскрутилось громадное тело удава, молнией сверкнуло в воздухе, и олененок жалобно закричал, забился в смертельных объятиях. Второй раз он уже не успел крикнуть: хрустнули его кости, и весь он превратился в мешок с теплым мясом. А удав растянулся во всю длину, широко раскрыл свою страшную пасть и приготовился к завтраку. В третий раз натянул тетиву Субудай-багатур, но и на этот раз запретил ему стрелять Чингисхан. Едва успел коснуться удав оленьей головы, как громадная тень закрыла его. Откуда ни возьмись, камнем свалился на удава горный орел. Началось единоборство великанов, ибо орел был под стать удаву. В сцепившемся клубке невозможно было разглядеть, где змея, а где орел. Это поистине была царская битва: владыка змей вступил в борьбу с поднебесным владыкой. Они душили, терзали друг друга, и клочья мяса летели в разные стороны. Орел, видимо, так глубоко вонзил свои острые когти в тело змеи, что она ничего не могла сделать при всей своей могучей силе. Когда удав наконец вытянул в смертельной агонии тело, люди увидели, что орел всадил когти ему в шею и позвоночник, переломив его пополам. С орлом, по существу, сражалась лишь извивающаяся часть хвоста. Острыми и длинными когтями разорвал орел тело змеи и принялся жадно терзать кровавое мясо. Насытившись, поднял он лежавшего в стороне олененка и, распластав мощные крылья, с победным клекотом понес его ввысь, туда, где на скале ждали его птенцы. Люди провожали его глазами. А когда орел улетел, они стали рассматривать поверженную змею. Сто лет надо было прожить ей, чтобы достигнуть такого роста. Один из багатуров спросил Чингисхана: - О великий хан! Не можешь ли ты сказать, почему орел вначале набросился на невкусное мясо старой змеи и только потом вернулся к оленьему, которое моложе и вкусней? - Нет ничего вкуснее вражьего мяса! - ответил Чингисхан. - А еще более вкусным становится оно, когда сам повергнешь врага в смертельной битве... На этом притча не кончается. Через много лет, незадолго перед смертью, Чингисхан снова поехал на охоту. Когда они проезжали мимо знакомой скалы, Субудай-багатур, ставший уже пожилым человеком, опять показал рукой вверх: - Посмотрите, великий каган! Та же голая черная скала уходила в небо, а по ней, извиваясь всем телом, ползла к вершине трехметровая змея. Она добралась уже до середины своего пути, и было видно, с каким трудом дается ей каждый вершок вверх. если бы она сорвалась оттуда, мокрое место осталось бы от нее... Несомненно, это был детеныш того самого удава, который погиб когда-то в орлиных когтях. Что же влекло его на неприступную скалу? Люди присмотрелись и увидели на самой вершине орлиное гнездо. Была середина лета, и там, на огромной высоте, сидели еще не оперившиеся орлята. То и дело слышался их тревожный призывный клекот, словно они чувствовали приближение смерти. И люди поняли, что подросший удав во что бы то ни стало хочет отомстить орлу за смерть своей матери, убив орлят... И тогда в четвертый раз вскинул свой лук Субудай-багатур. И Чингисхан остановил его в четвертый раз... Молодой удав все полз, медленно и упорно. Три-четыре сажени оставалось уже до гнезда. Стоило ему приложить одно небольшое усилие, и он напился бы теплой крови орлят. Он приподнялся над гнездом, разинул пасть, и в это время раздался свист орлиных крыльев...

***
Но не те уже были крылья у старого орла. Взмах их был не так широк, и не чувствовалось прежней силы в когтистых лапах. Отважный по природе, он не отступил и грудью бросился на защиту родного гнезда. Ухватив молодого сильного удава, орел сорвал его со скалы, и они вместе упали в пропасть. Орел еще попытался было взлететь с гордым победным клекотом, но змея успела поразить его перед смертью. Переломанное под корень крыло не выдержало вторичного взмаха, и орел грохнулся о скалы. Он падал, теряя перья и окрашивая алой кровью камни. В последний раз перевернувшись, упал он и затих... В молчании подъехали люди к мертвой птице. Все были под впечатлением только что происшедшей на их глазах трагедии. Чингисхан посмотрел на орла и воскликнул: - Вот вершина счастья!.. В первом случае, будучи молодым и могучим, он победил своего врага в смертельном бою. А в старости погиб, напившись в последний раз крови детеныша своего врага и не дав погубить свое потомство!.. Пока теперь вырастут для мести новые змееныши, его орлята станут взрослыми и сами будут в состоянии защищать себя и своих детей... После этого Чингисхан обратился к своим детям и призвал их быть во всем подобными этому орлу: уничтожать без жалости всех, кто может хотя бы в отдаленном будущем повредить чингизидам, а с бренным миром прощаться, впившись когтями во врага и грозным клекотом возвещая свою победу. Хан Абулхаир стоял теперь, глядя куда-то в узкое окно. "Много притч оставлено Чингисханом в назидание, и все они из жизни птиц и зверей, - думал он. - Разве не в этом великая мудрость предка? Все повторяется у людей, и всегда выигрывает тот, кто следует велениям природы. Потому и преуспел в своих завоеваниях Чингисхан, что подражал во всем львам и барсам. Когда было необходимо, становился он лисицей, а при случае не стеснялся быть и гиеной..." И тут почему-то вспомнились хану Абулхаиру прошедшие состязания акынов. Что-то другое пытались утверждать столетний Асан-Кайгы, старый Котан-жырау, а за ними и маленький Казтуган-жырау. Какая-то непонятная мудрость была у них. Выходило, что человек должен вести себя по-особенному, иначе, чем орлы или волки. Как будто не одна и та же природа у зверя и человека!.. Он понял, что именно это и разъярило его в первую очередь. Извечные аргынские умники мутят чистую воду - всякие жырау, музыканты, певцы, книжные мудрецы. Они всегда выступают против властителей, такие люди, и не случайно его великий предок в первую голову охотился на них в захваченных странах. Под самый корень надо уничтожать это ядовитое семя !..
***
Но почему импрам - безликая степная толпа - с таким восторгом принимает их ложную мудрость? Может быть, правы они и есть сила в их мудрости? Объединения казахской степи хотят они, а это означает раскол его Орды. Что же, посмотрим, что сильнее: мудрые притчи Чингисхана или песни голоштанных жырау!.. Как спросил тогда этот Казтуган-жырау, наученный аргынами?.. Где теперь монголы? Где великая держава, созданная его предком? Но жив пока он, хан Абулхаир, и многие земли под его рукой! Так и пребудет в веках, потому что лишь тех властителей ждет успех, которые плюют на всяких умников и верны мудрости Чингисхана... Как будто есть какая-то другая сила, кроме страха смерти, для объединения людей? Он, хан Абулхаир, верный заветам предков, создает такое государство, которое будет жить тысячу лет! А человек? Что человек!.. В той же притче намекается, от кого воспринял Чингисхан свою знаменитую казнь. Человека переворачивают головой вниз, слегка нажимают, и позвоночник его ломается еще легче, чем у змеи, которая сражалась с орлом... - Мой повелитель-хан!.. Абулхаир вздрогнул от неожиданности и схватился за висящий у пояса кинжал... Это был Кобланды-батыр. Войдя в зал и увидев задумавшегося хана, он не решился мешать ему и долго стоял в безмолвии у самого порога. Несмотря на преклонный возраст, батыр был по-прежнему нетерпелив. К тому же дела, которые привели его сюда, не ждали отлагательства. И каракипчак Кобланды-батыр нарушил тишину. Голос у батыра был как из громадного пустого кувшина, в котором хранят зерно в Мавераннахре. А еще такие звуки издает надутый детьми пустой желудок лошади или быка, когда по нему ударяют палкой. Так или иначе, но смотревший в окно хан невольно схватился за оружие, и от батыра не укрылся этот жест. - Не бойтесь, я вам не враг, мой хан! - воскликнул он. "Да... да... Он враг Акжол-бию", - подумал Абулхаир. В душе он горько пожалел, что выдал свой испуг подчиненному батыру. Такие промахи опасны для властителя. И новая волна досады прилила к сердцу. "Полмира под моей ногой, а я вечно дрожу, как последний заяц в своей норе!.. По поводу и без повода боюсь всякого входящего. Такова судьба власть имущих!.." - Ты просто зашел проведать меня, мой батыр? - спросил хан обычным бесстрастным голосом. - Нет, я по важному делу, мой повелитель-хан... Все о том же проклятом Акжол-бие!.. "Значит, и этот храбрец догадывается, о чем мои заботы!.." Хан Абулхаир посмотрел в глаза батыра. Нескрываемая ненависть к своему извечному сопернику Акжол-бию светилась в них. Что же, так и должно быть. Подчиненные обязаны враждовать из-за благоволения хозяина. Пусть грызутся кобели из-за кости, которая у него в руках. Пускай задирают всякий раз друг друга и захлебываются в собственной крови. Для ханской власти от этого только польза. Правда, он знает - ни народ с народом, ни род с родом не станут враждовать между собой, если не натравить их друг на друга. Но разве не для того и существуют ханы и султаны?.. Только следует быть зорким и не упустить подходящего момента... Что-то об этом сказано в одной из притч Чингисхана. Как бы не сплотились эти роды. Вот когда действительно нависнет опасность над его Ордой. Даже страшно подумать об этом!.. Давно уже, исходя из этих соображений, подливал масла в огонь раздора между двумя знаменитыми батырами хан Абулхаир. Но борьба между батырами пока что оставалась их личным делом. Роды аргын и кипчак жили в мире и согласии. Привыкший к тому, что подобные стычки быстро перерастали в междоусобицу, хан был неприятно удивлен этим. Долгое время ничего не удавалось ему сделать. Если не говорить о конских скачках и поэтических состязаниях, во время которых порой и вспыхивали перебранки между аргынами и кипчаками, ни разу еще не произошло серьезного столкновения с кровопролитием. И снова усмотрел в этом хан происки Джаныбека с Кереем. Именно они хотят сплотить против него казахские роды и племена. До самого высокого накала дошла его ненависть, и что бы теперь ни случилось неприятного в государстве или в его собственной семье, везде хан Абулхаир видел руку мятежных султанов... Но истинная причина нынешнего мира между родами заключалась совсем в другом. Скотоводство было единственным средством существования для казахских родов, а при кочевьях, разбросанных на тысячи километров по бескрайней степи, просто невозможна чрезмерная централизация, которую пыталась осуществить ханская власть. Здесь обязательно нужно было местное самоуправление, а это входило в непримиримое противоречие с государством, сколоченным наспех удачливым ханом Абулхаиром из обломков таких же предшествующих ему империй. Однако вместе с этим казахи не могли не чувствовать, что если по-прежнему будут враждовать между собой, то станут легкой добычей завоевателей, как случилось уже во времена Чингисхана и Тимура. Степные роды и племена не могли в одиночестве обороняться от усилившихся врагов и все чаще обращались за братской помощью и поддержкой друг к другу. Этого не учитывал хан Абулхаир, но это хорошо чувствовали наиболее умные степные султаны.

***
Пока еще не шла речь о сплочении воедино всех казахских родов и племен. Дело ограничивалось союзами между теми, чьи кочевья располагались по соседству. В этой исторической мешанине уже явственно вырисовывались три союза родственных племен, или три жуза, как назывались эти объединения. Особенно важен был в этих условиях мир и дружба между наиболее могущественными родами, аргынами и кипчаками. Понимающие это бии и батыры из обоих родов, несмотря на противоборство Кобланды-батыра с Акжол-бием, не допускали до межродовой размолвки. Особую миротворческую роль играли такие авторитетные певцы-прорицатели, как Асан-Кайгы, Котан-жырау и их многочисленные ученики и подражатели. Огромным уважением пользовались они во всех родах, и песни их отражали стремление всего народа к объединению... Верные люди хана Абулхаира при каждом удобном случае утверждали, что непокорные аргынские султаны и их сообщники виноваты в размолвке двух видных батыров. Сам хан принимал активное участие в разжигании вражды. Он и на этот раз не изменил своему обыкновению. - Зачем напомнил ты мне об этом невоздержанном на язык бие? - грустно спросил хан Абулхаир и опустил голову. - Не только тебя поминает он порой нехорошими словами, но и меня... Как бы между прочим сказал это хан, но Кобланды-батыр сразу сжал кулаки. При всей своей осведомленности хан Абулхаир не знал, что, кроме очевидных причин, есть еще одна, которая делает этих батыров непримиримыми врагами. Он раздувал огонь всегда с одной и той же стороны. Надеясь на развязку, хан терпел даже то, что порой навязывали ему оба противника. - Коль глумится над ними этот выродок, следует достойно наказать его! - громыхнул Кобланды-батыр. - У Акжол-бия немало сил... Да и влияние его среди казахов огромно. Нет ни одного батыра, которого уважали бы так люди... - Кто его уважает, кроме аргынских недоумков! - взвился Кобланды-батыр. - А вы только потворствуете ему во всем. Даже бегство Саяна простили ему. Ведь это дело его рук! - Знаю... - А если знаете и есть у вас настоящие улики против него, то почему не сломаете ему шею? Абулхаир улыбнулся и развел руками: - Нельзя этого делать... Я же говорил тебе, мой батыр, что у него много сил! Кобланды-батыр весь побагровел: - Какие там у него силы? Что может сделать толпа аргынских джигитов, для которых слово главнее дела? Песни и краснобайство - их повседневное занятие. Дайте мне ваше соизволение, и я с десятью своими джигитами среди бела дня разгромлю аул этого Акжол-бия!.. - А разве аул Акжол-бия не стоит по соседству с аулами Джаныбека и Керея? - деловито осведомился хан, показывая, что всерьез обдумывает предложение Кобланды-батыра. - Султаны не промолчат, увидя, как ты громишь аул Акжол-бия... - В таком случае, и их не минует моя дубина! - уже в полный голос сказал несдержанный батыр и погрозил кулаком в пространство. - Пусть только сунутся!.. Но хан Абулхаир уже не слушал его. "Нет, так поступать нельзя, - думал он. - Дай сегодня простолюдину понюхать султанской крови, завтра ему захочется отведать ханской. Нельзя доводить дело до крайности. "Снег падает на снег, хан садится на место другого хана". Мы все чингизиды, и невыгодно нам привлекать к решению споров между собой кого бы то ни было! Да, наше дело - пускать друг другу кровь, и я сам расправлюсь с султанами. Но что ответить этому прославленному батыру? Он ведь ждет, и его двадцатибатманная палица готова обрушиться на любую голову - знатную и незнатную... Плохо это или хорошо, а нужно дать ему потешиться!.." - Я думаю, что если не станет бия Акжола, то Джаныбек с Кереем сразу сделаются смирными... - Хан сделал движение, словно стирая несуществующий пот со лба. - Но как бы тебе не ошибиться и самому не попасть впросак?.. Словно чужое и безразличное для себя дело обсуждал с Кобланды-батыром хан Абулхаир. Он вроде бы немного сочувствовал Акжол-бию и соглашался на крайние меры лишь из дружеского расположения к каракипчакскому батыру. Но тот чужд был хорошего тона и гнул свое: - Если так, то прошу вашего разрешения уничтожить одного лишь Акжол-бия. Уж он запляшет у меня!.. - Как я могу дать тебе разрешение? - Хан даже развел руками от удивления. - Да к тому же есть ли необходимость нападать на целый аул с десятью джигитами? Можно подумать, что настоящий батыр не одолеет этого бия в личном поединке. Правда, в наши дни перевелись что-то подлинные батыры. Ты сам намекал на это, когда говорил о проступке бежавшего Саяна... Кобланды-батыр мрачно посмотрел на хана. Он взял себя в руки и больше не возвышал голос. Как и положено в разговоре с ханом, каракипчакский батыр склонил голову и спросил: - А что, если этот бий не захочет вступить со мной в поединок, мой повелитель-хан? - Да, это серьезное возражение... Правда, в добрые старые времена батыр подстерегал своего врага на узкой дорожке, и один из двоих уже не возвращался домой. Но теперь это невозможно. Я сам подтвердил смертную казнь на разбой и жестоко покараю каждого, кто нарушит закон. Если, конечно, буду уверен в виновности того батыра, который решил постоять за свою честь. Обычно я сам разбираюсь в таких делах... Хан Абулхаир смотрел прямо в глаза Кобланды-батыру. Тот наконец понял, и глаза его стали наливаться кровью. Смуглый от природы, он весь посерел, и лиловые жилки вздулись у него на висках. "Неужели для того чтобы убить какого-нибудь батыра, я должен подстерегать его в степи, как разбойник! - возмущенно думал он. - Нет, Кобланды-батыр не предатель или трус. Убить или быть убитым он может позволить себе только в открытом бою!" И хан догадался, что задело за живое Кобланды-батыра. Не дав додумать ему до конца, он заговорил повелительным тоном: - Открытый бой разрушит мир в народе, и я запрещаю тебе его. Для ханской Орды важно, чтобы преданные нам роды жили в мире и дружбе. А хочешь отомстить врагу - твое дело. Но нас не вмешивай в свои дела!.. - Слушаюсь, мой повелитель-хан!.. Теперь простодушный батыр опять верил своему хану. Действительно, что хорошего, если из-за ссоры с бием Акжолом передерутся аргыны и кипчаки. Конечно, он при первой же встрече убьет этого бия, но сделает это наедине. Сердце его требует мести, и не убить врага он просто не может. По всем правилам будет бой между ними, как и положено честным батырам... - Вы мудро рассудили, мой хан... Теперь все будет решать сила батыровых рук да острота двухконечных копий!.. - И Бог поможет тому, кто из вас прав! - добавил от себя хан Абулхаир. Батыр низко склонился перед ним, потом повернулся и вышел.

***
Все до мелочей продумал хан Абулхаир. Как только распространится слух об убийстве Акжол-бия, Джаныбек с Кереем немедленно сядут на коней и прискачут в ставку с требованием кровавого выкупа за убитого. В этот момент, пока они не успели еще взбаламутить многочисленных аргынов и стянуть их силы с отдаленных кочевий, можно предъявить им обвинение в мятеже. Они станут сопротивляться, а в свалке легко будет покончить с обоими. В глазах толпы все будет оправдано. Хан обязан заботиться о единстве своего народа и жестоко карать сеющих смуту. К тому же оба султана будут мертвы, и некому будет возглавить недовольных... Придя к такому решению, хан Абулхаир тут же взялся за его осуществление. К вечеру он вызвал к себе главного багатура ханской охраны батыра Кара-Оспана из рода найман и приказал ему держать в боевой готовности все имеющиеся при ставке силы. - Слушаюсь, мой повелитель-хан! - склонился Кара-Оспан. Через несколько минут полетели от него в разные стороны на быстрых конях гонцы с приказом всем конным сотням стянуться утром к ханскому дворцу. Один из гонцов особенно торопился. Он вез сообщение о необычном распоряжении хана Абулхаира, адресованное аргынскому султану Джаныбеку. Найманит Кара-Оспан предупреждал своих друзей, что им следует опасаться чего-нибудь неожиданного, и обещал держать их в курсе всего происходящего в ханской ставке. Встревоженный султан Джаныбек тут же известил обо всем Керея и приказал своим джигитам быть настороже... Два дня назад Акжол-бий с двумя джигитами отправился на соколиную охоту в сторону гор Аиртау. Красноглазые злые соколы и ястребы, истосковавшиеся за время поминок по свежей крови, обрадовали охотников богатым уловом... Неделю охотились они, переезжая с места на место, и подсменные кони были нагружены связками огненно-рыжих лис и черно-бурых корсаков. К концу недели их разыскал наконец посланец султана Джаныбека. "В ханской ставке творится что-то непонятное, - сообщил он. - Чтобы не попасть в какую-нибудь беду, Акжол-бию лучше было бы возвратиться домой". Акжол-бий знал, что султан Джаныбек не станет его беспокоить по пустякам. В тот же день он поспешил обратно. Спустившись с гор, он и оба джигита дали в полдень отдых лошадям на южном берегу реки Джангабыл, где когда-то находилась ставка хана Джучи. Все было спокойно в степи, но вдруг откуда ни возьмись появился каракипчак Кобландыбатыр в сопровождении десяти жасаков. Мрачнее тучи было его лицо, весь он был закутан в кольчугу и не слезал со своего коня, красавца Коксандака. - Куда держишь путь, славный Кобланды-батыр? - спросил у него Акжол-бий, спокойно лежавший на траве у самой воды. - Если ты не баба, то выходи на смертный бой! - закричал своим громовым голосом Кобланды-батыр. - В любом случае тебя ждет только смерть!.. И он завертел над головой своей страшной палицей, утолщенный конец которой величиной с детскую голову был залит свинцом. - О батыр, неужели можно вызывать на поединок в голой степи? - удивленно воскликнул сопровождающий Акжол-бия молодой черноусый джигит. - Такие вещи у нас делаются при народе!.. - Не хочешь ли ты, щенок, чтобы я тебя раньше огрел этой дубиной? - загремел Кобланды-батыр. - Убирайся-ка поскорее с дороги и не суйся не в свое дело!
***
Акжол-бий хорошо знал, насколько сильна к нему ненависть кипчакского батыра, и не стал даже разговаривать с ним. "Посмотрим, что суждено мне от Бога!" - пробормотал он и велел джигиту привести своего стреноженного коня Акжанбаса. За неимением под рукой другого оружия, он взял простую березовую дубину, с которой охотился на лисиц и волков. Но так и не дав ему приготовиться, нетерпеливый Кобланды-батыр погнал своего коня в его сторону... Едва успел повернуться Акжол-бий, как кипчакский батыр надвинулся на него всей массой - своей и коня. Пытаясь замахнуться дубиной, Акжол-бий угодил по закованному в латы плечу противника. Но в этот момент конь батыра всей грудью ударил не успевшего разбежаться коня Акжол-бия, и Кобланды с ходу опустил палицу на прикрытую лишь меховым малахаем голову своего врага. Череп Акжол-бия разлетелся на мелкие куски, а огромное тело рухнуло на песок. В ту же минуту, даже не придержав коня, Кобланды-батыр умчался в степь. За ним ускакали жасаки... Оба джигита, ошеломленные всем происшедшим, не сразу пришли в себя. Еле подняв на коня безголовое тело, они поехали в сторону Орда-Базара. Еще с дороги отправили нарочного в аргынские аулы с вестью о случившемся... Хан Абулхаир в это время беседовал в своем дворце с везиром Бахты-ходжой. Тот со всеми подробностями докладывал, как продвигается задуманное дело... Султан Суюнчик не поверил вначале в преступность своей матери. Он как будто даже бросился на везира с обнаженным кинжалом в руке, воскликнув при этом: "Ты клевещешь на родившую меня женщину, гнусный пес!" Но когда он услышал, что об этой истории знает сам хан-отец, то успокоился. "Если ты струсишь и не осмелишься, как подобает мужчине-батыру, вынести ей смертный приговор, это все равно сделает твой отец!" - сказал ему везир. И еще говорил с ним Бахты-ходжа, что он должен быть достойным потомком Чингисхана, а тот не знал, что такое жалость. Женщинам приличествует она, и лишь трус может испытать это подлое чувство... В конце концов султан Суюнчик согласился всенародно приговорить свою мать к смерти. Но коварный везир скрыл коекакие подробности от самого хана. Несколько по-иному разговаривал он с юным султаном, который не в пример другим ханским наследникам был в близких отношениях с Бахты-ходжой. Пользуясь своей дружбой, везир Бахты-ходжа отозвал юного султана в укромное место и долго сидел, не смея начать разговор. Понявший это Суюнчик сам пришел ему на помощь. - Говори, ученый Бахты-ходжа, - сказал он. - Ты, кажется, скрываешь от меня что-то интересное! - Что правда, то правда! - двусмысленно отвечал везир. - Если эта тайна предназначена только для меня, то мои уши в твоем распоряжении, а ключ от моего рта у тебя, в кармане! - Да, это предназначено только для тебя. Нет страшнее тайны, и от нее зависит все твое будущее... - Говори же! - воскликнул Суюнчик. Едва родившись, встретился он со всевозможными дворцовыми интригами и теперь насторожился. Первая мысль была о себе: "Неужели мне грозит откуда-нибудь опасность?!" А хитрый везир, словно в раскрытой книге, читал в его мыслях. - Для того и рождается на свет орленок, чтобы стать орлом! - назидательно начал он. - Твой великий отец - хан Абулхаир, едва ему исполнилось семнадцать лет, правил всей степью Дешт-и-Кипчак. А ты моложе всего на четыре года, но никак не отделаешься от соблазна гарцевать целыми днями на лошади и качаться на качелях. Птенец, вовремя не вылупившийся из яйца, задохнется в скорлупе. А наследник, вовремя не занявший ханский престол, осужден на вечное страдание. День и ночь мерещатся ему упущенная из рук власть, и нет ничего страшнее этого!.. При упоминании о ханском троне у Суюнчика мгновенно вспыхнули глаза. Везир хорошо знал эти хищные огоньки в зрачках и специально добивался их появления. Теперь он умолк на несколько минут, словно погрузившись в думы, и лишь искоса, незаметно, наблюдал за своим учеником. Как он и ожидал, Суюнчик не выдержал. - Как могу я хотя бы мечтать о ханском троне, если есть у меня другие братья, считающие себя старше и умнее! - вскричал он. - Они ведь тоже ханской крови... Бахты-ходжа важно кивнул головой. - Сын простолюдина - сын твоего отца, и только, - сказал он, продолжая прерванную беседу. - Сын хана - наследник престола и страны. Во все времена и у всех народов трудно было занять престол, ибо он один, а претендентов обычно несколько. Только мужественные, сильные люди достигали заветной цели. А на пути к ней всегда лежали трупы и лилась кровь. Чем больше крови проливали они, тем крепче было их правление. - Да, но почему мы говорим об этом, когда наш ханствующий родитель не достиг еще и пятидесятилетнего возраста? - Хан считается молодым, пока его сыновья считают себя не достигшими совершеннолетия. А если они до старости считают себя детьми, то хан вечно остается молодым. Стоило только наследнику выказать себя достойным ханской булавы, и хан живо превращается в одряхлевшего старика! Суюнчик помрачнел. - Ты хочешь... - начал он. Везир вкрадчиво улыбнулся: - Потерпи немного, потому что я еще не высказался до конца... Нет, я ни в коем случае не хочу противопоставлять тебя ханствующему отцу. Молодой жеребец в табуне без чьих бы то ни было советов сам прогоняет старую клячу, когда приходит время. У тебя еще будет время доказать, насколько ты чтишь отца. Но моя обязанность предупредить тебя... Тут Бахты-ходжа приблизил губы к самому уху наследника и заговорил тихо, убеждающе: - Дело в том, что высокочтимый хан Абулхаир страдает неизлечимым недугом. Не исключена возможность, что не сегодня-завтра он окажется прикованным к ложу. Сам Бог отбирает то, что дарит нам, - здоровье, и роптать здесь нечего. Никто из смертных не в силах заступиться за него перед судьбой. Одним словом, великий хан здоров лишь внешне, а внутренности его имеют тысячу ран, как проеденная молью кошма... - О-о! Одно лишь изумление слышалось в этом возгласе Суюнчика. Глаза его были как раскаленные угли. Везир удовлетворенно кивнул головой и продолжал: - Тысячу лет жизни нашему любимому хану!.. Но не дай Бог, случится чтонибудь... - Он опустил голову, словно подавленный приближающимся несчастьем, но потом бодро вскинул ее. - Нет худа без добра, как говорится. Если и случится с нашим ханом беда, то целых десять наследников оставляет он на земле. Ктонибудь обязательно займет отцовский трон! Суюнчик к этому времени уже совсем позабыл, что отец его живет и здравствует. Он видел себя возносящимся на белой кошме над всеми народами, населяющими необъятное ханство, видел себя во главе войск, штурмующих города и покоряющих разные страны. Сердце, казалось, готово было выскочить из груди. - А кого бы вы, наш учитель, хотели видеть на ханском престоле? - спросил он, учащенно дыша. Везир ожидал этого вопроса и, как хороший шахматист, мысленно передвинул следующую фигуру. Однако он начал издалека: - Знай, мой султан, что наш повелитель-хан не променяет тебя ни на одного их тех десятерых. А мнение хана есть и мое мнение. Ты наш белый лебедь, выросший в стае черных ворон. Старая поговорка гласит, что первым врагом умного наследника является царствующий родитель. Но в данном случае это не так. Не отец является тебе смертельным врагом, а мать!.. Суюнчик вздрогнул от испуга. - Не... не может быть... - Голос у него дрожал, и сам он был жалкий и растерянный. - Нет... если есть на свете хоть одна мать, любящая своего сына, то это моя мать!.. - Для джигита с великим будущим ничего нет пагубней навязчивой и бессмысленной любви со стороны женщины, будь то жена или мать... Да, Рабиа-султан-бегим любит тебя так сильно, что боится за тебя. Она знает, какие опасности подстерегают хана, и потому решила отдать золотой трон другому своему сыну - Кушкинчику, которого любит меньше...

***
Спокойным, бесстрастным тоном произнес эти слова везир Бахты-ходжа. У султана Суюнчика расширились зрачки и губы пересохли от волнения. Он судорожно сжал кулаки: - К чему мне такая любовь, если она пожалела для меня трон!.. Стало быть, она лгала мне, говоря, что я стану ханом. Теперь я понял, что одного лишь Кушкинчика любит она по-настоящему!.. Этого и ждал везир. - Для того, кто твердо решил стать ханом, не существует ни родных, ни близких. Наоборот, именно родные и близкие - главная преграда на пути к величию. Вспомни своих великих победоносных предков, мой султан. Был ли среди них хоть один настоящий, достойный правитель, который не удавил бы или не отрубил головы кому-нибудь из родных. Сам "Потрясатель вселенной" переломил некогда хребет своему любимому сыну Джучи. Никаких жалких чувств не должен иметь подлинный хан. Власть над людьми требует жестокой руки и каменного сердца. И доказывается способность к управлению именно на пути к трону. Слабый никогда и не достигнет булавы!.. - Я буду таким! - вскричал Суюнчик. - Если ты сумеешь быть таким с самого начала пути, то и я, и все остальные всегда пойдут за тобой! - Я сумею! С этого дня султан Суюнчик потерял покой и сон. В маленьком и злом уме непрерывно роились всякие планы, как овладеть отцовским троном. Мать он возненавидел и не верил ни одному ее слову. Любая ее ласка воспринималась теперь как коварное притворство, а улыбка, посылаемая его родному брату Кушкинчику, лишь подтверждала слова везира. А Бахты-ходжа умело и незаметно подбрасывал хворост в этот разгоревшийся костер. "Смотри, какие грешки числятся за твоей матерью, пожалевшей для тебя ханскую булаву... - говорил он. - А вот тебе еще пример ее коварства и хитрости... О, ты не знаешь, на что способны женщины!.. Пока она возле нашего правителя-хана, нечего и думать тебе о троне. Видишь, как радостно прыгает вокруг нее Кушкинчик!.." Бахты-ходжа был настоящим везиром и не ошибся в своих расчетах. Волчица считается матерью для волчат, покуда они не вырастут. Едва отрастает у них шерсть на загривке, как мать становится для них лишь одной из многих волчиц. А Суюнчик был из волчьего потомства Чингисхана... Везир ничего не рассказывал хану обо всем этом. "Не все ли равно, каким образом заставить сына казнить свою мать, - думал он. - Главное - исполнить волю хана и... мою!" А хан Абулхаир и не интересовался подробностями. Он попросту обещал везиру тысячу золотых динаров, если все будет сделано чисто, без осложнений. - Все должны поверить в это, а не только я один, - сказал он. - Пусть увидит мир, что мы справедливы и не позволим измываться над правдой даже любимой жене. Закон для нас превыше собственных чувств и влечений!.. - Слушаюсь, мой повелитель-хан!.. Бахты-ходжа скромно протянул к хану ладони горстью. - Чего тебе? - не понял хан. - Динары, мой повелитель-хан!.. Хан Абулхаир посмотрел на подобострастно согнутую фигуру слуги, и в очередной раз мелькнула у него мысль, что слишком много знает его везир таких вещей, которые может знать лишь один хан. Потом ему подумалось, что тысяча динаров - вполне достойная цена за такую услугу. Все же речь идет о его жене - дочери ученого Улугбека и правнучке Тимура. Да и воспитание наследника, которым занимается этот человек, тоже достойно награды... - Хорошо, мой везир, деньги ты получишь в день казни!
***
Везир Бахты-ходжа собирался уже выходить от хана, как послышался какой-то шум. Вбежал гонец, склонился и сообщил о смерти Акжол-бия - знаменитого батыра, военачальника и приближенного хана Абулхаира. Тело покойного только что доставили в его аул, и женщины уже плачут над ним... Сев на своего Тарланкока, хан Абулхаир в сопровождении усиленного в несколько раз отряда телохранителей поехал в аргынский аул, принадлежавший покойному. Так требовалось по древним степным обычаям, и хан всегда неукоснительно выполнял их. Даже враги в таких случаях приносят свое соболезнование, а хан Абулхаир был лучшим другом и покровителем великого батыра Акжол-бия. Проехав окружавшие Орда-Базар аулы, ханский отряд направился к низовьям Каракенгира, туда, где уже были спешно поставлены юрты в связи с предстоящими похоронами. На берегу хан Абулхаир придержал коня и оглядел многочисленные аулы, осевшие по обе стороны реки и вокруг прилегающих озер. Чем дольше смотрел он, тем мрачнее становилось его лицо. Возле каждого аула родов аргын, кипчак, найман, конрад, керей, уак стояли привязанные к растянутым арканам боевые кони под седлами да торчали ряды острых и длинных казахских пик. Куда девался мирный вид всех этих юрт и кибиток?.. Впечатление было такое, что вот-вот должен нагрянуть враг. Хан не на шутку встревожился и подумал о том, что, может быть, слишком поспешно дал согласие на убийство Акжолбия. Как бы не случилось чего-нибудь непредвиденного! Да, он явно просчитался, думая, что мятежные султаны Джаныбек с Кереем настолько простодушны, что под впечатлением убийства Акжол-бия придут к нему просто так, с голыми руками требовать выкуп за смерть сподвижника. Они приготовились ко всему и ждут необдуманных действий с его стороны. А расплаты за убийство все равно потребуют. Его обуяла тупая ярость, как в молодости... Ладно, пусть придут хоть с целой тьмой, он сразится с ними и раз и навсегда отобьет у них охоту к мятежу! Даже сейчас, в мирное время, вокруг Орда-Базара находится не менее двадцати тысяч верных ему нукеров. А если прикажет он, то через две недели их станет вдесятеро больше! Но тут же здравый смысл подсказал хану, что большинство его войска, причем лучшая часть, как раз из этих воинственных родов, чьи юрты стоят сейчас группами до самого горизонта. Остальные - это нукеры из Мавераннахра, уйгуры, пришельцы-монголы, джагатаи, киргизы, калмыки. Правда, с ним будут многие кипчаки во главе с самим Кобландыбатыром, но кто поручится, что в самый ответственный момент их не потянет к родственникам... Силы примерно равны. Поэтому и ведут себя так в последнее время аргынские султаны. Что же делать: вызывать войска из Мавераннахра или не вызывать? Вряд ли успеют подойти они, если начнется свара. А Джаныбек с Кереем, безусловно, воспользуются убийством Акжол-бия в своих интересах. Но кто мог предупредить их обо всем? Чтобы так приготовиться, нужно время. В один день не подтянешь из степи столько войска. Он поехал дальше. Вскоре показались юрты, поставленные специально для похорон главного аргынского батыра. Здесь, на берегу Черного озера, окаймленного темной полоской пожухлого камыша, они теснились, словно толпа скорбных родственников. Не менее ста было их, и возле каждой юрты торчало воткнутое в землю копье с черной лентой и хвостом вороного коня. На самом почетном месте, посреди белых юрт, словно ворвавшийся в стаю лебедей черный орел, высилась иссиня-черная, скатанная из шерсти особой породы овец, шестнадцатикрылая траурная юрта. Тоскливо становилось на душе при одном взгляде на нее, а над куполом вдобавок развевался зловещий черный флаг с изображением человеческих глаз - символ рода аргын. Хан Абулхаир невольно придержал коня. Казалось, к беспощадной мести за убийство взывал вид этой юрты. Невольно вспомнились ему похороны хана Мунке, о которых он думал совсем недавно. Уж не хотят ли аргыны повторить кровавую тризну? Кто же станет тогда заложником за убитого перед духами?.. И в этом узрел хан руку Джаныбека с Кереем. Создается впечатление, что они приготовились к решительному бою. Неужто не посмотрят на похороны?.. Абулхаир невольно подумал о том, как сам поступил бы на их месте, и рука его потянулась к сабле. Но он тут же отдернул ее и сделал вид, что поправляет пояс... Нет, никто не заметил его непроизвольного движения. Люди смотрели на черную юрту и даже не повернулись в его сторону. Однако как ему вести себя в создавшемся положении?.. Не успел он ответить на свой вопрос, как вздрогнул от неожиданного крика. Сплошная конная масса неслась к аулу, плача и завывая в нечеловеческой горести. - Ой ты наш родной!.. - О наш заступник... Оте-е-ец! Это была древняя казахская традиция - на всем скаку врываться в траурный аул с криком и причитаниями "О наш родной!". Чингизиды не придерживались ее и смотрели на такие вещи с презрением. Казахи, быстро заставившие своих завоевателей говорить по-казахски и совершать многочисленные казахские обряды, тем не менее глядели до сих пор сквозь пальцы на то, что султаны-чингизиды не принимают участия в похоронах согласно древнему ритуалу степи Дешт-и-Кипчак. А те, в свою очередь, считали, что неудобно хану или султану врываться в подневольный аул с криком "О ты наш родной!". На этот раз случилось что-то из ряда вон выходящее... Не успел хан Абулхаир как следует рассмотреть приближающуюся лавину, как из следующей за ним свиты и войска вдруг вырвалась группа нукеров. С криком присоединились они к мчавшимся к аулу и громко скорбящим всадникам. На глазах таял его отряд. Вдруг он почувствовал, что Тарланкок не слушается поводьев. С силой рванувшись вперед, конь понес растерянного Абулхаира в общей массе. Впереди, сзади, справа и слева от него люди рыдали, плакали, кричали. - О наш родной!.. С этим всеобщим криком приближались они к черной юрте, и беспомощный хан почти свалился с коня, не доехав до нее ста шагов. Только здесь догнали его телохранители. Они поддержали хана под руки, отвели и привязали Тарланкока... Все случившееся потрясло хана Абулхаира. "Если даже среди моих прихлебателей в свите произошел раскол, то что же случится, если мы подвергнемся более серьезным испытаниям? - думал он. - Нет, нужно быть наготове, словно тетива у лука!" Абулхаир открыл резную дверь черной юрты. Одет он был в легкую хорасанскую кольчугу, сверх которой был накинут расшитый золотом плащ, а на голове сверкала литая золотая корона с изображением турьих рогов. Хан всмотрелся в полутьму и увидел, что народу в юрте было немного. "Нужно, чтобы со мной зашло столько же телохранителей!" - подумал он, увидев среди сидящих на почетном месте султанов Джаныбека и Керея...

***
В черные плюшевые кафтаны с воротниками из черной выдры одеты были аргынские султаны. Золотые ремни опоясывали их. Вместе с ними сидело человек пятнадцать казахских биев, батыров и певцов-жырау. Покойник лежал на левой стороне юрты. У изголовья находился его отец Котан-жырау, высохший в один день и превратившийся в полумертвеца. Смерть сына скосила его как траву. Едва слышным старческим голосом пел он что-то невыразимо печальное, подыгрывая себе на кобызе. Казалось, все вокруг него умерло, и один старый певец остался на голой земле... Заметив вошедшего хана, Джаныбек с Кереем медленно подвинулись, давая ему место. Никто из сидящих не поздоровался с ним. Котан-жырау по-прежнему продолжал петь. Из соседних юрт доносился надрывный женский плач. Только усевшись, осмотрелся хан по сторонам. Все в юрте было черным. С огромного купола свисали гирлянды черной траурной бахромы, сотканной из верблюжьей шерсти. Даже воздух в юрте казался черным, и невольный холод проникал под одежду, разливался по спине... Все никак не мог хан Абулхаир посмотреть на покойника, и ему казалось, что сидящие заметили это. Огромным усилием воли заставил он себя повернуть голову к Акжол-бию и вздрогнул. На белоснежной кошме, украшенной древним казахским орнаментом по черному плюшу, громоздилось огромное тело батыра без головы. Один лишь большой белый позвонок торчал там, где должна быть голова, и бурая запекшаяся кровь была на нем. На два вершка от торчащего из туловища позвонка лежал известный всем богатырский тумак с синим бархатным верхом, отороченный выдрой. Он как бы указывал, где была у Акжол-бия голова, и тем ужаснее было пустое пространство между ними. Хана начало лихорадить. Для Джаныбека и Керея явно не осталось незамеченным его беспокойство, но они молчали. Все время чувствовал он на себе их взгляды. Чтобы не показать вида, что его что-то беспокоит, он продолжал осматривать внутренность траурной юрты. Над изголовьем убитого висели железный шлем и кольчуга, которые так пригодились бы ему в последнем поединке. Изнутри шлем, напоминающий по виду небольшой котел, был устлан толстой войлочной прокладкой. Пониже свисали черная соболья шуба, которую покойный надевал в особо торжественных случаях, и серпоносные ургенчские сапоги с войлочными раскрашенными чулками. У ног лежала девятибатманная палица и большой березовый лук, который никто не мог натягивать, кроме его хозяина. Казалось, что все эти вещи выставлены специально для того, чтобы напомнить каждому входящему: "Смотри, это не было надето на нем в момент убийства... Кто бы справился с ним, если был бы защищен он и готов к бою!" Хан Абулхаир понял, что все догадываются, что Акжол-бий был сражен предательским ударом. Смерть подкралась неожиданно, как трусливый шакал к незащищенной добыче. Старый Котан-жырау продолжал тянуть свою печальную песню:
Зачем ты поссорился с каракипчаком Кобланды, мой сын? Я уже стар и немощен, скоро пойдет мне десятый десяток лет... Для сыновей Ногайлинской земли был ты путеводной звездой! За что потушили тебя несчастные люди?.. Зачем ты поссорился с каракипчаком Кобланды, мой сын?
Конца, казалось не будет этой однообразной невыносимой песне. Кобыз продолжал тихо жаловаться, когда не хватало дыхания старому Котан-жырау. Передохнув, он начинал сначала... Но вот Котан-жырау наконец замолк, словно иссяк горький родник. И сразу же послышался чистый, успокаивающий голос врача-дервиша Абдразака Нахчивани, читающего Коран. Долго, с чувством читал он размеренные строки. Хан Абулхаир произнес положенные слова соболезнования полным величия голосом. И как только закончил он свою речь, заговорил один из самых влиятельных биев рода кипчак, знаменитый степной златоуст Куба-бий: - Это на мне лежит пятно виновности в смерти нашего славного сына, соотечественники мои! - начал он. - В приступе гнева убил я его и нахожусь сейчас в таком положении, что не могу смотреть в глаза убитым горем родственникам. Да, я - жертва за того, кто свершил это. Хотите рубить - вот вам моя голова!.. Хотите прах пустить по ветру - вот вам мое тело!.. И душа моя отдана вам в вечный плен... Все это так, и ничего уже не вернешь. Но можно еще, как издревле ведется, откупиться. - Откупиться ты можешь, но разве встанет со смертного одра наш великий бий! - огорченно вздохнул султан Керей. - Первым делом предадим земле нашего незабвенного батыра и воздадим ему должные почести, - спокойно сказал султан Джаныбек. - А там уже потолкуем, что к чему!.. Хан Абулхаир уловил угрозу в этих словах. Покинув со свитой траурный аул, он всю дорогу обдумывал создавшееся положение. По всему выходило, что убийство Акжол-бия оказалось на руку не ему, а Джаныбеку с Кереем. Незаслуженная смерть намного увеличила славу главного аргынского бия. Так бывает. Люди этим неведомо для себя выражают протест против несправедливости. Они начинают приписывать невинно пострадавшему даже те достоинства, которых он не имел. И тем больший позор ложится на виновников его смерти. Сколько святых создано на земле таким образом!.. Но самое плохое в том, что смерть Акжол-бия не смогла послужить поводом для уничтожения Джаныбека с Кереем. Аргынские султаны чуяли западню и были настороже. Наоборот, убийство Акжол-бия обострит положение в ханстве и может привести его к гибели. Хан Абулхаир всегда трезво смотрел на вещи и не нуждался в самоутешении. "Надо иметь это в виду!" - сказал он сам себе.

***
Когда минула неделя со дня смерти Акжол-бия и прошли первые поминки, аргынские султаны Джаныбек и Керей привели всех способных носить оружие воинов из своего рода к Орда-Базару. Они выстроили их к бою, а сами пришли к хану за справедливостью. Все делалось спокойно, по положенному ритуалу, и не к чему было придраться. Ни одного лишнего слова не сказали султаны, никому не нанесли оскорбления. Как принято было издавна в степи, они потребовали положенной платы кровью за убитого. - Берите жизнь трех кипчакских джигитов на выбор и закрывайте иск! - предложил хан Абулхаир. - Нам не нужна жизнь невинных людей, - сказали они. - Нам нужна голова Кобланды! На то хан Абулхаир не мог согласиться, и султаны знали об этом. Не будет спор разрешен головой лишь одного Кобланды-батыра. А если хан потеряет Кобланды, то лишится поддержки кипчаков. - Нет, я не отдам вам Кобланды-батыра! - ответил хан. Джаныбек с Кереем встали с подушек без его позволения: - В таком случае мы уходим! И Абулхаир не осмелился крикнуть им ханское "Ни с места!". Перед их приходом он с башни дворца долго рассматривал выстроившихся в степи аргынских всадников. Все южные подступы к Орда-Базару закрыли они и, судя по блеску оружия, были настроены решительно. Вот почему Джаныбек и Керей спокойно покинули дворец. В ту же ночь большинство аулов из родов аргын, кипчак, найман, конрад и некоторые другие начали откочевку в сторону Моголистана. Вели их Джаныбек и Керей. Вооруженные до зубов джигиты в военном строю прикрывали их уход. К утру отколовшиеся аулы были уже далеко. Жители Орда-Базара, проснувшись, увидели, что оголилась вся степь. Хан Абулхаир сказался больным, чтобы не отвечать на многочисленные вопросы родственников и приближенных. Каракипчак Кобланды-батыр тоже не мог оставаться возле ханской ставки. Пять тысяч юрт кипчаков откочевало с ним на берега Тургая. Произошло это после того, как явилась к нему группа влиятельных казахских биев и батыров из разных родов... Он лежал пластом в своей двенадцатикрылой юрте, когда пришли они. - К нам идут почетные гости, поднимайся, батыр! - сказала ему жена. Но даже не шелохнулся батыр. Он горел в каком-то огне, и ничего нельзя было добиться от него. Тогда к нему обратился почтенный Аргын-бий. - О милый человек, не ждал ли ты подарка от самого хана за свое лихое деяние? Что же ты так: убил сына из нашего рода и отказываешься от положенной платы кровью! Конечно, если мы соберем воедино все наши глупости, то из нас получится один бешеный не хуже тебя. Но не для того мы пришли к тебе, неразумный батыр. О благополучии всей нашей степи хотим мы вести разговор, а ты отвернулся и кряхтишь, как дрянной сварливый старик, обиженный снохами. Ну-ка встань и поговори, как положено! Услышав властный голос Аргын-бия, Кобланды-батыр понял, что к нему приехали самые видны люди казахских родов. Ему пришлось подняться и сесть с ними в круг. Жена распорядилась заколоть ожиревшую кобылу, а сама возвратилась в юрту, поболтала некоторое время гигантский черный бурдюк, сшитый из пяти жеребячьих шкур, и принялась разливать из него в громадные деревянные чаши пенистый кумыс. Утомленный длинной дорогой, Аргын-бий выпил одним глотком добрую половину чаши и начал говорить. - Слушай, кипчак! - сказал он. - Мы представляем огромную страну. На Едиле и Жаике ее западная граница, на Орхоне и Иртыше - восточная, Великой стеной обозначили китайские императоры ее южную границу, и в холодных лесах Тобола и Ишима теряются ее северные рубежи. Ты, кипчак, с алшыном испокон веков охранял меня с запада; найман, керей и уак - на востоке; уйсунь, жалаиыр и дулат - на юге. Во времена, когда хунну угоняли моих сыновей и дочерей в плен, мы, аргынцы, были вынуждены отступить с боем к берегам Орхона и Онона. Там, в чужих краях, в нашу честь назвали целую реку Аргунь. А когда ушли хунну, мы вернулись в эти места, оставленные нам по завету предков, и снова вбили свой кол в вершину нашей Аргынаты. Даже монголы не смогли нас вытеснить отсюда. Благодаря вашей многовековой защите, казахские племена и роды, мы - аргыны, плоть от плоти и кровь от крови вашей, сумели сохранить здесь, в центре степи Дешт-и-Кипчак, все, что есть у всех нас великого: мудрость, обычаи, язык, музыку, письменность. Все это наше с вами, мои братья, дети мои - казахи!..

***
Чему же предстоит свершиться здесь сегодня?.. Давайте думать все вместе над этим, пока еще есть время для раздумий. Завтра уже может оказаться поздно... Кобланды-батыр захотел говорить, но Аргын-бий сделал ему знак замолчать: - Юрта принадлежит тебе, Кобланды, и ты еще наговоришься в ней. Дай сказать свое слово тому, кто, может быть, никогда больше не переступит ее порога... Говори, Кара-ходжа-батыр! Из рода керей был старейшим из всех присутствующих Кара-ходжа-батыр, "В пять кушаков" называли его в народе за высокий рост. Он кивнул головой и повернулся к Кобланды-батыру, хоть обращался при этом ко всем биям и батырам: - Все мы знаем, что разумны и правдивы слова Аргын-бия и нет в них присущей кое-кому из нас родовой кичливости. Не одни ведь кипчакские матери рожали батыров... Говорят, когда-то были мы неправоверными, поклонялись камням и деревьям. Возможно, что и так. Но я знаю, что с тех пор как керей называется кереем, мы всегда были с вами, о братья мои уйсунь, дулат, аргын, кипчак, найман, уак, алшын, жалаиыр и все остальные - большие и малые, счастливые и несчастные, потому что мы все казахи! С кровавым Чингисханом боролся мой народ целые десять лет, и от руки его погибли тогда лучшие наши люди. Мы знаем, что такое свобода, и не хотим повторения Чингисханова ярма, которое стремится всеми правдами и неправдами набросить на нас Абулхаир! - Говори, Каптагай-батыр! Лишь вторым предоставил Аргын-бий слово знаменитому батыру рода найман, потому что был он несколько моложе Кара-ходжа-батыра. С древности была среди казахов честь по старшинству. - Я продолжу речь, которую начал Кара-ходжа-батыр, - сказал глава найманов. - Сломив род керей, на наш род надвинулся некогда Чингисхан. Разве мы сдались без боя? К беде нашей, предал нас коварный союзник хорезмшах Мухаммед, и все сидевшие на коне найманы во главе со своим ханом Даяном легли на поле боя. Но и тогда не покорились найманы. Сын Даян-хана - славный Кучлук-батыр - двадцать лет воевал с монголами. Они в отместку истребили все взрослое население наших аулов, но случайно уцелевшие начали строить жизнь, словно человек, выплывший из вселенского потопа. Им помогли в этом вы, казахские племена и роды... Но как же случилось, что не смогли мы тогда отстоять свою землю? Ответ на это в наших старых сказаниях и песнях жырау. В то время как Найман пас свои табуны у Алтая, Керей в одиночку встал против врага на Орхоне, мы не пришли вовремя к нему на помощь, ибо не были тогда едины. Потом навалились на нас тумены Чингисхана, а ты, кипчак, занимался своими набегами на Русь и Византию. Наши стоны не дошли до тебя, потому что не считал ты себя с нами единым народом. Но потом пришла твоя очередь, кипчак... А разве не то же происходило, когда громили нас барласы Хромого Тимура? Он ведь тоже натравливал наши роды друг на друга и бил нас поодиночке с тем большим успехом, что был нашим родственником. Живучий, жилистый наш народ пережил и это погром. Но что толку, когда остались мы по-прежнему разобщенными и кому только не подчиняемся на своей земле: Синей Орде, Золотой Орде, Казани, Астархани, Крыму. Что с того, что все они наши родственники? От этого лишь большее бьет кнут и дольше не заживают наши раны!.. Слушайте меня, казахские племена и роды!.. Если сегодня не объединимся, то будет поздно. Сейчас или никогда!.. Ты слышишь, меня, каракипчак Кобланды-батыр, убивший брата своего? - Говори, джалаир Борибай! Батыр рода жалаиыр, крепкий и жилистый Борибай, был средних лет. От имени семиреченских и турфанских родов заговорил он: - Многие из вас не видели того, что мы пережили... Кроме Чингисхана, мы боролись с китайскими императорами, с калмыцкими вождями, а задолго до этого - и с греками. Мы, выжившие после всего этого, пришли к вам, наши братья. Только с вами нам по пути... Почему же ты, каракипчак Кобланды-батыр, стал наемной дубиной в руках Абулхаира и опускаешься на нашу голову? Я говорю тебе так, потому что голова убитого тобой Акжол-бия - это наша голова! - Говори, Карабура-батыр! Самый молодой из батыров - горячий Карабура из Тамы - обратился сразу к Кобланды: - Сорок человек не переспорят упрямого. Не думай, что мы уговариваем тебя, Кобланды. Сорок есть сорок, и они кого угодно заставят уважать себя. Если бы ты просто убил на поединке кого-нибудь из нас, можно было бы обойтись выкупом, как делали наши деды. Бывают и между братьями ссоры. Но рука твоя замахнулась не на одного батыра. На весь наш народ поднял ты свою тяжелую десницу. Ибо убийство Акжол-бия имеет глубокий след, и все мы знаем это. Ты тоже знал, Кобланды. Так помни, что твоя могучая рука переломится, как соломинка, о нас!.. - Это что, угроза? - Кобланды-батыр вдруг выпрямился и посмотрел на всех налитыми кровью глазами. - Не раз каракипчак Кобланды-батыр встречался лицом к лицу со смертью, но еще ни разу не оставался жив осмелившийся угрожать ему!

***
- Да, это предупреждение тебе, батыр, или угроза, как ты называешь, - спокойно ответил Аргын-бий. - Напрасно гордишься тем, что убил Акжол-бия. Рано или поздно возвращается конь к своей привязи, и мы не советуем тебе отрываться далеко от родного косяка. В конюшне Абулхаира, конечно, много корма, но ездить там на тебе будут чужие... Да, Кобланды, нас много, и если не в состоянии мы пока сокрушить Абулхаирову Орду, то у нас хватит сил наказать отступника и убийцу. Нам жаль тех людей из твоего рода, которые потянутся за тобой к Абулхаиру. Их злая судьба будет на твоей совести, Кобланды. И еще одно запомни, неразумный каракипчак! Раньше лишь Джаныбек с Кереем болели за бия Акжола и требовали расплаты с тобой. Теперь в нашем лице с тобой говорит вся наша великая казахская степь!.. Если весь наш народ потребует у тебя выкупа за смерть бия Акжола, то не хватит добра и крови ни у тебя, ни у всего твоего рода, каким бы большим и богатым ни был он! - Чего же ты хочешь от меня, бий? - спросил сдавленным от ярости голосом Кобланды-батыр. - Ты преступник, Кобланды, и мы не можем предложить тебе сейчас следовать за нами. Но если дорога тебе родина, собирай свои аулы и откочевывай к берегам Тургая, чтобы не мог использовать здесь каракипчакские сабли наш враг. Не показывай дурного примера слабовольным, когда мы начинаем святую борьбу за самостоятельность. Пеняй на себя, если сделаешь по-другому. Проклят будешь своим народом, и на тебя обрушится весь его гнев!.. - Правильно говоришь, наш бий! - На Тургай пусть едет!.. - Нет у тебя другого выхода, Кобланды... Аргын-бий поднял обе руки: - Мы все сказали тебе, каракипчак Кобланды... Когда, не ожидая готовящегося обеда, все они вышли из юрты, Кобланды-батыр вскочил и схватился за свою знаменитую дубину. Ему хотелось догнать их и драться, сокрушая головы людей, топча их в землю и рыча от гнева. Но разум взял верх. Ему вспомнились слова о коне, отбившемся от табуна. Только такие образы понимал батыр Кобланды... Давно уже скрылись за степным горизонтом уехавшие гости, а он все сидел и думал, подперев свою громадную голову поросшей волосами рукой. Слишком поздно спохватился он. Неслыханный позор уже пал на него, и исправить что-либо было поздно. О коварстве Абулхаира, который подтолкнул его на это убийство, появились у него мысли. И подумал он, что правы батыры, советующие ему откочевывать к Тургаю... Все больше аулов снималось с места и уходило вслед за Джаныбеком и Кереем в сторону Моголистана. Те, кто не захотел открыто идти за мятежными султанами, просто уходили в бескрайнюю степь подальше от греха. Когда совсем уже пусто стало вокруг Орда-Базара, с южной стороны показался одинокий всадник. Во весь опор скакал он на громадном коне, и длинный хвост коня стелился по ветру. Это был Кобланды-батыр. Услышав о том, что большинство аулов откочевало от ханской ставки из-за убийства Акжол-бия, он вскочил на коня и поскакал сюда. Больше суток мчался он без остановки на своем необыкновенном коне и по дороге убеждался, что никого не осталось в этой стороне. Только потухшие огнища да конский навоз говорили о том, что еще вчера в этих местах было многолюдно. Остановив коня о Орда-Базара, долго стоял над опустевшей долиной Кобландыбатыр. Вдруг в глазах его появилась жизнь, разошлись нахмуренные брови. Другого всадника на холме заметил он и пришпорил коня. Медленно подъехал к холму батыр, слез с коня и приблизился к всаднику. Это была девушка лет пятнадцати. Лучи солнца играли на белом лице, в маленькое сердечко были сжаты пунцовые губы, а в черных глазах отражался батыр Кобланды с неестественно расставленными руками. - Что ты хочешь сказать мне, батыр? - спросила она. По всему было видно, что не очень обрадовалась она свиданию. - Я все уже сказал тебе, ханская дочь! - ответил Кобланды-батыр. - Разве не ради тебя убил я в поединке Акжол-бия!.. И знай, Саян-батыра я тоже хотел отправить на казнь, потому что без тебя не жить мне на земле!.. Пусть весь мир выходит на бой со мной, я не испугаюсь, если он встанет на моем пути к тебе!.. Нетерпеливый жест рукой сделала девушка, и батыр опустил голову. Долго стоял он так, а когда поднял глаза, в них уже не было жизни. - Теперь... теперь мое львиное сердце сжалось в кулачок ребенка. Как у зайца, колотится оно в моей груди. Широкая, словно степь, душа моя поместилась на твоей маленькой ладони, девушка. Так не глумись же надо мной и скажи всю горькую правду!.. Девушка решительно кивнула головой... - Я не думала глумиться над тобой, батыр. И все правда, что ты говоришь. Мать действительно хотела отдать меня в жены Акжол-бию. Но разве его вина в этом? Правда и то, что любила я батыра Саяна, но чем он виноват? Моя мать без памяти любит меня и на все пойдет ради моего счастья. И Рабиа-султан-бегим во всем помогала мне. А счастье мое не с тобой, безрассудный старый батыр. Никогда я не стану твоей женой!..

***
Гордый батыр вскинул голову: - А если твой отец отдаст тебя мне? - В таком случае мне придется умереть... - Она вынула из-под одежды маленький хорасанский кинжал и задумчиво посмотрела на него. - Этот нож раньше тебя прикоснется к моему телу! - Но разве я такой уж плохой? - вскричал батыр. - Пусть это будет наша последняя встреча! - твердо сказала девушка и, отвернув коня, поскакала, не оглядываясь на застывшего в горестном недоумении Кобланды-батыра. Неотступно смотрел он ей вслед, пока не въехала она в город. - Да, все было напрасно! - сказал он со вздохом. Он действительно напоминал сейчас смертельно раненного льва. Красавица Гульбахрам, младшая дочь хана Абулхаира, ради которой совершил он столько безрассудств, отвергла его...
V
Чем ближе к старости, тем больше убеждался хан Абулхаир, что наслаждения этого мира мимолетны и преходящи, как сон. Да, золотой трон, богатство, любовь и горести - все это лишь обман зрения. Реальна одна лишь смерть. Прав был его великий предок, который верил только в нее и ни во что больше... В один прекрасный день он тоже простится с этой обманчивой мишурой и вернется в землю - постоянное обиталище для всего, что некогда жило, страдало и радовалось. Однако, пока он жив, нельзя отказываться от земных забот. Пока топчет человек бренную землю, его не оставляют страсти и желания... Главным из них было - как можно лучше устроить своих многочисленных сыновей и подрастающих внуков. В уме он давно уже распределил между ними власть: кого определил эмиром, кого - султаном или правителем крупного города. Созданная им Орда должна остаться у него в руках и после смерти!.. Однако это желание далеко еще не было исполнено, хотя некоторым его сыновьям было под тридцать. Иные, правда, уже стали эмирами и правителями, но никто из них не участвовал в трудных походах и войнах, не проявил личного мужества и отваги, не правил самостоятельно, без подсказки с его стороны. Что будет, когда умрет он и некому станет руководить их действиями!.. Отец - самый верный ценитель тех или иных качеств в собственных сыновьях. Самую большую надежду возлагал хан Абулхаир на внуков Мухаммеда-Шейбани и Султан-Махмуда, а из сыновей - на Суюнчика. Все трое энергичны, жестоки, их, как хороших змеенышей, не возьмешь голыми руками.
***
Внуки были почти ровесники, а сын Суюнчик старше их лишь на пять лет. Так или иначе, а нужно выдержать и не умереть до того времени, пока они не подрастут и оперятся. Прежде всего бремя власти ляжет на сына его Суюнчика, и поэтому хана обрадовало сообщение везира Бахты-ходжи, что тот готов на все ради власти. Опытный везир сказал: "Несмотря на свою юность, султан Суюнчик проявил крепость духа, достойную настоящего мужчины. Он с полуслова понял положение дел и готов казнить мать в интересах ханства!" Да, многое зависит от крови, которая течет в жилах человека. А в жилах сына слилась воедино кровь чингизидов и тимуридов. Есть ли на земле более благородное сочетание? Кому, как не такому человеку, править людьми? Вчера к нему пришел этот чудаковатый врач-дервиш Абдразак Нахчивани. Хоть и принял он правую веру, но осталась в нем какая-то слабость от его отцов. Серьезную болезнь нашел он в султане Суюнчике. - О мой повелитель-хан, ваш сын страдает таким страшным недугом, что необходимо решительное вмешательство!.. При этом в карих глазах раба был ужас. - Какой же это недуг? - спокойно спросил у него хан. - Это не случайная болезнь. Вызвана она вмешательством каких-то страшных людей, мой повелитель-хан!.. Тринадцать лет ему, и это может плохо закончиться... - Говори! - Вчера я беседовал с ним... - Бедный слабодушный врач вытер пот со лба, и близорукие глаза его расширились до предела. - У него одна лишь навязчивая мысль: как можно скорее воссесть на ханский трон!.. Абулхаир, не сдержавшись, удовлетворительно кивнул головой. Чем раньше начинает наследник стремиться к трону, тем лучше. От рождения должно быть в нем это чувство, а взрослые обязаны соответственно поощрять и воспитывать его. - Что же ты находишь в этом предосудительного? - спросил хан у лекаря. - Это еще не все! - возбужденно заговорил тот, не обратив внимания на вопрос. - День и ночь, во сне и наяву, мальчик твердит, что хочет убить свою мать. "Она преступная... Я брошу ее в пыль и забью камнями за то, что она хочет видеть Кушкинчика на ханском троне!" Как ни были приятны хану такие настроения у сына, но его все же покоробило страстное ожидание отцовской, то есть его, смерти. К тому же, что это за мысли насчет Кушкинчика? Кто внушил их ему? Везир Бахты-ходжа ничего не говорил ему про это. А тут чужеродный лекарь еще подбавил собственных рассуждений. - Этот несчастный мальчик хочет забить камнями давшую ему жизнь и взрастившую его мать, - сказал он. - И все по подозрению, что она хочет передать ваш трон его старшему брату. Кто поручится за то, что завтра он не набросится на вас? О, чья-то преступная, подлая рука направляет его ум!.. Эти слова невольно заставили задуматься хана Абулхаира. Везир явно перегнул палку и чего-то не досказал ему в своих докладах. Да и слишком уж быстро добился он успеха в этом деле. Следует быть настороже с этим лизоблюдом!.. Через два-три дня должен был состояться всенародный суд над Рабиа-ханумбегим. Везир Бахты-ходжа обязан объявить на нем о преступлениях ханум и вынести приговор. Нужен будет хотя бы один одобрительный кивок со стороны Суюнчика. По словам везира, можно было не сомневаться в его решимости наказать мать. Что ж, такое не раз уже бывало при ханском дворе. Абулхаир сам подготовил это и ни о чем не жалеет. Вот только то, о чем рассказал лекарь Абдразак... Ну и что же!.. Сегодня нужно казнить Рабиасултан-бегим, и об этом следует думать. А если завтра тот же Суюнчик окажется замешанным в заговоре против отца, то пойдет вслед за матерью! Тогда в заключение разговора смешной лекарь вытянулся перед ним во всю длину своего тела и произнес срывающимся от волнения голосом: - Если мальчик будет наговаривать на свою мать, я объявлю о его сумасшествии... Нельзя верить словам больного ребенка. А то, что он болен, бесспорно!.. Знаменитый лекарь Абдразак Нахчивани был известен всему ханству не только своим искусством, но и смешными чудачествами. Вот и сейчас он вмешивается явно не в свое дело. Услышав бред Суюнчика, он понял, что какая-то змея проникла к мальчику и, если ей не помешать, доведет его до безумия. Поэтому он и счел своим долгом предупредить хана об этом. И очень удивился тому, с каким спокойствием воспринял Абулхаир его сообщение. Но не мог же хан оборвать врача и сказать, что это по его повелению обрабатывает везир Бахты-ходжа наследника. И не потому, что хан стеснялся правдолюбца Абдразака. Он просто боялся остаться без врача, зная, что недолго проживет тогда на свете со своей страшной болезнью... Помимо других тяжких недугов, хан давно уже страдал астмой. Всевозможные лекарства от китайских трав до казахских заговоров перепробовал Абулхаир, но пользы было немного. Какие только знаменитые врачи, шаманы, волхвы не приезжали к нему со всех концов света - из Тибета, Хорасана, Сирии, Рума и Индии, но все было напрасно. Болезнь обострялась, и к тридцати пяти годам ему предстояло быть прикованным к постели. Приступы учащались, и со дня на день ожидал он смерти. Сам пославший на смерть многих людей без всякого сожаления, он вдруг почувствовал, что жизнь все же чего-то стоит... И вдруг из Мерва нукеры привезли захваченного в плен раба-лекаря Абдразака, который за несколько недель, пользуясь самыми простыми средствами, буквально поставил на ноги хана. Одышка не прекратилась до конца, но все же дышать можно было полной грудью и не бояться всякую минуту смерти. Около десяти лет прошло с тех пор, а хан, который собрался было умирать, живет и здравствует по сей день... С приездом Абдразака как рукой сняло него и множество других, более мелких недугов, которые мучили его в прежние времена. Недаром сам хан говорил часто, что он будет жив, пока при нем посланный богом врач. Он искренне верил в то, что именно от бога направлен к нему Абдразак Нахчивани. Зная упрямство своего лекаря, хан решил повременить с казнью своей четвертой жены. Дело здесь было не только в угрозе врача. Хана насторожили переданные ему врачом слова наследника Суюнчика. Если Бахты-ходжа что-то скрывал от хана, то это было подозрительно. Следовало все досконально проверить, но так, чтобы не возбудить подозрения у хитрого везира... А везир Бахты-ходжа вел в эти дни последние приготовления к предстоящему суду. Больше всего он занимался с султаном Суюнчиком, потому что именно от мальчика зависел успех всего предприятия. Чтобы довести Суюнчика до необходимого состояния, он с утра сажал его в одной из комнат дворца на специально сделанный "золотой трон" и прислуживал ему, как везир подлинному хану. - Человек, хоть раз в жизни проявивший жалость к кому бы то ни было, а прежде всего к родным, не может быть ханом! - говорил он, а затем становился на колени и полз к трону, вытянув вперед руки. Устроившись возле самого уха ребенка, везир начинал в сотый раз одними и теми же словами перечислять страшные грехи его матери. - Что же прикажете сделать с ней, мой повелитель-хан? - спрашивал он в заключение, смиренно сложив руки. - Отрубить ей голову! - кричал в исступлении Суюнчик. - Слушаюсь, мой повелитель-хан! Везир отползал назад и повторял все сначала. - Она обещала Кушкинчику трон, на котором вы сидите, мой повелитель-хан... Что сделать с Кушкинчиком? - Отрубить ему голову! - вопил Суюнчик, и в глазах его плавали безумные огоньки. Пожалуй, даже взрослый человек не выдержал бы такого, а Суюнчику было всего тринадцать лет, и природные склонности его вполне соответствовали тому, чему учил его везир Бахты-ходжа. Мальчик во сне и наяву уже видел себя ханом, и тем сильнее проявлялась в нем жгучая ненависть ко всем родным и близким, в каждом из которых видел он претендента на свой "золотой трон". Не первым и не последним наследником престола, которого воспитывали таким образом, был маленький глупый султан Суюнчик. И внешне изменился мальчик за несколько недель. Бледным как мертвец сделался он, щеки его увяли, а в глазах стоял сухой голодный блеск. Он забросил игры, конную езду, которой увлекался раньше, и боялся отойти хоть на минуту от своего "золотого трона". С криком и проклятиями бросался он на всякого, кто пытался приблизиться к нему. Бедная Рабиа-султан-бегим тоже исхудала и увяла за это время. Не зная, что ей делать с сыном, злобно огрызающимся на ее ласки, она обратилась за советом к Абдразаку Нахчивани. За десять лет придворной жизни добрый лекарь не раз был свидетелем всяких происков и интриг. Поэтому он быстро поставил диагноз и вынужден был рассказать о своих подозрениях хану. В этот вечер хан Абулхаир приказал везиру Бахты-ходже повременить с судилищем над Рабиа-султан-бегим...

***
Еще когда сбежал из-под стражи батыр Саян, Абулхаир велел бросить в зиндан своего бывшего советника Оспан-ходжу. Но тут вспыхнул скандал с мятежными аргынскими султанами, произошло убийство Акжол-бия, и хан совсем позабыл о своем старом верном слуге. Утром через старшую жену ему были переданы слова Оспан-ходжи. Как это удалось, хан не стал доискиваться. Бывший советник просил исполнения правила "Можно отрубить голову, но нельзя отрезать язык". И еще якобы сказал Оспан-ходжа: "Я знаю, что сгнию под землей. Но перед смертью мне хочется оказать последнюю услугу своему повелителю-хану. Пусть призовет меня и не откажется выслушать!" Хан Абулхаир не мог отказать в такой законной просьбе человеку, который верой и правдой служил ему столько лет. К тому же его заинтересовало, что может сообщить ему бывший советник. Он приказал привести его, а сам начал невольно вспоминать, сколько раз этот самый Оспан-ходжа выручал его в трудную минуту... Один из таких случаев произошел давно, при взятии Самарканда. Оспан-ходжа, служивший самаркандскому эмиру, не мог забыть о том, что некогда Тимур разгромил их дом и взял в плен его деда. И когда лазутчики Абулхаира проникли в Самарканд, Оспан-ходжа быстро нашел с ними общий язык. Однажды, когда Абулхаир со своим войском пировал в Орда-Базаре после победы над своим предшественником, прискакал гонец из Самарканда от Оспан-ходжи с известием, что город остался без войск, так как мирза Улугбек - внук Тимура, увел их в Хорасан. Несмотря на усталость, огромное войско Абулхаира тут же выступило из Орда-Базара. Как только подошло оно к Самарканду, правитель города сам вышел к Абулхаиру навстречу и встал на колени, положив руки на голову в знак покорности. Войска без кровопролития вошли в город, Абулхаир получил богатый выкуп и договорился о ежегодной дани. А вскоре еще одну неоценимую услугу оказал Оспан-ходжа хану. Когда убили Улугбека, осталась сиротой его дочь Рабиасултан-бегим. Неземной красоты была его четырнадцатилетняя девочка. К тому же, вопреки установившимся законам в отношении женщины, великий Улугбек-мирза отдал свою дочь семи лет в медресе, учил ее персидскому, турецкому и арабскому языкам, сам занимался ее воспитанием. Это была одна из самых образованных женщин Востока в то время. Оспан-ходжа сказал Абулхаиру о ней: "Если уж ты хочешь увезти из Самарканда золото, то самым ценным самородком здесь является Рабиа-султан-бегим!.." Когда Абулхаир увидел ее, то впервые в жизни оробел. Днем и ночью мерещился ему взгляд девушки, и в конце концов он взял ее себе четвертой женой. С превеликим торжеством провожала его тогда самаркандская знать, прекрасно понимая, что сближение степного могущественного владыки с ними рано или поздно приведет его в их лагерь. В числе приданного за Рабиа-султан-бегим были сорок молодых рабов и сорок прекрасных рабынь, а впереди вышагивал огромный белый слон, на котором под шелковым балдахином сидела невеста. Вместе с нею ехал на постоянную службу к хану новый советник Оспан-ходжа... Немало лет прошло с тех пор, и не было случая, чтобы Оспан-ходжа каким-либо образом слукавил или не выполнил ханского приказа. Опасность, угрожающую ханскому трону, он угадывал раньше самого хана и всегда вовремя предупреждал о ней. Словно добрый ангел-хранитель, незримо сидящий на ханском правом плече, удерживал он Абулхаира от неверных шагов. Смело можно сказать, что многими успехами в этот период хан Абулхаир обязан был Оспан-ходже. Что же касается Рабиа-султан-бегим, то она родила хану двух здоровых сыновей и благодаря уму, благовоспитанности и красоте сделалась его любимой женой. Вошел главный везир Бахты-ходжа, склонился: - Мой повелитель-хан, привели этого предателя Оспан-ходжу. Абулхаир нахмурился... "Предатель!.. Откуда ему известно, что Оспан-ходжа предал кого-нибудь? Наверно, смотрит на него моими глазами, а я ведь так и думаю... Но правильно ли мое решение? Стоило ли из-за бегства какого-то ничтожного батыра заточать в зиндан такого слугу? О изменчивый мир!.. А что, если такое случится когда-нибудь со мной? Сейчас, пока их жизнь в моих руках, они сгибаются в три погибели. А попробуй хоть на минуту обессилеть среди людей. Как от прокаженного, побегут тогда от тебя, и самый последний из них тут же переломает тебе спину! Такова жизнь и изменить ничего нельзя..." Хан Абулхаир кивнул головой: - Введите его! Два охранника ввели арестанта, поддерживая его под руки. Оспан-ходжа и раньше был как скелет, за что люди называли его стрекозой. Но как ни привыкли глаза хана к его худобе в течение нескольких лет, он невольно вздрогнул, увидев его сейчас. Это был не живой человек, а только тень. Сухая кожа была натянута на голые кости, и глаза запали так глубоко, что их не было видно. Оспан-ходжа заговорил хриплым, едва слышным голосом: - Мой повелитель-хан!.. Если бы ты даже освободил меня сейчас, я уже не жилец на этом свете. Волю Аллаха не нарушить ни одному из земных владык, а жить мне осталось не более недели. Так что не прошу у тебя жизни, хоть ты и хан над людьми... Даже на минуту не в силах продлить ты мое дыхание. Ну а если пожелаешь сократить, то я тоже не боюсь. Совсем о другом хотел я поговорить с тобой, мой повелитель-хан!.. - О чем же хочешь просить меня? - Чтобы ты выслушал меня до конца... - Говори! - Прежде всего тебе надо знать, почему я служил тебе все эти годы верой и правдой. Только сумасшедший променял бы чистого и благородного Улугбека-мирзу на такое чудовище в облике человеческом, как ты, мой повелитель-хан. Так что услышь подлинную причину и не думай ничего другого. - Ладно... послушаем! - Всем известны десять поколений твоих предков... И у меня были десять поколений предков. И хоть не сохранились их имена в памяти людей, мне знать их нужно, как каждому человеку... Я далек от того, чтобы сравнивать своих предков с твоими, хан. Вы властители, а мы - рабы. Мне хочется рассказать о другом. Все вы - чингизиды, но и среди вас иногда попадались люди. Таким человеком, достойным этого высокого слова, был твой прадед в седьмом поколении султан ИисБуги. Не достиг он в свое время ханства, но был большим батыром и отважным полководцем. А рабом его был мой прадед в седьмом поколении - Кара-Нар. Даже от супа остается на дне котла накипь. Так и Кара-Нар хоть и был простолюдином, но тоже славился как батыр. В одном из сражений с калмыками, пытаясь спасти султана Иис-Буги, он с несколькими другими батырами был сбит с коня и попал в плен. Когда закончилось сражение, начался обмен пленными. Калмыки брали выкуп за них - по сто голов лошадей за султана и по десять голов за простого джигита. Были, правда, среди пленных батыры, за которых калмыки требовали столько лошадей, сколько за трех султанов сразу. Слишком большой урон нанесли они им в бою. Одним из таких троих батыров, оцененных в триста лошадей каждый, был и мой прадед Кара-Нар... Двух батыров, происходивших из знатных казахских родов, сразу же выкупили богатые родственники, а кому было дело до простого ханского раба-туленгута? Горько заплакал он тогда, но аулы, к которым он принадлежал, сами жестоко пострадали от завоевателей и все вместе не могли собрать такого табуна. Его ждала смерть, потому что калмыки тут же срезали головы тем пленным, которых не выкупали вовремя. В лучшем случае они заковывали их в кандалы и гнали на китайские невольничьи рынки для продажи в рудники. Это было еще хуже смерти... Но тут подоспел благородный султан Иис-Буги. Не проронив ни слова, отсчитал он триста иссиня-черных чистопородных коней из своего табуна и выкупил моего прадеда. Вернувшись к семье, Кара-Нар дал клятву, что семь последующих поколений его потомков будут беззаветно и преданно служить семи поколениям твоей семьи, хан Абулхаир. Он оставил устное завещание, чтобы мы не обижались на вас, даже если будете несправедливы. На нас с тобой, хан Абулхаир, заканчивается заклятие предка моего Кара-Нара... Вот почему я перешел от благородного Улугбека к тебе. Абулхаир криво усмехнулся: - Видишь, как далеко забрался ты во времени... Кроме того, твой предок завещал не обижаться на нас? - Да из рода в род переходит у нас это завещание... И я не обижусь, даже если зарежешь меня, как барана! - Ну вот видишь, значит, я вдвойне властен над тобой, и приговор тебе вынесен твоим предком... - Это несомненно так. Если убьешь меня собственноручно без всякой вины с моей стороны, то не окажешься в ответе даже перед Богом. Но дело в том, что я виновен перед тобой хан!.. - В чем же виновен? - Это я устроил побег батыра Саяна! - Ты!.. В таком случае я прикажу оттянуть твою смерть на год, на десять лет!.. Я прикажу кормить тебя так, чтобы до глубокой старости прожил ты в каменном мешке и проклял бы десять поколений собственных предков!.. Гнев хана нисколько не тронул узника. Он продолжал смотреть куда-то сквозь стену дворца.

***
- Хочешь, чтобы каждый день я умирал сначала... - сказал он. - Пусть будет так, я не боюсь... Если ханская воля пересилит божье предопределение, то этому следует покориться. Но не об этом хотел я говорить... - О чем же еще, старик? - Почему не спросишь меня, мой хан, зачем я устроил побег этого батыра? - И божий ангел сворачивает с пути, когда блеснет ему в глаза золото! - Нет, мой повелитель-хан, ни ангелам, ни рабам не нужно золото. Оно нужно царям. Совсем по другой причине помог я бежать батыру Саяну. Дело в том, что он является самым младшим сыном мирзы Улугбека от его рабыни-аргынки и родным братом по отцу твоей супруги Рабиа-султан-бегим. Об этом знали только она да я... В числе сорока рабов привезла сюда своего незаконнорожденного брата Рабиасултан-бегим. Про то, что он сын Улугбека, не должны были знать другие наследники. Тебе, я думаю, мой хан, объяснять не приходится, что всем им не очень понравилось бы появление еще одного претендента на престол. Если отца они не пожалели, то этого малыша зарезали бы еще в колыбели. Предчувствуя беду, великий мирза Улугбек за год до собственной смерти поручил мне беречь как зеницу ока свою любимую дочь Рабиа-султан-бегим и семилетнего побочного сына. Я дал ему в этом клятву. Ну а ты теперь знаешь, что я верен даже тем клятвам, которые давали мои далекие прадеды... Теперь тебе известно, в чем я виновен перед тобой, и на душе у меня стало легче. Да, это я устроил побег, да и трех гнедых Рабиа-султан-бегим оставила дома по моему совету. А у султана Джаныбека я взял часовых-аргынов, потому что только они согласились бы бежать вместе с батыром, имеющим отношение к их роду... Вот и решай сейчас мою участь, мой повелитель-хан, а мне уже все равно. Я спокоен, потому что свято исполнил в этой мимолетной жизни клятву своего предка Кара-Нара и так же честно выполнил свое обещание самому лучшему из людей - ученому мирзе Улугбеку!..
***
Хан Абулхаир опешил, услышав это признание. Он не знал, радоваться или огорчаться. Ведь когда он намеревался казнить Рабиа-султан-бегим, то исходил не из одной ревности. Ему не терпелось опозорить публично всех тимуридов, которых он не любил. А причиной этого было поведение Абдусаида - правителя Самарканда и его зятя, которое в последнее время все больше не нравилось Абулхаиру. Посаженный некогда на престол ханом Абулхаиром, эмир Абдусаид признавал его своим верховным правителем и даже выстроил в Герате дворец в его честь. Половину собираемых налогов он неукоснительно направлял в Орда-Базар, за что ханские войска гарантировали безопасность Самарканда. Но в последние годы все переменилось. Присоединив к Самаркандскому и Бухарскому вилайетам значительную часть Ирана, включая богатейший северный Хорасан, эмир Абдусаид перестал считаться с ханом и делал все по-своему. Абулхаир вдобавок узнал, что его родная дочь, которую он отдал в жены эмиру, как раз и подбивает мужа к неповиновению... Особенно нагло повел себя его самаркандский зять именно сейчас, когда в результате ухода многих казахских родов во главе с Джаныбеком и Кереем значительно ослабло его могущество. Он уже начал грозить кулаком хану, этот Тимуров последыш! Не проучи его сейчас, завтра все подвластные султаны, эмиры и беки станут поступать так же, и развалится его ханство, словно старый дувал... Нет, этого он не допустит. Дальновидный, многоопытный Абулхаир еще покажет им свои железные когти. Ведь именно Рабиа-султан-бегим хлопотала о том, чтобы хан помог Абдусаиду когда-то воссесть на престол. Пусть она и ответит за все, а до Абдусаида еще дойдет очередь. Жаль, что войска сейчас недостаточно для осады Самарканда. Да, он слабеет, а враги становятся сильнее с каждым днем. Джаныбек с Кереем, этот Абдусаид, Иса Буга - владыка Моголистана, в пределы которого откочевали многие степные аулы. Что же, надо иметь терпение... Так думал все эти дни хан Абулхаир, и тут подвернулось дело Рабиа-султанбегим. Это было поистине находкой для него, позволяющей показать всем тимуридам, да и другим зависящим от него правителям, насколько решительно он настроен. Вот почему не очень-то обрадовали его показания бывшего советника, снимающего всякие подозрения с Рабиа-султан-бегим. Но где-то в глубине души хан почувствовал и некоторое освобождение от ревности, которая прокрадывалась порой в его сердце. Он все же любил свою еще молодую и красивую жену, гордясь по-своему ее умом и образованностью и хорошими манерами. Но почему не сказала ему Рабиа-султан-бегим о том, что Саян приходится ей братом? Аргынские султаны, видимо, знают об этом, а от него все скрывалось. Не говорит ли это о тайных сношениях ее с аргынами? Кто знает, какие сети сплетены уже против него!.. Хан снова помрачнел... Нет на свете мук сильнее, чем болезненное чувство преследования. Как раз им-то в наказание и болеют люди, подобные хану Абулхаиру. Повсюду мерещились ему враги. Никому на свете не верил он, кроме себя. Если прибавить к этому, что он был от природы мнительным, то станет понятно, какая жестокая змея грызла его сердце всю жизнь... "Нет... нет... Они все объединились, чтобы уничтожить меня и мое ханство! - думал Абулхаир. - Первым делом следует стереть с лица земли эту змею Рабиа-султан-бегим!.." Оспан-ходжа понял, о чем думает сейчас хан. - Это от меня узнали аргыны, что Саян-батыр из их рода, - тихо промолвил он. - Я рассказал им про это еще пять лет назад... - Для чего? - На заливаемый волнами челн в открытом море похож сирота. Неужели нужно скрывать от него, что есть хоть кто-нибудь из родных у него на земле!.. - Разве не было у него на кого опереться, помимо аргынов? Сама ханум, тайная сестра, беспокоилась о теплом местечке аталыка для него. - Но ты же не согласился, мой повелитель-хан... "Да, я сам не согласился, - думал хан. - А было бы неплохо, если бы родной сын Улугбека стал названным братом моему сыну и жил у меня. Какой это был бы хороший кнут над головой тимуридов! Каждый день поутру оглядывались бы они в мою сторону. И наказание, которому подвергнул бы я гнусного Абдусаида, получило бы поддержку толпы... Сколько земли ни завоюй, а если не угодишь людям, ханство твое будет похоже на карликовый халат, натянутый на великана. При малейшем неуклюжем движении станет он расползаться по всем швам..." Снова перебил его мысли Оспан-ходжа: - Если бы вы казнили славного батыра Саяна, то тем самым лишились бы и своей дочери Гульбахрам... - Почему? - Как и у всякой дочери Евы, есть у нее чувства... Любит она батыра Саяна. - Кому, кроме тебя, это известно? Оспан-ходжа сразу догадался, что хан неспроста задает этот вопрос. Он задумался, потом поднял голову и посмотрел долгим взглядом на хана: - Рабиа-султан-бегим... Она спит и во сне видит, что соединятся эти два любящих сердца. "Значит, Рабиа-султан-бегим действительно сестра батыра, - размышлял Абулхаир. - Тогда почему скрывала она от меня это? Если бы я узнал вовремя все об этом Саяне, то сделал бы его аталыком моему Суюнчику. Все уладилось бы тогда как нельзя лучше!" - Рабиа-султан-бегим сперва хотела попросить тебя о том, чтобы ты сделал Саяна названым братом Суюнчику, то в таком случае он должен был навеки отказаться от Гульбахрам, так как нельзя по закону Мухаммеда жениться на сестре. Поэтому лишь о должности аталыка просила она для него... Ты почему-то заупрямился тогда, мой хан, а раскрыть тебе тайну батыра Саяна никто не решился, зная твой характер. Разве отдал бы ты свою дочь какомуто бродяге, когда главный каракипчакский батыр имеет на нее виды. Да и Кобланды-батыр не тот человек, который уступает добычу другому. Мало ли что могло произойти!.. "Прежде чем руководить ханством, научись править в своей юрте!" Это изречение, приписываемое Чингисхану, вспомнил сейчас хан Абулхаир. Как же допустил он все эти хитросплетения и почему ничего не знал о них? Сердцем ханства считал он себя, через которое проходит вся кровь из бесчисленных вен. А тут вдруг оказалось, что даже собственное сердце за семью замками для него!.. Абулхаир не схватился за колокольчик, а просто хлопнул в ладоши. На пороге немедленно возник Бахты-ходжа, в испуге уставился на хана. - Сейчас же приведите ко мне мою дочь Гульбахрам и призовите батыра Кобланды! "Отдам ее сейчас старому батыру! - решил хан. - Хоть этого привяжу к себе навечно вместе с его воинственным родом. А попутно отомщу аргынам с их беглым Саяном. Нет позора сильнее для молодого батыра!.. Грешен или нет батыр Саян передо мной, а дело будет сделано. Сам виноват, что не открылся вовремя. Теперь он среди злейших моих врагов, и его уже не вернешь... Ну а с Рабиа-султан-бегим подождем. Она действительно невиновна и еще в состоянии дарить радость..." - Разреши, мой повелитель-хан, дать тебе еще один совет. Когда-то ты прислушивался к моим словам... - Говори! - Хан, доверивший тайну собственному везиру, подобен попавшему в западню зверю. Его судьба всегда в руках везира. Если он друг, то поможет выпутаться из беды, если враг - берегись его. Как бы то ни было, но непросто от него избавиться... - К чему ты мне это говоришь? - Остерегайся Бахты-ходжи, мой хан. Люди стали уже бояться его, а не тебя. Так случается, когда везир уже крепко держит в своих руках властителя... "А ведь прав этот мертвец! - как молния пронзила страшная мысль Абулхаира. - Да, Бахты-ходжа знает все мои тайны, даже такие, которые самому себе боишься доверить. А что, если при всем своем ничтожестве попытается он использовать их против меня? Может быть, случилось уже что-нибудь похожее. Недаром у меня в последнее время при виде его возникает чувство, словно змея заползает в дом!" Волна неистовой подозрительности вновь нахлынула на него. Везир, знающий слишком много, не должен оставаться в живых! Как бы издалека донеслись до него эти слова бывшего советника, и хан в задумчивости кивнул головой. Вся жизнь этого человека прошла при дворцах различных правителей. Пожалуй, есть у него причины для личной обиды на нынешнего везира, но и сам хан уже неоднократно думал об этом. Да, да, слишком много знает лукавый Бахты-ходжа для того, чтобы умереть своей смертью. Сам он на свою беду пошел в везиры и не может не знать, чем это кончается!.. Вошел один из дворцовых служителей, склонился: - О мой повелитель-хан!.. Ваша высокочтимая старшая супруга не решилась доложить вам, что со вчерашнего дня всюду ищут Гульбахрам - вашу светлую дочь. Вчера она целый день объезжала двух серых аргамаков, которые должны были принять участие в скачках, намечающихся в нижнем ауле. Нет ни скакунов, ни ханчи!.. Привыкший уже в последнее время ко всяким неожиданностям в своем доме, хан до белизны в пальцах сжал колокольчик. - А Кобланды-батыр? - О мой государь!.. - Страх был в глазах придворного. - Каракипчак Кобланды-батыр снялся с места со своими аулами и уходит в сторону Тургая... Хан помолчал и уже тихо спросил: - Почему? - Он никому ничего не сказал. Джигиты его вооружены и никого не подпускают к каравану. Люди рассказывают, что он погнался за бежавшей Гульбахрам-Патшаим, да не догнал, потому что ускакала она в сторону Моголистана, куда ушли аргынские аулы. Но это обычное вранье. Никто ничего не знает!.. "Нет, это не вранье! - Абулхаир стиснул зубы. - Люди раньше меня узнают о том, что случается... Стало быть, Кобландыбатыр в самом деле надеялся на руку моей дочери, а она убежала от него и от меня к аргынам!.. Но каков этот каракипчак!.. В благодарность за то, что я не отдал его в руки врагов, он оставляет меня в самую трудную минуту... Но и винить его нечего. Но это значит, что все сказанное Оспан-ходжой получает подтверждение. Из-за девчонки хотел сгубить Саяна Кобландыбатыр. Отсюда же его ненависть к Акжол-бию... Ну что же, берега Тургая еще подвластны мне. Хорошо уж то, что не ушел батыр за Джаныбеком и Кереем в чужие пределы!"

***
- Видать, выдохся кипчакский батыр, если не смог догнать девчонку! - сказал с усмешкой хан Абулхаир. Он знал, что через пять минут эти слова с упоминанием о его спокойной усмешке распространится по всему дворцу. Через час их будут повторять в городе. А через три дня они облетят все ханство. О них будет известно в Моголистане, в Самарканде и Бухаре, в Хорасане. Весь мир будет знать, что никакого значения не имеет для его могущества уход каких-то аргынов, а за ними и кипчаков. Сколько раз случалось такое в степи Дешт-иКипчак!
- Да, мой повелитель-хан! - поддержал его просиявший придворный и попятился к выходу. Хан Абулхаир отвернулся и досадливо махнул рукой в сторону Оспан-ходжи. Ему нужно было остаться одному. Бывшего советника ухватили под руки и поволокли из комнаты. - Прощайте, мой повелитель-хан! - выкрикнул несчастный, но хан только досадливо дернул плечом. Не до правды и добра было ему сейчас. Об этом обычно забывают властители, и один вид людей, которым они чем-то обязаны вызывает у них раздражение. Да и что за дело хану всей степи Дешт-и-Кипчак до какого-то узника, который был в прошлом его советником? Абулхаир его сделал советником, он его и устраняет. Разве не сам Оспан-ходжа подал ему благой совет по поводу советников, которые слишком много знают? Да, ему необходимо было остаться наконец одному, чтобы обдумать все происшедшее. Едва закрылась дверь за охранниками, хан Абулхаир прилег на подушку, уставившись невидящим взглядом на ковровый рисунок. Время от времени рука его утирала пот со лба, выступающий от тяжких раздумий... Итак, Джаныбек с Кереем ушли в подданство к потомкам Джагатая в Моголистан, Каракипчак Кобланды-батыр увел свои аулы на Тургай. В Мавераннахре отворачивается от него подлый тимурид Абдусаид... Но это еще не все. На днях доложили ему, что Казтуган-жырау, "Ростом с грача", решил с несколькими кипчакскими аулами примкнуть к Джаныбеку и Керею. Перед отъездом маленький певец благословил остающиеся на Едиле племена алчин и жаппас следующими словами:
Если присядет верблюд здесь в прибрежной траве, Ни за что не сыскать его. Когда рыба идет косяком, Коням не напиться воды!.. Ночные шумы от зверья И сытый птичий гомон Не дадут здесь уснуть человеку и под землей! Но я все же покидаю Твои берега Едиль. Благословляю вас, остающиеся, И желаю вам счастья Во все века!..
Почему же продолжают уходить к Джаныбеку и Керею казахские племена и роды? Неужели на краю пропасти великая Орда, созданная с таким трудом? Десять сыновей, пятнадцать дочерей и полсотни внуков уже у него. Разве этого недостаточно, чтобы замазать все щели в давшей течь лодке? Еще при его жизни некоторые из сыновей начали показывать свои коготки. Что же станет с Ордой, когда останутся они одни и не надо будет оглядываться на отцовский кнут? Растащат по клочкам все ханство! Да, пока не поздно, следует железной рукой навести порядок как в собственном доме, так и у его порога. Прежде всего необходимо сделать верным союзником Мавераннахр. Тимуриды имеют там вес и влияние, следовательно, нужно использовать Рабиа-султан-бегим. Правнучка самого Тимура и дочь любимого ими Улугбека должна быть жива и здорова, тем более что отпали всякие подозрения в отношении ее супружеской верности. Чингисхан учил, что война необходима для захвата чужих земель, а кто лучше сможет управлять ими, чем свои же беки и султаны. Так пусть они будут из его дома. Пусть его дети остаются правителями не в зыбкой переменчивой степи, где все зависит порой от настроения того или иного батыра и его рода, а в древних сырдарьинских городах за толстыми стенами. Туда рано или поздно перенесет он свою столицу назло всем степнякам, которые уходят, даже не предупреждая его об этом! Ну, а укрепившись там, можно будет навести порядок и в степи. Прежде всего надо осуществить давно задуманный поход на Моголистан. Дорого заплатят ослушники за самовольный уход, на брюхе приползут обратно под его защиту. Всех соседей натравит он на них! Хорошо сказал этот Оспан-ходжа: "Везир, знающий слишком много, не должен оставаться в живых!" Прежде всего это относится к нему самому. Хоть и находится он в глубокой яме, да и жить ему осталось немного, но не надо уповать на Бога в таком деле. Земля тоже имеет уши. Слишком много тайн рассказал он сегодня. А сколько еще хранит его память!.. Что же касается Бахты-ходжи... С этого дня прекратили давать всякую еду находящемуся в каменном мешке Оспан-ходже. А главный везир Бахты-ходжа вдруг исчез. Ушел из дома с четырьмя нукерами личной охраны и не вернулся. Ханские гонцы поскакали во все четыре стороны искать его, но тот как в воду канул. Вскоре поползли слухи, что Бахты-ходжа сбежал в Моголистан. Хан был удручен этим обстоятельством и искоса посматривал на придворных и близких людей сбежавшего везира. Они вначале перешептывались о причинах исчезновения своего земляка, а теперь сами испугались ханской мести.

***
Но хан Абулхаир ограничился тем, что забрал себе в пятые жены оставшуюся тринадцатилетнюю дочь пропавшего везира, которую приметил уже давно. И все же Рабиа-султан-бегим была для хана дороже всех остальных жен. С ней продолжал он обсуждать многие свои дела. И, к чести ее следует сказать, она давала хану неплохие советы. Все реже стали проявляться у него вспышки подозрительности по отношению к ней. Как только исчез с горизонта Бахты-ходжа, она стала заменять везира даже при решении дел, мало касающиеся женщин. Острый ум отца проявлялся в ней, и в жизнь ханства она вмешивалась без лишнего шума, достойно и незаметно... Прошло совсем немного времени, и Рабиа-султан-бегим сделалась главным лицом при хане-супруге. Ни одного скольконибудь важного решения не принимал он без ее совета. А она старалась давать их поменьше, потому что чувствовала: если хан Абулхаир начинает слишком зависеть от какого-нибудь человека, для того добром это не кончается. За примерами было недалеко ходить... К тому времени как раз пришла весть, что в Орда-Базар едет Мухаммед-Джоки, внук Улугбека. По распоряжению Рабиасултан-бегим его встретили с высокой торжественностью за чертой города. Десяток джигитов ехали с ним. Все они сошли с лошадей у ворот Орда-Базара и вошли в город пешими. Оставив у входа во дворец оружие, они склонились перед ханом Абулхаиром в глубоком поклоне... Хан Абулхаир вздрогнул и ухватился рукой за кинжал: Мухаммед-Джоки как две капли воды похож был на бежавшего батыра Саяна. Даже родинка у них на одном и том же месте. Рабиа-султан-бегим, сидевшая рядом с Абулхаиром, чуть наклонила голову: - Мой повелитель-хан, это ваш младший шурин Мухаммед-Джоки, родной сын мирзы Абду-Латифа! Потом она повернулась к гостю: - Мой родной и единственный Мухаммед-Джоки, благополучен ли был твой путь?.. Тот утвердительно кивнул головой и произнес положенные слова. - Ты стоишь перед своим зятем, высокочтимым и мудрым, как пророк Сулейман, грозным, как Искандер-Зулькарнайн, перед ханом всей страны Дешт-и-Кипчак, верным другом Мавераннахра и Хорасана! Она первая сошла с места, подошла к племяннику и обнялась с ним грудь в грудь. Абулхаир снова почувствовал головокружение. А когда она подвела племянника к нему, хан даже сделал шаг назад и поздоровался с ним за руку. Обняться, как положено родственникам, было свыше его сил. Словно завороженный, не мог оторвать глаз от лица гостя хан Абулхаир. Те же густые сросшиеся брови, пронизывающий взгляд, то же бледное, благородное лицо, что у батыра Саяна. И движения у него такие же - мягкие, тигриные... Тревога не проходила. Хану все время казалось, что против него затевается что-то и под видом Мухаммеда-Джоки во дворец к нему проник бежавший к аргынам батыр Саян. Каждое мгновение ожидал он с его стороны удара кинжалом. Сразу все понявшая Рабиа-султан-бегим мягко улыбнулась ему, успокоительно положила руку на его руку. - Я забыла предупредить тебя, мой дорогой хан, что Мухаммед-Джоки словно повторение батыра Саяна! - шепнула она. Увидев, что хан продолжает волноваться, она попросила разрешения удалиться с гостем, и Абулхаир с облегчением согласился. Рабиа-султан-бегим увела гостя на свою половину. Она далека была от того, чтобы укорять невинного Мухаммеда-Джоки за его отца Абду-Латифа, который убил ее отца Улугбека. Недолго прожил Абду-Латиф после отцеубийства и сам был зарезан на том же троне. А пользу от всего получили враги. - Не нужно враждовать дочери Улугбека с сыном Абду-Латифа, ибо все равно мы одной крови! - сказала она ему. - Ведь издавна известно, что "шестеро ссорящихся между собой уступают в битве одному смельчаку". Среди оставшихся в живых потомков Улугбека мы наиболее близки друг другу. Давай же подадим пример своей беспокойной родне. Потомки великих завоевателей всегда должны стремиться к миру, чтобы и на них не распространилось божье проклятие!.. Рабиа-султан-бегим не случайно была так ласкова с Мухаммедом-Джоки. Они росли вместе во дворце Улугбека, и племянник был всего на пять лет младше ее. На правах старшей она с детства окружала его заботой. Несмотря на жестокость придворных нравов, они с малых лет питали друг к другу любовь и привязанность. Это чувство возымело теперь верх над всем остальным, что случилось между их отцами и родственниками. В честь приезда Мухаммеда-Джоки четвертая жена хана устроила большой пир. Снова состязались джигиты и борцыпалваны, с утра до вечера в ханском парке раскачивались качели. Когда прошла положенная для гостя неделя забав и веселья, Мухаммед-Джоки был принят Абулхаиром. Он рассказал хану о цели своего длинного и трудного путешествия и о своих планах. Увидя, что гость явился к нему совсем без оружия, хан почти успокоился. Беседа получилась задушевной. Конечно, главную роль сыграла в этом присутствовавшая тут же Рабиа-султан-бегим. Абулхаир постепенно привыкал к виду своего родственника и уже не хватался за кинжал. А Мухаммед-Джоки рассказывал интересные вещи. Оказывается, народ и почтенные бии недовольны правлением Абдусаида. Хан Абулхаир поинтересовался количеством и составом войск в Самарканде, Бухаре и Герате. Мухаммед толково рассказал о них, дал оценку их состоянию. А потом без всяких околичностей попросил у хана Абулхаира поддержки в предстоящей борьбе за престол тимуридов. - О великий Абулхаир-хан, для того я и приехал к вам! - сказал он. - Мой дед Улугбек принял этот престол от самого Тимура. А теперь пришел мой черед, и право мое на дедовский престол неоспоримо!.. - Как же ты думаешь осуществить это? - спросил хан Абулхаир. - Право есть лишь у того, за кем стоит доброе войско... - Я знаю, мой хан... Абдусаид сейчас ушел в поход, чтобы до конца довести завоевание Хорасана и Балха. Этим он надеется укрепить свое могущество, чтобы ни от кого не зависеть. В Мавераннахре растет недовольство, потому что война пожирает все средства. Помогите мне взять Самарканд, и все отвернутся от Абдусаида. Такой удобный для меня случай вряд ли представится когда-нибудь в другой раз... Абулхаир усмехнулся: - Когда надо было отобрать власть у Абдаллаха, то же самое говорил мне Абдусаид... - Я не Абдусаид! - воскликнул Мухаммед-Джоки. - Если стану самаркандским кореханом, то никогда не забуду вашей поддержки. Могу поклясться на Коране, что буду для вас как сын! Да разве моя дорогая Рабиа-султан-бегим не самый близкий человек мне в этом мире? - Мне не нужно усыновлять тебя... - задумчиво сказал хан Абулхаир. - У меня достаточно своих сыновей. Но я хочу, чтобы был ты мне вместо сына на престоле тимуридов! - Вот Коран, вот хлеб, и даю вам в этом клятву. Воля ваша отныне сделать со мной все, что угодно, если нарушу ее!.. Абулхаир долго думал, потом посмотрел на Мухаммеда-Джоки уже совсем другими глазами. Это были суровые глаза полководца: - Сколько осталось в Самаркандском вилайете боевых слонов, пригодных к сражению? Этот вопрос всегда занимал степных военачальников, когда начинали они войну с Мавераннахром. С тех пор как Тимур завоевал часть Индии, у всех более или менее крупных властителей Средней Азии появились боевые слоны в войске. Значительное количество их было в Самаркандском и Бухарском вилайетах. Это было самое действенное средство против конницы кочевников. Не видевшие никогда слонов степные полудикие кони пугались одного вида этих чудовищ и выходили из повиновения. Да и смелые джигиты без большой охоты приближались к громадным слонам, наверху которых сидели укрытые лучники и осыпали градом стрел атакующих. Хан Абулхаир обычно выбирал такой момент для нападения на Мавераннахр, когда слоны были в каком-нибудь походе. Словно волчья стая, нападающая лишь ночью на уснувшие кошары, налетала его конница на оставленные без должной охраны города. А после захвата их слоны уже были бесполезны. Правда, к этому времени немного оставалось слонов в вилайетах Мавераннахра, но еще с юных лет Абулхаир испытывал перед ними мистический страх. Двадцать пять лет было ему, когда в первый раз подошел он к стенам Самарканда. Лишь трех слонов выпустили на него жители города, но все бесчисленное конное войско хана Абулхаира в панике разбежалось кто куда. Когда на него самого бросилось, яростно размахивая хоботом, громадное животное, он так струсил, что уронил копье и убежал пешком, бросив коня. Хорошо, что умный конь сам разыскал его в свалке и вынес из битвы. С тех пор хан Абулхаир, прежде чем идти в Мавераннахр, всегда осведомлялся о слонах. Как говорится, "укушенный змеей боится перешагнуть через пеструю веревку". - Все те же три слона во всем Мавераннахре! - успокоил его Мухаммед-Джоки. - Да и те уже настолько стары, что годятся лишь для перевозки гаремов. - Разве трудно достать других слонов? - недоверчиво спросил хан Абулхаир. - Не в слонах дело... Для того, чтобы обучить их боевому искусству и использовать в военных целях, нужны опытные погонщики. Раньше эту службу несли пленные рабы из Индии. Многие из них постарели и умерли, другие сбежали на родину. Двадцать слонов, оставшихся без погонщиков, отравили в свое время противники Абдаллаха... Абулхаир удовлетворенно кивнул головой: - И хорошо сделали!.. Он поднял глаза к потолку, где арабской вязью были написаны различные изречения, и прочел вполголоса: "Где можно обойтись, совершай свое дело без кровопролития. А где не обойтись, пусть будет тебе судьей аллах!" Под этим изречением висело на стене множество оружия: булатный меч, кривая степная сабля, трехгранное двуострое копье из кремниевой стали, палица с чугунной пупырчатой головкой, несколько луков... Вот этим самым мечом отсек он когда-то голову своему наставнику и учителю. А копьем насквозь пробил сердце хана Мустафы... Абулхаир невольно усмехнулся... "...где не обойтись, пусть будет тебе судьей аллах!" Как будто без помощи бога взял я в руки оружие! И не ради же забавы допустил бог присутствие на земле копий и мечей". Да, бог всегда был с ним, иначе не везло бы ему так всю жизнь. Вот и теперь допустил он, чтобы отравлены были боевые слоны в Мавераннахре. Не знак ли это ему свыше - напасть на ожиревших горожан! И пусть пеняет на себя клятвопреступник Абдусаид. Аллах и не может быть с ним, потому что нарушил он божью клятву. А хан Абулхаир избран для божьего суда над ним. Он впился взглядом в лицо Мухаммеда-Джоки: - "Радей ближнему своему!" Так говорится в коране, и я готов помочь тебе. Но есть два условия... Мухаммед-Джоки склонил голову. - Первое из них... - Хан Абулхаир повернулся в сторону Рабиа-султан-бегим, показывая, что это условие имеет отношение именно к ней. - Эмир Абдусаид женился на моей дочери в подтверждение своей клятвы. Как мне покарать клятвопреступника, смертельно оскорбившего меня, несмотря на родство? Понимавшая его с полуслова жена улыбнулась и махнула рукой: - Разумеется, возвращение дочери к отцу от неверного мужа - недостаточная кара за такой проступок. В наказание и утверждение твоей власти ты, великий хан, должен забрать себе в жены у Абдусаида его тринадцатилетнюю дочь от первой жены Ибадат. - Да, только так! - подтвердил ее слова Абулхаир и снова повернулся к гостю: - Значит, первое мое условие тебе высказано супругой моей. И ты поклянешься, что этот нераскрытый бутон, о красоте которого столько говорят в Мавераннахре, будет в моей вазе! - Клянусь, великий хан! - А второе условие несложно... Клятву, нарушенную Абдусаидом, дашь теперь ты! - Клянусь, мой повелитель-хан! Вскоре из Орда-Базара выступило десятитысячное войско. В нем находились несколько знаменитых батыров, имена которых знали в Мавераннахре. Вместе с войском ехал Мухаммед-Джоки, чтобы возвратить принадлежавший ему по праву престол тимуридов... Хан Абулхаир знал, что в отсутствие эмира Абдусаида нетрудно будет взять Самарканд. И все же, по своему обычаю, спустя неделю он выступил сам во главе двадцатитысячного отборного войска. Такой силе никто не мог противостоять сейчас в Мавераннахре.

***
Несколько раз за время своего правления переносил столицу своей Орды хан Абулхаир. Одно время даже думал перенести в Крым, неподалеку от Кара-Дага. Там, на теплом морском побережье, находились мечеть и дворец предка его Узбек-хана. Потом у него возник план восстановления разрушенного Тимуром города Сарая на Едиле. Но это было далеко от Мавераннахра, с которым он все более и более связывал свою политику. На западе поднимались и крепли новые государства, и он понимал, что совладать с ними ему вскоре будет не под силу. А в Мавераннахре, этом "земном рае", по словам поэтов и ученых, он был уже нужным союзником. Поэтому и возвращался он всякий раз в Орду-Базар, чтобы не терять связи с Мавераннахром. Но этот маленький степной городок лежал далеко в стороне от больших караванных дорог, в нем было мало мастерских, вокруг ничего не росло. А огромное ханство нуждалось в настоящей столице, и хан со своим правительством должен был жить ближе к своим основным владениям. К тому же сейчас, с уходом в Моголистан и на Тургай значительной части степных родов, значение Орда-Базара совсем упало... Да и вообще район Орда-Базар становился все опаснее для купцов и ханских чиновников. В последнее время участились случаи разбоя и нападения на ханские табуны. Все чаще стали поговаривать о некоем народном батыре-атамане, сплотившем вокруг себя храбрых джигитов, который раздавал беднякам угнанный ханский скот и лошадей. Говорили, что ездит он на необыкновенном волшебном коне и сопровождают его одни батыры-бедняки, конепасы. Действительно, ханские сторожевые отряды неоднократно гонялись в песках за этим батыром, но он исчезал со своими джигитами и одно мгновение, и невозможно было обнаружить даже их следы... А этот "Одноглазый батыр" был не кто иной, как бывший ханский табунщик Орак. Около года прожил он в горной пещере среди вылечивших его волхвов. Лицо его было изуродовано страшными шрамами. И он не желал показываться Аккозы в таком виде, предпочитая остаться для нее и для всего мира мертвым. Орак-батыр взял себе другое имя, и мало кто знал его тайну. Он и не предполагал, что одной из причин, по которым хан Абулхаир хотел перенести свою столицу поближе к зеленым оазисам Мавераннахра, были его лихие набеги. После долгих раздумий Абулхаир решил сделать своей столицей Ургенч, расположенный на Джейхуне, или Амударье, как все чаще начали называть эту бешеную, своенравную реку - одну из крупнейших рек мира. Рядом, в пределах видимости, находилась Хива. Вокруг лежали заброшенные поля древнего Хорасана, который постепенно приходил в себя после страшного разгрома, учиненного Чингисханом. И от Ургенча был открыт путь к Каспийскому морю, в Мавераннахр, в Хорасан и Балх. Под боком жили родственные каракалпаки, которые не представляли опасности для могущественного ханства, а беспокойная степь Дешт-и-Кипчак находилась за пустынным Аральским морем... Именно оттуда, из Ургенча, приступит он к завоеванию Моголистана, а когда завершит его, то больше всех великих держав древности будет его ханство. С греческим царем Искандером, с самим Чингисханом и грозным Тимуром сравнится он славой! Можно ли мечтать о большем в этом мире? Из поколения в поколение будет передаваться его имя, а потомство его будет править всеми народами и пользоваться предпочтением перед другими людьми. Ни к чему ему мудрость всяких жырау, которые ради презренного мира пренебрегают боевой славой. На крови держится все, и чем больше крови прольется, тем громче будет звучать его имя в веках!..
***
Да, после этого похода хан Абулхаир решил не возвращаться в Орда-Базар, но пока все многочисленные аулы подчиненных ему родов остались на месте. Через неделю войско остановилось на привал у реки Сейхундарьи, в виду развалин древнего казахского города Отрара, известного своим героическим сопротивлением Чингисхану. Были разбиты шатры и юрты, чтобы дать отдохнуть людям и подкормиться лошадям. За это время подтянулись отставшие обозы и караваны следующих за войском жен-наложниц. Можно было приступить к переправе, которая в те времена была нелегким делом... Сейхундарья была здесь бурной и своенравной рекой. Берега ее поросли высокими зарослями камыша, стеной стояли тугаи, росли карагач и густая джида. Множество птиц и зверей водилось там, и каждую ночь под самым ханским лагерем рычали потревоженные тигры. Уже во времена Чингисхана существовал своеобразный метод переправы через широкие реки. У каждого воина была мягкая выделанная шкура козла или теленка, по краям которой продевалась в дырочки прочная волосяная бечевка. В эту шкуру складывалось оружие и одежда, после чего воин затягивал бечевку. Получался большой, наглухо закрытый кожаный мешок, полный воздуха. Обычно этот мешок привязывали к хвосту боевого коня и плыли рядом, держась за него. Выросшие на берегах бурных рек Орхон, Керулен, Енисей и Иртыш, монголы легко преодолевали таким образом любые водные преграды на своем пути. От них и переняли некоторые казахи этот метод. Но основная масса казахов, в том числе и кипчаки, издревле пользовались совсем другим способом. Они загоняли в воду освобожденных от груза лошадей сразу целым табуном, причем впереди плыли самые опытные и сильные кони. В середине табуна под охраной матерей переправлялись жеребята. Люди же связывали плоты-салы из камыша и тальника, и только немногие пользовались надутыми бычьими желудками или высушенными тыквами. После однодневного отдыха Абулхаир приказал своим джигитам рубить камыш и вязать салы, а сам с несколькими нукерами и приближенными поехал в тугаи поохотиться. Весной река в этом месте выходила из берегов, а когда вода отступила, осталось множество маленьких озер и протоков. В засушливые годы сюда обычно переезжали на летовку аулы из далеких гор Казыкурт. В болотной жиже здесь можно было выкопать огромных, в рост человека, сомов и налимов. А когда аулы не прикочевывали сюда, эти места оставались царством зверей и птиц. Особую ценность представляли водившиеся здесь в изобилии олени и маралы. Вряд ли где-нибудь еще можно было найти для них лучшее пастбище. Хан Абулхаир ехал на своем неизменном Тарланкоке, которого весь путь до Отрара вели в поводу. Когда выехали на небольшую полянку, Тарланкок вдруг тревожно всхрапнул и навострил уши. Прямо на поляну вылетело и пронеслось мимо целое стадо пятнистых бухарских оленей и несколько маралов. Не успели люди удивиться этому, как вслед за оленями и маралами на поляне появились волки. Это были матерые лютые хищники со вздыбленными жесткими загривками. Хан Абулхаир гикнул и полетел за ними на своем Тарланкоке, оставляя далеко позади свиту... Впереди открылась равнина с кустарниками таволги и курая, за ней синела Сейхундарья. Справа и слева блестели под солнцем болотистые озерца. Белесое марево разливалось над землей, мешая хорошо видеть все, что находилось по сторонам. Олени впереди похожи были на исчезающий мираж, и только темно-бурый волк, замыкающий стаю, уже был под самыми копытами Тарланкока. Вот он круто повернулся всем корпусом к хану, сверкнули стеклянные глаза зверя, и в то же мгновенье ханская стрела вонзилась ему в сердце. Волк, перекувыркнувшись в воздухе, грохнулся о землю, а хан уже натягивал тетиву, догоняя второго. Вскоре упали от ханских выстрелов второй, за ним третий волк. В какие-нибудь несколько минут хан Абулхаир убил четырех волков. В колчане оставалась лишь одна-единственная стрела. Еще несколько волков бежали впереди, и ему захотелось настичь вожака - огромного серого зверя, который вел всю стаю. Тарланкок, казалось, летел над кустами. Натянув до отказа тетиву, хан Абулхаир чуть ли не насквозь пронзил стрелой вожака. Волки сразу остановили погоню и мгновенно рассеялись. Абулхаир не удостоил их вниманием, закинул за спину лук и вынул кинжал. Он решил отбить от стада и прирезать хотя бы одного марала. Но олени и маралы с ходу проломили стену густого камыша впереди и тоже пропали из виду. Абулхаир придержал коня и медленно поехал вдоль зарослей. Но вдруг Тарланкок взвился на дыбы и тревожно заржал. Хан чуть не свалился от неожиданности на землю, и только охвативший его ужас заставил что есть силы ухватиться за гриву верного коня. Буквально в десяти шагах, возле туши задушенного марала увидел Абулхаир изготовившегося к последнему прыжку громадного тигра. Глаза его горели зловещим огнем, усы шевелились, хвост колотился о землю. Как только Тарланкок опустил передние копыта на землю, тигр взвился в воздух, закрыв полнеба белым брюхом. Страшная когтистая лапа была уже над головой Абулхаира, как вдруг тигр грохнулся на землю. Хан раскрыл зажмуренные глаза и увидел опрокинувшегося на спину зверя. Брюхо его слабо подрагивало, а поближе к горлу, как раз напротив сердца, торчало черное оперение. Чтобы сразить одной стрелой такого тигра, нужно обладать поистине богатырской силой. Кто бы мог это сделать? Абулхаир посмотрел в сторону и застыл на месте. В густых зарослях джиды по ту сторону долины он увидел не менее сотни неизвестных всадников. А в пятидесяти шагах от него стояли как ни в чем не бывало две гнедые лошади из тех, которых он подарил когда-то Рабиа-султан-бегим. На одной сидел бежавший некогда из ханского зиндана батыр Саян, а на другой - его родная дочь Гульбахрам! По тому, что лук у батыра Саяна был без стрелы, он сразу определил своего спасителя. Что сделать? Поклониться молодому батыру и поблагодарить за спасение от верной смерти или же броситься на него, кликнув нукеров? Ведь этот человек бежал из-под стражи, а потом умыкнул его дочь!.. Пока хан стоял в нерешительности, его дочь достала из колчана стрелу с острым - лопаточкой - наконечником, натянула тетиву и стала спокойно целиться в него из лука. Хан видел ее прищуренные глаза. Они были похожи на его собственные. Сердце дрогнуло у хана Абулхаира. Если от разъяренного тигра он попытался защититься хотя бы тонким булатом, то теперь стоял неподвижно. Словно тяжким свинцом было налито тело. В какую-то долю секунды появилась у него жалость к себе, тоска по жизни, горькое сожаление, что поехал на охоту без панциря и кольчуги... Абулхаир сидел неподвижно с закрытыми глазами. Через некоторое время он услышал топот проехавших мимо коней и голос дочери: - Напрасно удержал ты мою руку... Попались бы к нему в лапы, он бы не пощадил!.. - С женщиной, убившей родного отца, не мог бы я пробыть и одной ночи! Мужское хладнокровие было в голосе говорившего, и хан понял, что это батыр Саян. - В таком случае убей его сам! - Какая женщина с чистым сердцем назовет мужем человека, убившего ее отца?! Абулхаир открыл глаза, но никого уже не было поблизости. Разбойникиаламаны, которых, очевидно, возглавлял беглый батыр, скрылись в зарослях. Откуда-то издалека послышался густой ухающий звук карная. Обеспокоенные придворные разыскивали его. Приученный к трубе, громко, протяжно заржал в ответ Тарланкок... Немного погодя в долину выехали Бахтияр-багатур и другие батыры и нукеры. Увидев сраженных волков и распростертого на земле тигра, они начали восхвалять мужество и доблесть хана. Но Абулхаир не промолвил ни слова в ответ. Он словно окаменел. Впервые пробралось в его сердце раскаяние, и он подумал, что скоро умрет... Они ехали обратно в лагерь, и хан Абулхаир молчал всю дорогу. "Неужели за тридцать с лишним лет правления не научился я распознавать людей? - думал он. - Разве не нужно было мне более внимательно приглядеться к этому Саянбатыру? Какой верный слуга и военачальник получился бы из него. Не говоря уж о том, что занесенным мечом в моей руке висел бы он над тимуридами. Когда хочешь покорить мир, именно такие люди нужны - верные и не умеющие лукавить!" Нукеры везли содранные шкуры тигра и волков, повесив их себе на шеи. Одежда их была в крови, и капли крови оставались на пыльной дороге. Они были веселы после удачной охоты. Но хан продолжал ехать молча. Лишь когда приблизились к ханскому шатру, он поманил пальцем Бахтияра-багатура. - Если без меня попадутся вам батыр Саян с моей дочерью Гульбахрам, то батыра отпустите с почестями... - шепотом сказал он, почему-то оглянувшись по сторонам. - Голову отрубите только ей!.. Из этих немногих слов умный Бахтияр-багатур, заменявший в последнее время везира, понял, что, видимо батыр Саян убил тигра. Тем более это вероятно, что вынутая из тигринного сердца стрела не была ханской. Таким образом, неизвестно откуда взявшийся батыр спас хану жизнь. Все это еще можно было предположить, и только одно было непонятно старому придворному: почему хан приказывает отпустить батыра в случае поимки, да еще с почестями. В прошлом хан в таких случаях поступал как раз наоборот. Чувство благодарности он, по примеру всех чингизидов, считал низким чувством, присущим лишь рабам... "А может быть, чует свою смерть великий хан?" - мелькнула мысль у Бахтиярабагатура. С веселым видом показал он на тигровую шкуру, которую в это время обступили придворные. - Я никогда еще не видел такого матерого тигра! - воскликнул он. - Страшно подумать, что произошло бы, если бы дрогнула ваша рука, мой повелитель-хан. Смерть благополучно миновала вас, и моя жертва не оказалась напрасной! - Какая жертва? - спросил хан. - Как только вы ускакали от нас, мы бросились следом. Но где там догнать вашего Тарланкока! Тогда я стал молить Бога о вашей безопасности, обещая в жертву белоголового барана... - Батыра Саяна отпустите, если попадется! - тихо повторил Абулхаир, глядя в глаза багатуру и давая понять, что прекрасно понимает его намеки. - А если попадется вторично? - Тогда и ему отрубите голову! Бахтияр-багатур ухмыльнулся про себя. Теперь ему было ясно до конца, что именно Саян-батыр спас хана от смерти. В благодарность за спасение он считает своим долгом лишь один раз спасти от смерти батыра Саяна. Голова за голову, и квиты. После этого никаких прощений быть не может. По всему было видно, что хан и не собирается умирать. Минутной слабостью можно объяснить даже такую его милость!.. И все же, опасаясь попасть второй раз в такое положение, хан Абулхаир не стал больше охотиться в этих местах. А еще через неделю огромное войско переправилось на тысячах легких плотов на другой берег Сейхундарьи. В это время хану донесли, что за три дня перед их приходом именно в этом месте переправились несколько казахских аулов, которые держали путь в Моголистан, к Джаныбеку и Керею. Хан приказал догнать их и истребить поголовно, с женщинами и детьми. Он сам решил принять участие в этом коротком походе, но тут прибыл караван с дарами от только что захватившего Самарканд Мухаммеда-Джоки. Недолго продержался потом Мухаммед-Джоки на троне тимуридов, потому что вернувшийся из Хорасана эмир Абдусаид с помощью союзников снова отобрал у него власть. Но пока что на радостях Мухаммед-Джоки посылал хану Абулхаиру, казалось, все сокровища Самарканда. А главным из них была тринадцатилетняя Ибадат, дочь Абдусаида от старшей супруги. Пресыщенный хан сразу разглядел ее среди шелка, золотой посуды и знаменитых самаркандских ковров, разложенных перед ним прямо на красном прибрежном песке... Абулхаир тут же на сутки отложил намечавшийся поход и остался в шатре с этой созревающей розой, вдвойне приятной для него, потому что дочерью врага была она. Вкус зеленоватых яблок ощутил он на своих губах, а большие испуганные черные глаза привели его в неистовство, как бывало это в далекой молодости. Синий шатер с серебряными стойками был над его головой, и сам он казался себе орлом, радостно терзающим добычу. На следующее утро хан хотел отдать приказ о выступлении своим нукером, но ему донесли ертоулы-разведчики, что уже поздно. По всей видимости, кто-то успел предупредить казахские аулы, уходившие вниз по Сейхундарье. Они снова переправились назад, на северный берег, и движутся куда-то по направлению к Караталу. А те плоты, на которых переправилось ханское войско, пущены вчера вниз по течению, потому что нельзя оставлять за собой готовые средства переправы, которыми может воспользоваться любой противник. Для того чтобы связать новые плоты, нужна неделя... "Что же, пусть уходят к Караталу, - думал хан Абулхаир. - Лишь бы не в Моголистан, к Джаныбеку с Кереем. Укреплюсь в Ургенче, разгромлю Моголистан, а там примусь за степь. Никуда они не денутся от меня!.." Он и не подозревал, что двадцать лет спустя сыновья его дорого поплатятся за отцовское сластолюбие. Дело в том, что этот большой караван беглецов, за которым не погнался он, уводил сейчас к Караталу будущий казахский хан Касым, сын султана Джаныбека. Если бы хан Абулхаир настиг его, кто знает, как сложились бы дальнейшие события. Но молодой султан Касым был жив, здоров и уходил со своим караваном все дальше в степь...

***
Через несколько дней войско Абулхаира, одолев Красные Пески и солончаки Междуречья, вышло к Джейхундарье. Пройдя вниз по течению, хан увидел на том берегу многочисленные минареты, стены и башни. Начинались города древнего Хорезма... Переправившись на ту сторону, он легко вошел в Ургенч, который надеялся сделать своей столицей. Здесь стояла громадная мечеть с голубым куполом и полумесяцем, построенная много лет назад. Были здесь и дворцы, воздвигнутые когда-то лучшими мастерами, выписанными из Индии, Рума и Китая. Но вопреки своим планам Абулхаир не стал делать столицей своего ханства Ургенч, продолжая кочевать с войском в низовьях обеих великих рек, время от времени поднимаясь вверх по их течению в Мавераннахр и вмешиваясь в непрерывные войны, которые вели между собой бесчисленные тимуриды. Главной целью похода Абулхаир по-прежнему считал завоевание Моголистана, куда с каждым годом уходило все больше степных аулов. Он чувствовал, что именно там зреет страшная угроза его ханству. Хан считал перенесение своей столицы в Ургенч возможным после завоевания Моголистана. А пока древний Хорезм помогал в укреплении его армии, пополняя ее своими джигитами. Однако Абулхаир не мог долго удерживать внезапно захваченный Ургенч. Через год уже он был вынужден оставить его и направить свои войска в Сыгнак. Долгие дни и месяцы обдумывал свои планы хан Абулхаир, прежде чем выступить в поход, чтобы захватить чьи-нибудь земли. Готовились припасы, высылались многочисленные лазутчики. И никто из простых людей не должен был знать об этом. А потом, в один из обычных дней, люди вдруг видели своего хана разгневанным тем или иным соседом-правителем. И в тот же день войско выступало в поход. Создавалось впечатление, что одного гнева великого хана достаточно, чтобы стереть с лица земли непослушных. Так было и на этот раз. Хан вдруг забегал по своему сыгнакскому дворцу, словно раненый тигр. А чтобы всем был виден ханский гнев, во дворец были приглашены накануне "лучшие люди" города. Вместе с придворными сидели они во всех проходах и на бесчисленных айванах, робко прислушиваясь к ханскому голосу. И на улицах сразу притихли, зашептались люди, быстро начал разбегаться базар. - Где Бахтияр-багатур? - загремело во дворце. - Бахтияр-багатур!.. - Бахтияр-багатур!..
***
Передаваясь из уст в уста, призыв укатился за городские ворота, где стоял шатер командующего ханским войском. И сразу же взвихрилась пыль и понеслась оттуда к дворцу. Спрыгнув с еще не остановившегося коня, побежал во дворец громадный смуглолицый человек с оголенной под халатом грудью и кривой саблей за поясом. Для порядка, потому что так было принято, оттолкнул он в сторону двух стоявших у дверей нукеров. Пробежав по коридорам и снова растолкав телохранителей, ворвался он в зал приемов и, низко склонившись, мелкими шажками пошел к своему месту - у правой ноги хана. - Скажи мне, Бахтияр-багатур, при солнечнорожденном предке нашем Чингисхане был ли случай, когда какой-нибудь род или племя осмеливалось уйти из-под его могучей руки? - грозно спросил хан. - Был однажды такой случай, мой повелитель-хан! - И как тогда поступил "Покоритель вселенной"? - Великий твой предок послал вслед бежавшим свое войско, и оно стерло с лица земли неблагодарных. Даже названия их не осталось в людской памяти, ибо запретил его произносить солнцеподобный Чингисхан! - Так почему же мы до сих пор терпим каких-то подлых бунтовщиков, осмелившихся бежать от нас в Моголистан? Почему моголистанские владыки посмели приютить этих ослушников?! Бахтияр-багатур низко склонил голову. - Приказывай, мой повелитель-хан!..

***
Как это бывало когда-то в юности, в ночь перед выступлением войска в поход хан Абулхаир переоделся в одежду простого нукера и в сопровождении двух верных телохранителей пошел к кострам, вокруг которых грелись его воины. Много лет уже не делал он этого, и теперь одежда простого воина теснила его раздавшееся тело, царапала изнеженную кожу. Он хорошо помнил подслушанные когда-то у воинских костров разговоры. В годы первых его победоносных походов на Дешт-и-Кипчак и Мавераннахр воины у костров пели и радовались. Они говорили о сказочных городах с голубыми куполами мечетей, об изнеженных красавицах в бесчисленных купеческих гаремах, о богатой добыче, которая ждет их впереди. Первое, что поразило на этот раз Абулхаира, - настороженная, горестная тишина у костров. Никто не пел, не плясал, не веселился. Воины тихо разговаривали. Настолько тихо, что хану пришлось подойти вплотную к одному из костров, чтобы услышать их. - Что же, в поход так в поход! - говорил, словно убеждал сам себя, молодой густобровый нукер в старом заштопанном кафтане. - Найдется же что-нибудь в хурджунах и сундуках тех, кто осмелился уйти из-под рук нашего хана. Все будет польза в хозяйстве. А там и до Моголистана доберемся!.. - А пока ты в походе, что будет есть твоя Карашаш с четырьмя детьми? - сурово спросил светлоглазый воин лет сорока пяти со шрамом через всю щеку. У хана Абулхаира была удивительная память на лица, и он узнал этого воина, которого звали Орысбаем. Почти во всех походах участвовал этот рыжий, а сабельный удар получил он еще двадцать пять лет назад, когда спас самого хана от навалившихся врагов. - Да, Карашаш... У молодого воина сразу упал голос. Хану показалось, что даже уныло повисли его только что воинственно торчавшие усы. У костра наступила гнетущая тишина. Каждый сидевший вспомнил свою семью, худую юрту, отощавший от бескормицы скот. - Мало нам проку от этих непрерывных походов... - продолжал Орысбай. - Да благо бы еще поход против иноземцев. А тут против единокровных братьев, которые не захотели больше терпеть ханских собак, сдирающих кошму с юрты... - А чего они ушли? - поинтересовался кто-то из темноты. - Разве Джаныбек с Кереем не из той же породы, что и Абулхаир? Так же будут обдирать, как и он. Где это видано, чтобы хан или султан не брал свое? - Так-то оно так, да все же свой сдерет одну лишь шкуру, а вот абулхаировские волки до последней, седьмой добираются. Нет, правильно решили эти роды, что ушли с Джаныбеком и Кереем. Пусть уж свои обдирают. Может, хоть позаботятся, чтобы охранять от набегов чужеземцев. А нашему повелителю-хану давно уже мачехой стала степь. Журчание арыков и намазы в городских мечетях заглушили ему память о родине. Что ни говори, а в степи вольнее дышится. И уж если сильно прижал тебя какой-нибудь султан, то степь большая, и ты не привязан к построенному из глины дому и к полю. Вечером нагрузил все на верблюда - а к утру только ищи тебя. - Что же ты думаешь, Джаныбек с Кереем не построят своих городов? - раздался из темноты все тот же голос. - Придет время - и построят, - согласился Орысбай. - Но это будут уже свои, а не захваченные у других города. Вон сколько городов захватил хан Абулхаир. А теперь уже, говорят, и одевается не понашему. А дети его и вовсе никогда не будут степняками! - Однако Джаныбек и Керей - волки не хуже Абулхаира! - Что же, на волков, когда приходит пора, куют капканы! - Орысбай обвел взглядом сидящих. - Разве перевелись в нашей степи хорошие кузнецы?.. И тут вдруг хан Абулхаир почувствовал, как его рука сама схватилась за оружие. Он уже вытащил до половины кривое лезвие, чтобы одним ударом отсечь голову этому Орысбаю. Только усилием воли заставил он себя разжать руку. Не к лицу хану самолично карать какую-то черную кость. К тому же поползут плохие слухи в войске перед самым походом... Но он не забудет этого Орысбая. И всех сидевших возле этого костра не забудет. Есть у него опытные люди для таких бунтующих оборванцев. Абулхаир сделал шаг назад, в темноту. - А я вот хоть и не имею никакого хозяйства, а все равно не хочу идти в этот поход... И его, своего раба-туленгута по имени Кокуш, узнал хан Абулхаир. За пятьдесят было уже этому воину-рабу, и во многих битвах заслужил он похвалу от самого хана. Десять лет назад хан сделал его сотником, а теперь этот пес сидит и слушает подстрекательские речи. Да и сам их говорит! - Не хочется быть грешным перед людьми и богом, поднимать меч на единокровных братьев, - продолжал между тем седой Кокуш. - Может быть, и не сравнюсь я с другими по благородству крови, но и у меня были отец и мать. Нет, не увидеть нам счастья в этом походе. Борзой пес, которого принуждают пинком, никогда не догонит лисицы!.. Их было много, тихих костров за крепостной стеной, но хан не стал обходить их. Полный лютой злобы шел он по ночной улице, и две длинные тени скользили за ним. Хан оглянулся. А может быть, и эти телохранители думают так же, как те, у костра? И вдруг вспомнилось хану, как он схватился за кинжал. Зачем? Ведь рыжий Орысбай заговорил о волчьем капкане для обуздания Джаныбека и Керея. Почему же захотелось отрубить ему голову?.. Да, что ни говори, а Джаныбек и Керей - султаны, белая кость. И сколько бы он, Абулхаир, ни воевал с ними, они всегда будут ближе ему, чем какие-то безродные рабы и оборванцы!..

***
Кош - перекочевывающий аул - растянулся на добрую версту. И не потому, что очень уж большим был этот аул. Слишком отощавшими были лошади и верблюды, а половина жалкого скарба уместилась на костистых спинах нескольких быков и коров. Многие мужчины и женщины шли пешком, чего почти никогда не бывало при нормальной откочевке. Сзади пылила маленькая отара овец. Вокруг была выжженная солнцем горькая степь... Впереди шел высокий сухощавый старик с длинной бородой и суровым лицом. Весь вид его, внушительный и гордый, никак не вязался с этим захудалым несчастным кошем, который он вел за собой. Это был тот самый аксакал Конурбай, который некогда жаловался султану Джаныбеку на несправедливость хана Абулхаира. Вконец разоренный неслыханными поборами, аул тронулся последним вслед за родами, ушедшими с мятежными султанами. Дело в том, что аксакал ждал верблюдов, которые должны были прибыть в берегов Чу от уже откочевавших туда родичей. Но верблюды так и не пришли, и они тронулись в путь по существу пешком... Вот этот последний уходящий от него аул и увидел перед собой хан Абулхаир, выехав на невысокий степной холм. Отборная сотня телохранителей была с ним и еще два десятка конных нукеров. Среди них были и те, чьи разговоры услышал хан в ночь перед походом. Два десятка острых стрел было заготовлено для них в колчанах у телохранителей, эти стрелы должны были вонзиться в спины недовольных при первой же схватке с врагом. Сотник охраны, ехавший рядом с Абулхаиром, оглянулся, дал знак, и сразу же десяток всадников отделился и поскакал к кошу. Объехав его, они во весь опор поскакали обратно. - Они едут за Джаныбеком и Кереем, мой повелитель-хан! - крикнул, упав с коня на колено, охранник. - Пригнать их сюда! - тихо сказал хан Абулхаир и указал на подножие холма. Полусотня телохранителей помчалась к кошу. Послышались крики, женский плач, мычание коров, жалобное овечье блеяние. Вскоре весь аул был согнан на поросшую жесткой колючкой низинку. Люди испуганно смотрели на верх холма, где виднелась неподвижная фигура хана Абулхаира. Лишь старик Конурбай смотрел гордо и спокойно, и в лице его не было страха. Когда крик утих, аксакал Конурбай медленно пошел вверх и остановился перед самой мордой ханского коня. С достоинством склонив голову, он сказал: - Перед вами, великий повелитель-хан, преклоняет голову девяностолетний Конурбай из рода Джабагайлы!.. - Куда кочуете? - тихо спросил хан Абулхаир, не ответив на приветствие аксакала. - К реке Чу, повелитель-хан... Туда, куда ушли все наши люди! - Зачем вам это нужно? - Страшно стало жить здесь, повелитель-хан. Твои сборщики налогов сделались как голодные волки! - А разве там, куда вы идете, не будут собирать ясак? - Будут, но мы надеемся, что только один. А здесь, помимо того, что берут родовые султаны, берешь и ты. Да так берешь, что в глазах у людей становится темно! - Но я же ваш хан. Испокон веков люди платят хану его часть. Или ты забыл главный завет предков, старик? - Нет, не забыл. Но по этому завету хан, получивший свою часть, должен защищать своих подданных от врагов и несправедливости. Ты не делаешь ни того, ни другого. Войско свое ты увел в Междуречье и бросил нас на произвол судьбы. Со всех сторон остались мы беззащитны. А справедливость... Спроси у своих сборщиков налога, сколько скота и людей на продажу было угнано из наших аулов минувшей весной. Так что вместо ожидаемой помощи нам приходится защищаться от твоих слуг-разбойников! Старик говорил ровным, бесстрастным голосом, и во взгляде его серых глаз была непоколебимая твердость. Вспыхнувшие было желтые огоньки в глазах Абулхаира бессильно потухли. Он сделал вялый знак рукой. Сотник поспешно кивнул головой, жестокая ухмылка скривила его синие губы. - Повернись, неблагодарный старик, и посмотри на гибель своего семени! - сказал он. Старик медленно повернулся лицом к своему аулу. В тот же миг озверелые ханские телохранители с оголенными саблями бросились на безоружных и беззащитных людей. Многоголосый человеческий вопль поднялся в светлое пустое небо. Вспугнутый степной орел рванулся в сторону и быстро полетел от этого проклятого места. Многие мужчины и подростки схватились за дубины и ножи, но что могли они поделать против вооруженных до зубов, молодых и сильных воинов! Женщины прикрывали руками и телами своих детей. Сами дети в ужасе заползали под брюхо к коровам, и ханские телохранители доставали их оттуда пинками. Двое держали за руки аксакала Конурбая. Он стоял все так же ровно, и только две маленьких старческих слезы светились в уголках его глаз. Зато глаза хана Абулхаира уже по-молодому горели желтым неистовым огнем. Человеческая кровь, слезы, насилие всегда оживляли его, заставляли сильнее биться сердце. Словно оттаяли, расползлись в улыбке толстые губы. - Что ты бормочешь там, старик? - хрипло спросил он. Да, губы старика беззвучно шевелились. Абулхаир наклонился к самому его рту, чтобы услышать. - О Аллах, если существуешь ты во всем, то накажи этого грязного шакала... Из всех зверей только сытый шакал может рвать зубами чужих детенышей! Поняв по лицу хана, о чем говорит старик, сотник привстал на стременах и с размаху хлестнул старика плетью по лицу. Но старик даже не пошевелился. Губы его продолжали шептать все то же: - О Аллах, если ты существуешь, накажи... Резкий крик дозорного заставил всех повернуть головы на восток. Оттуда, из степи, мчалось десятка три или четыре всадников. При свете заходящего солнца они казались какими-то огненными джигитами, появившимися невесть откуда. Впереди на громадном длинногривом коне с пикой в руке скакал одноглазый великан. Черная повязка закрывала не только глаза, но и часть его страшного лица. - Орак!.. - Орак-мститель!.. - Батыр черной кости!..

***
Хан Абулхаир невольно посмотрел назад, туда, где лагерем расположилось его огромное войско. Но до него было полдня пути. Хан выехал со своими телохранителями вперед, потому что разведчики донесли, что на три дня в пути во все стороны в степи нет ничьих отрядов. Откуда же взялся этот Орак, его бывший табунщик? Уже не раз доносили Абулхаиру о его налетах на ханские караваны. С каждого из них этот разбойник получал дань. И все до единой копейки раздавал потом беднякам, черной кости. Сколько ни ловили его, все было бесполезно. А еще знал Абулхаир, что поклялся проклятый Орак перерезать горло ему, самому хану! Но не так уж много разбойников с этим одноглазым. Хан с облегчением увидел, что бросившие избиение телохранители выстроились ровной линией и, выставив вперед пики, ждут нападения мятежников. И в этот миг громкий клич послышался за их спиной. Хан вздрогнул и невольно пригнулся к лошадиной холке. Оглянувшись из-под локтя, он увидел, что два десятка джигитов - тех самых воинов, что разговаривали у костра, атакуют телохранителей с тыла. - Орак-мститель, мы с тобой! - Орак!.. Орак!.. Дрогнула и распалась линия телохранителей. Налетевшие сразу с двух сторон джигиты смяли и погнали ханских воинов в разные стороны. Но всего этого уже не видел хан Абулхаир. Вместе с сотником и десятником телохранителей-стремянных мчался он в сторону своего лагеря, под защиту войска. - За мной, мстители! - вскричал громовым голосом Орак-батыр. - В погоню! - Орак!.. Орак!.. Джигиты устремились вслед за своим вождем. Один за другим, сраженные стрелами, падали с коней ханские телохранители. Свистнул аркан, и, не успев даже крикнуть, поволочился вслед за конем Орак-батыра задушенный сотник. Хана спас лишь его конь, Тарланкок. С каждым скачком он все дальше уносил своего хозяина от погони, и вскоре Оракбатыр понял, что их уставшим лошадям не догнать хана. Орак-батыр со своими джигитами вернулся к аулу и крикнул уцелевшим от ханского погрома: - Эй, люди, все эти лошади из-под проклятых ханских телохранителей - ваши. Садитесь, на них и скачите поскорей к Чу, пока не вернулся хан со своими собаками! За Ораком поскакали все те бывшие ханские нукеры, что ударили в спину телохранителям. Но сам Орак-батыр недолго ехал со своим отрядом. Обогнув холм, он повернул в сторону своего коня и понесся в степь, к другим отрядам мятежниковмстителей, которые скрывались до поры до времени в безбрежной степи...
***
Солнце уже зашло за горизонт, и громадная фигура Орак-батыра на коне казалась теперь в десятки раз больше, чем на самом деле. Спасенные жители аула видели, как словно по небу мчался всадниквеликан. Скачки батырского коня казались им величиной с версту, а невиданный конь был с правового бока серый, а с левого черный. Выросшие и состарившиеся потом дети рассказывали об этом своим внукам, те - правнукам. Так и дошла до нас эта народная легенда о славном батыремстителе.

***
А хан Абулхаир отменил поход на Моголистан до следующего года. Но и в следующем году он не пошел в поход. Не пошел и через два года.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Правитель Моголистана хан Иса Буга тосковал в своем тихом прохладном дворце. Ничто не могло развеселить его пресыщенную душу: ни сказочные сады древнего города Алмалыка, ни величественный вид гор Алатау, ни веселые и звонкие, как девичий смех, фонтаны и искусственные водопады на улицах его столицы. Душа его не взыграла даже при виде полумешка золота, которое намыли на берегах полноводной в те времена реки АлтынЕмель и привезли ему в подарок старатели из рода джалаир. Чтобы не оставить без внимания такое усердие, хан велел отмерить каждому из джигитовзолотоискателей по одному тепе земли на берегах все той же реки. Взглянув в окно, он увидел прыгающих от счастья джигитов, получивших такой неоценимый дар, и улыбнулся. Но тут же его передернуло, словно холодная скользкая гадюка забралась за пазуху. Он вспомнил полученную вчера весть... Вечером он еле дождался конца ханского совета, а потом сразу же ушел на развалины древнего Алмалыка, служившего его предку, второму сыну Чингисхана Джагатаю в качестве стольного города. Эти руины были дороги хану. Здесь он рос, мужал, познал любовь. На этом самом месте он в первый раз увидел, как его отец приказал убить человека... Очень давно, еще в те времена, когда его отец, Ваис-султан, был молодым джигитом, их улус населял правый берег Джейхундарьи. А напротив, на другом берегу, стоял город Мангит, построенный еще при Хромом Тимуре. Это было на расстоянии одного дня пути от Ургенча. Бесконечную, покрытую щебнем пустыню представлял правый берег Джейхундарьи, где они жили. Горькая полынь росла там, и кочевали в этой пустыне подвластные им каракалпаки. До сих пор стоит на берегу большая глинобитная крепость сорокасаженной высоты, а толщина ее валов достигает десяти саженей. В середине находятся несколько дворцов из серого кирпича, рядом хозяйственные строения. Два века принадлежала она султанамчингизидам Джагатаева корня и получила впоследствии имя Султан-Ваис-Даг... День и ночь шумела за стенами бешеная река, то тут, то там прорывая берега и заливая с огромным трудом выращенные людьми поля и сады. Их и так было немного на вытоптанной полчищами Чингисхана земле. Неприглядный вид имели заброшенные, поросшие верблюжьей колючкой каналы. После очередного наводнения все это опять превращалось в пустыню... Иса Буга слабо помнил эти места, где жил и много воевал его отец. Когда отца подняли на белой кошме и провозгласили ханом всего Моголистана, они переехали в Алмалык, к подножиям Алатау, и сказочным видением показался мальчику этот город после выцветшего берега Джейхундарьи. В тенистых садах и вдоль улиц росли в Алмалыке яблоки, груши, абрикосы, вился по дувалам многоцветный виноград. Полны прозрачной студеной водой были арыки, и жара не была слишком удручающей... Такого множества людей никогда раньше не видел Иса Буга. Оглохнуть можно было на базаре и прилегающих к нему улицах от крика продавцов воды и сладостей, ударов кузнецов по железу, воплей дервишей и юродивых. Впервые в жизни зашел он здесь в мечеть с громадным голубым куполом и на правах совершеннолетнего совершил намаз. Тут же, в Алмалыке, узнал Иса Буга, что, кроме ислама, существуют на земле и другие религии. А было это так. Его отец хан Ваис был очень набожным человеком. Однажды на рассвете, после предутреннего намаза, он разбудил своих сыновей Жунуса и Иса Бугу и повел в старый город. Сопровождала его охрана из нукеров. Кругом торчали развалины домов, обвалившиеся дувалы, а посредине стояло высокое белое здание с зеленым куполом и блестящим медным крестом на верхушке. Вокруг рос старый сад. В саду сновали муллы, ишаны, дервиши, харии и другие люди в белых и зеленых чалмах. А напротив храма гяуров была установлена виселица. Под ней в ожидании казни стоял благообразный старик с большой бородой и голубыми глазами. На нем была надета длинная, до колен, белая полотняная сорочка, а руки были связаны за спиной. Главный мулла поднялся на деревянный помост, пошептал молитву и повернулся к Ваис-хану: - О защитник верующих и покровитель ислама, высокочтимый хан Ваис, позвольте нам исполнить ваше высокое повеление, заверенное золотой печатью! Хан кивнул головой: - Разрешаю! Главный мулла, высокий краснощекий мужчина, обратился теперь к связанному старику: - Ты слышал, гяур!.. Справедливый, как пророк Сулейман, грозный, как Хазрет-Али, величайший из великих Ваис-хан рассмотрел твои грехи. Они в том, что содержал ты на нашей земле богопротивную церковь, куда путем лжи и коварства заманивал правоверных мусульман, дабы отвадить их от истинной веры. За это, гяур Даниел, хан всего Моголистана приговорил тебя к повешению... О чем ты будешь умолять нас перед смертью? Старец отрицательно покачал головой: - Ничего не желаю просить у иноверцев. У бога прошу прощения за грехи!.. Счастье мое велико: сподобился пасть жертвой за веру. Мулла опять посмотрел на хана, и тот сделал знак рукой. Мулла обратился к палачам, стоящим по обе стороны от связанного старца: - Таково предписание и воля всевышнего... Именем нашего милостивого хана приказываю повесить за шею христианина Даниела! Палачи тут же набросили на шею старцу аркан, перехлестнули через поперечную балку виселицы и что было сил начали тянуть. Старец постепенно вытягивался и вздрогнул всем телом лишь тогда, когда ноги оторвались от земли. Палачи деловито привязали конец аркана к вбитому в земле колышку и поклонились хану. Эта смерть нисколько не взволновала тогда Иса Бугу. Как на детскую игру, смотрел он на казнь и даже захлопал в ладоши, когда старец повис в воздухе. Ни жалости, ни страха не ощущал он. Ему понравилась торжественность, с какой говорил мулла, важный и значительный вид всех участников казни. Все тот же мулла снова обратился к хану: - О величайший из великих и светоч веры!.. В течение многих лет эта церковь служила очагом совращения правоверных, прибежищем всяческой скверны и коварства. Отсюда распространялись еретические письмена по всей подвластной вам земле Моголистана. Разрешите же нам разорить это гнездо порока! Хан одобрительно махнул рукой. Все ходжи, муллы, муэдзины, харии и мюриды с громким пением и проклятиями со всех сторон набросились на церковь. Сначала они забросили аркан на медный крест и свергли его на землю, потом принялись за купол, и пыль заволокла все небо. Не успело высоко подняться солнце, как от церкви остались лишь груды развалин. Не верилось, что еще утром здесь стояло красивое белое здание, построенное безвестными мастерами - уйгурами и уйсунями. А напротив все покачивался от ветра труп повешенного старца... Иса Буга не знал тогда, что эту церковь строили местные жители, часть которых издревле была несторианами. Ханы и хакимы, правившие Алмалыком до Ваис-хана, верны были обычной мусульманской веротерпимости и не обращали внимания на старую церковь в древней, разрушающейся части города. Но с приходом на ханство Ваиса все изменилось. Фанатичный Ваис-хан решил уничтожить церковь, и сделал он это со всей присущей ему жестокостью. Так и забыл бы юный Иса Буга это ничем не примечательное для тех времен событие, если бы не одна встреча... Дети хана часто играли в большом саду, окружавшем разрушенную церковь. Забежав как-то в глубину сада, Иса Буга остановился как вкопанный. Под большим развесистым деревом, где был недавно зарыт повешенный гяур, стояла на коленях девочка в черном платье с букетом цветов и плакала. Лет двенадцать-тринадцать было ей. "Что это за девочка? - удивленно подумал подросток. - Откуда она взялась здесь?" Он начал тихо подкрадываться к ней. В это время девочка поднялась с колен, и Иса Буга схватился рукой за кинжал, висевший на поясе. - Остановись! - крикнул он испуганно. - Я знаю, кто ты... Не человек, а порождение злого духа - иблиса! Он начитался и наслушался всяких сказок к тому времени и не мог представить себе, чтобы от людей могло родиться такое прекрасное создание. У девочки были золотистые волосы и большие глаза, голубые и тихие, как вода в горном озере. Особенно поразили его волосы: закрученные в две длинных косы, они спускались литыми солнечными змеями до самой земли. Еще чище и белее казалось в их обрамлении лицо. "А может быть, это русалка! - подумал он. - Только у русалок может быть такая белая кожа и такие глаза!.. Да, да, она вынырнула из фонтана, чтобы заколдовать меня и утянуть в воду... Бисмилла!.. Бисмилла!.." Девочка сделала шаг к нему. - Остановись! - закричал он опять в ужасе. Она остановилась. "Я ни за что не должен говорить с ней! - лихорадочно шептал сам себе Иса Буга. - Если заговорю, то погиб... О, кажется, она снова движется ко мне!.. Нет, нет, когда она подойдет, я брошу в нее мой кинжал. Я не должен дать ей дотронуться до себя... Астафиралла... Астафиралла!.." Но девочка больше не двигалась с места и смотрела на него глазами, полными тревоги и отчаяния. - Простите меня, хан-оглы, за то, что встретилась на вашем пути, - заговорила девочка и склонила перед ним голову. - Вы никогда раньше не играли на этом месте... - Вот видишь, ты действительно ведьма! - сказал Иса Буга. - Иначе откуда тебе известно, кто я такой... Бисмилла!.. Бисмилла!.. - Я не ведьма! - тихо сказала она. На красивый камень-самородок была похожа она, и он не мог оторвать от нее взгляд. И уйти он не мог от этого чудесного видения, так неожиданно повстречавшегося ему в глухом саду. Но когда она захотела пройти мимо него, занимавшего единственную тропинку, Иса Буга снова завопил: - Не подходи!.. Не подходи и ответь, кто ты: человек или джинн? Или, может быть, ты русалка?.. Девочка поняла, что он боится ее, и улыбнулась сквозь слезы: - Не бойся, я просто девочка!.. - Девочка! - неуверенно протянул он, все еще не отнимая руку от кинжала. - Конечно!.. - Она горько усмехнулась. - Твой отец приказал казнить моего отца, а теперь ты хочешь убить меня. За что? Да разве кто-нибудь разбирается в том, виноват ли человек... Чего же ты ждешь? Убивай!.. Вот тут-то Иса-Буга сразу вспомнил казнь гяура на площади перед церковью. У него были такие же голубые глаза, как у этой феи. Значит, она и вправду человек, а не злой дух. Надо все-таки убедиться в этом окончательно. - Если ты действительно божье творение, то произнеси заклинание: "Аллахи, биллахи!.. Пусть меня, правоверную, постигнет божья кара в случае обмана с моей стороны!" Девочка наморщила лобик и повторила: - Аллахи, биллахи!.. Я человек, а не дух. Пусть постигнет меня божья кара, если соврала тебе. Но я не могу поклясться магометанской клятвой, я другой веры... Христа... - Так ты девочка-гяур? - По-вашему - гяур, а по-нашему - приверженец истинной веры! - Ну слава Аллаху, что ты не злой дух! - сказал он с облегчением. - А обратить тебя из гяура в правоверную мусульманку будет нетрудно. Это мы посмотрим потом!.. Иса Буга сразу почувствовал, что готов на все ради этой золотоволосой девочки с голубыми глазами. Притушив свои страхи и лишь тихо повторяя про себя "Бисмилла... Бисмилла!", он притронулся к ней... Да, она была родной дочерью повешенного в прошлом году гяура. После казни отца ее спас один из уйгуров-дехкан, обращенных ее отцом в христианство. Он спрятал у себя девочку, а теперь они ожидали караван, с которым она должна была уехать во Флоренцию к дальним родственникам отца. Каждую неделю приходила она на могилу отца с цветами и встретила здесь Иса Бугу. Он был высокий красивый джигит. А самое главное, не было в его глазах злобной суровости Ваис-хана. Доброта и участие светились в них...

***
Каждый день стали они встречаться у могилы ее отца. Вскоре они не могли уже жить друг без друга. По-прежнему он с опаской касался ее руки, но это было уже благоговение перед ее красотой... Однажды султан Жунус, старший брат Иса Буги, заподозрил неладное. Его удивило, что младший брат оставил прежние игры и скрывается от всех в старом саду. Однажды Жунус выследил брата и подслушал его разговор с девочкой. В тот же день он донес отцу, что Иса Буга встречается с неверной и хочет жениться на ней... Ваис-хана не на шутку встревожило это известие, потому что вне всякого сомнения трон после него должен был унаследовать родившийся от дочери монгольского хана Иса Буга, а не Жунус, родившийся от кипчачки. Если же Иса Буга женится на христианке, то кто гарантирует, что она не перетянет его в свою веру, тем более, что у мальчика не по-хански добрая душа. Это может стать началом конца Джагатаева рода, историю которого знал и чтил Ваис-хан. Много неприятностей испытал этот род от женщин. Да и не один лишь Джагатаев род. Под всех чингизидов с самого начала подкапывались женщины, и в этом очевидно, одна из причин упадка династии!.. Однако у него, Ваис-хана, хватит твердости не позволить своему сыну повторить роковую ошибку предков и жениться на чужеземной девушке!.. На следующее утро ничего не подозревающего Иса Бугу позвали на ханское подворье, и там два громадных палача на его глазах зарезали золотоволосую девочку. Ваис-хан посмотрел на сына и остался доволен: сын побледнел, но не произнес ни слова. С тех пор юный хан потерял вредную для правителя чувствительность, и человеческая кровь сделалась для него такой же обычной влагой, как вода в текущей через город речке... Иса Буга быстро доказал, что урок не прошел для него даром. Спустя семь лет воссел он вместо отца на престол Моголистана и сразу же приказал схватить своего брата Жунуса. "В камне нет жил, а у ханов нет родственных уз!" Так говорят в народе. Однако Жунусу удалось бежать... Вскоре Иса Буга установил памятник над могилой девочки-гяурки и, когда ему бывало тоскливо, приходил сюда. В такие дни приговоры его были самыми жестокими, наказывался правый и виноватый. Палачи знали это и, когда хан возвращался с могилы золотоволосой девочки, применяли самые изощренные методы казни. Это были все те же два палача, которые когдато перерезали ей горло, и менять их хан ни за что не хотел...
***
Сегодня Иса Буга побывал уже на могиле золотоволосой девочки, но так и не появилось у него желания увидеть чью-то кровь. Слишком много забот свалилось в последнее время на его голову. Кровь лилась потоком по всем границам Моголистана... Особенно тревожное сообщение поступило от его племянника - эмира Сеитали - наместника Кашгарии. Извечный враг снова начал свои действия. Несметные китайские полчища перешли границу и вторглись в пределы Кульджи и Кашгарии. То же самое сообщал в своих донесениях Аркалык-батыр из рода уйсунь. Китайские солдаты на земле уйсуней грабят и угоняют в глубину Китая пленных. Оба просили немедленной помощи. Почти одновременно с этими неприятными сообщениями прискакали с Севера гонцы от казахских родов найман и керей. За Черным Иртышем, видимо науськиваемые китайцами, опять зашевелились ойротские владыки. С ними шутить нельзя. Так или иначе, а испокон веков китайские богдыханы спят и во сне видят земли по эту сторону пустыни Гоби. Они готовы пойти на союз с самыми злейшими своими врагами, хоть с самим шайтаном, только бы захватить эти земли! Неоднократно казахские ополчения из родов уйсунь, дулат и джалаир грудью вставали на защиту своих земель и гнали алчных захватчиков далеко за пределы своей родины. Но каждый век все начинается сначала. Не дают покоя богдыханам зеленые долины Семиречья, и снится им извечный сон о Голубом море - Балхаше! Костями устлана вся пустыня, но разве считают богдыханы своих подданных? С муравьиной настойчивостью что ни год ползут и ползут они к Джунгарским воротам. Но только доползут, как степная конница вышибает из них воинственный дух. И бежит их пехота так, что и на аргамаках не угнаться за ней. Нет, никогда не осилить им тех, кто от века живет на этой земле. Кровью предков полита она.

***
Вряд ли хану Иса Буге было жалко свой народ. Но от непрерывного напряжения на границе страдала его казна. Да и какое право имеют богдыханы претендовать на принадлежащие ему земли? К тому же было по всему видно, что это не простое запугивание, а начинающаяся война. Китайские владыки, как хищные стервятники, внимательно следили за всем, что делалось в Моголистане. Они выбрали момент, когда особенно усилились раздоры между эмирами Восточной Кашгарии и ханами Джагатаевского улуса. Враг вдвойне опасен, когда нет внутреннего согласия в государстве. Но было еще более серьезное обстоятельство, волновавшее хана Моголистана. Дело в том, что в последнее время окрепли и зашевелились на Западе старые враги - тимуриды. С тех пор как с помощью матерого волка Абулхаира на самаркандский престол взошел Абдусаид, со дня на день можно было ожидать войны. Величайшим из великих возомнил себя этот Абдусаид после побед в Хорасане. Все чаще его отряды нападали на окраины Моголистана. Однако достаточно решительный Иса Буга всякий раз наказывал их и изгонял из пределов страны. Но в последние годы эмир Самарканда окончательно обнаглел и уже не скрывает своих планов в отношении Моголистана. Первое, что сделал Абдусаид - пригласил из Ирана, приютил и осыпал почестями бежавшего Жунуса, брата Иса Буги. Сегодня утром явился из Самарканда к Иса Буге один незаметный человек. Он развернул разрисованный платок перед ханом и показал на нем, где и сколько находится войск, переданных Абдусаидом в распоряжение Жунуса. По всему выходило, что не сегодня, так завтра Жунус двинется на Алмалык. Скорее всего войска эти пойдут по рекам Чу и Талас от городов Яссы и Сауран. Оттуда и угрожает главная опасность. Да, когда нападает внешний враг, то легче всего поднять народ на защиту родной земли. В таких случаях не приходится много разговаривать. Люди готовы на всевозможные лишения и налоги, а в бою у воинов не трясутся руки. Но когда появляется внутренний враг, то дело осложняется. Простолюдины обычно стоят в стороне от борьбы за трон, остальные же выжидают и рассчитывают, к кому примкнуть. Им сейчас почти безразлично, кому прислуживать: Иса Буге или Жунусу. Даже самым близким родственникам трудно доверять в такой борьбе... Что может быть опасней пожара в собственном доме! А то что он вот-вот вспыхнет, можно не сомневаться. Наверно, правда, что он, хан Иса Буга, не очень ласковый правитель. Но как объяснить людям, что предатель и доносчик Жунус будет на троне хуже чумы. Для большинства родственников и подданных он лишь несчастный изгнанник, жертва коварства родного брата...
***
Опасность и в самом деле была велика. С тех пор как потомки Батыя потеряли золотоордынский престол, казахские степные роды начали склоняться в сторону Джагатаева улуса, на что были свои причины. Во-первых, джагатаевомонгольским ханам не раз приходилось вступать в союз с казахскими родами для совместного отражения китайских богдыханов и прислуживающих им ойротских владык. Во-вторых, монгольские ханы сами были наполовину кочевники, их многочисленные табуны выпасались бок о бок с казахскими. К тому же их связывали общие интересы. Зато действия Абулхаира и тимуридов все больше отталкивали от них казахов, которым приходилось терпеть немало несправедливостей и гонений. Хан Абулхаир и тимуриды, несмотря на вечную грызню между собой, сразу объединяются, когда представится возможность вмешаться в дела Моголистана. Что ни день - доносят Иса Буге о лазутчиках Абулхаира, сеющих рознь среди подвластного ему населения. А сейчас, когда тимуриды решились открыто выступить против Иса Буги, хан Абулхаир позволяет их войскам пройти через свои земли, и кто знает, не присоединится ли к ним в последний момент конница самого Абулхаира. Заклятый враг Моголистана Абдусаид идет на все, чтобы добиться своей цели. Он, кажется, решил даже женить своего сына на дочери Жунуса. И не от жира бесится Абдусаид. Его можно понять. Если не предпримет он каких-либо действий, то в скором времени от тимуридовских владений останется одно лишь воспоминание. Слишком прожорлив и ненасытен хан Абулхаир. Чего же нужно добиваться ему, хану Иса Буге? Да только того, чтобы, как два взбесившихся тура, бодались Абулхаир со своим мнимым союзником - эмиром Абдусаидом. Пока они в относительной вражде - Моголистан в безопасности. На израненного тигра, собирающего все свои силы перед прыжком, был похож Моголистан, и многое предстояло обдумать хану Иса Буге... Одним из самых могущественных государств был Моголистан еще за полвека до этих событий. И только ханские междоусобицы поставили государство на край гибели... Разве легко досталось ханство самому Иса Буге? Недаром ведь говорится, что нос дан человеку для того, чтобы глаза не выцарапали друг друга. Кто мог занять позицию такого оградительного носа между двумя сыновьями Ваис-хана после его смерти? Тридцать лет длилась между ними борьба за трон. Все многочисленные султаны и эмиры Моголистана были втянуты в нее. При их помощи отобрал Иса Буга престол у Жунуса, но быстро забыл об этом и начал всячески притеснять тех же султанов и эмиров, которые сделали его ханом вопреки интересам старшего наследника. Многие эмиры и султаны разбежались - кто к ойротским владыкам, кто к Абулхаиру, а те, что остались в Моголистане, принялись создавать шайки и плести заговоры против хана. Дважды удалось ему за эти годы отразить нападение Жунуса. Но на этот раз уж очень большое войско собрано его братом. Да и Абдусаид не из тех властителей, которые быстро отказываются от задуманного. Недаром решил коварный тимурид породниться с Жунусом... Нет, не обойтись в этом случае без союзников, кто бы они ни были.

***
Вошел его главный наиб Кастек-бий и доложил, что все приглашенные на совет в сборе. - А эмир Сеитали тоже приехал? - спросил Иса Буга. - Да, мы тогда же послали к нему гонцов, когда вы приказали, мой хан. - И Шейх-Мухаммед? - Приехал одновременно с ним! Наиб с удивлением посмотрел на хана, спрашивающего об очевидных вещах. Но, услышав о приезде эмиров, выручавших его в трудную минуту, Иса Буга почувствовал себя уверенней. Он надел поданную ему специальную шапку-корону, всю обшитую золотом и украшенную бриллиантами, взял в руки тяжелую золотую булаву и направился в приемный зал, где проходил совет. Кастек-бий и ожидавшие у выхода приближенные - паруаны последовали за ним. Когда он вошел в зал, собравшиеся эмиры, бии, султаны, беки и хакимы поднялись с диванов и подушек, низко склонились перед ханом. Иса Буга, как было принято при его дворе, остановился на пороге, сделал широкий приветственный жест рукой: - Здравствуйте, лучшие, избранные люди! - Здоровы ли вы, наш великий хан? - дружно зашумели, зашелестели избранные люди. - Все в руках Аллаха!.. - Хан прошел на свое место, повернулся к гостям. - Добро пожаловать, дорогие сородичи. Прошу всех вас садиться. Только после этого разогнулись и сели на отведенные места приглашенные на совет. Вместе с ними опустился на серебряный, инкрустированный золотом и драгоценными камнями трон хан Моголистана. Он сидел неподвижно, а весь зал тоже застыл. Три цвета преобладали здесь: белый, голубой и золотой. Все знатные эмиры, султаны и прочие приближенные чингисхановской крови были в голубых кафтанах и белых чалмах на голове. У менее знатных, но являющихся владыками городов и селений, были белые одежды, зато чалмы голубые. А у вождей казахских родов сверкали окованные золотом пояса и ремни. На головах у них были надеты отороченные соболем, куницей или лисицей шапки. Не в пример другим среднеазиатским ханам и эмирам, в Джагатаевом улусе не было должностей "левой" и "правой" руки хана. Возле самого хана, пониже его, сидел лишь главный наиб. Остальные располагались по занимаемому положению - поближе к хану правители крупных эмиратов, бии и батыры союзных и подчиненных казахских родов, потом хакимы больших городов, служители культа: суфии, ишаны, мюриды. Иса Буга не стал подробно говорить о том, что и так все хорошо знали, а лишь спросил: - Что, по вашему мнению, нужно делать, избранные люди: собирать в один кулак единое войско Моголистана или каждый хаким и султан будет принимать единолично бой с неприятелем на подвластной территории? И второе: нужно ли оставить ханскую ставку в мало укрепленном Алмалыке или перенести ее на время войны в крепость Аксу? Присутствовавшие низко склонили головы, и казалось, что это тяжесть надвигающихся событий давит на них. Все молчали. Привыкшие к самовластью, они лихорадочно подсчитывали выгоды для себя из создавшегося положения. Меньше всего думал каждый из них о положении всего Моголистана или о ханской судьбе. "Лучше иметь собственного теленка, чем общего быка". В те годы и зародилась эта пословица. И тут вспомнилось Иса Буге завещание Чингисхана, в котором он призывал потомков немедленно уничтожить всякого, который лишь подумает перечить хану. Слишком много воли дал Иса Буга моголистанским владыкам, и теперь, когда наступило тяжелое время, они думают лишь о себе... Эмир Сеитали нахмурил брови. Оглядев поникшее собрание, он громко сказал: - О мой хан!.. Простите нас, но ваши неожиданные слова обрушились на ваших слуг, как палица Азраила. Дайте нам время подумать, и мы ответим каждый по своему разумению! - Пусть будет так! - опустил руку хан. В зале появился человек с клинообразной бородкой и ровно торчащими в обе стороны усами. Он склонился перед ханом, и тот нетерпеливо кивнул головой. - Мой хан!.. Еще вечером прискакал гонец с севера, но ночная стража не пустила его в город! - Пусть войдет! В тот же момент в дверях появился бородатый крепкий человек средних лет с бронзовым от ветра и солнца лицом. На нем был кафтан из верблюжьей шерсти, подпоясанный широким, с серебряной насечкой ремнем, на ногах дорожные сапоги с расширяющимися кверху голенищами. Придерживая одной рукой тяжелую витую плеть, он прижал другую руку к груди и знак уважения и присел у двери: - Ассалаумагалейкум! Пыль покрывала его лицо и одежду. Было видно, что ехал он издалека и мало отдыхал в пути. - Какого ты рода-племени, человек? - задал хан положенный вопрос. - Из рода дулат... А приехал к вам, мой хан, по поручению хакима города Джангы почтенного Суюндука-мирзы. - У меня нет секретов от сородичей. Говори, что хотел передать мне твой хаким? - Хаким Суюндук-мирза велел передать вам, великий хан, спешное донесение. В пределы управляемых хакимом земель прибыло множество людей во главе с султанами Джаныбеком, сыном Барака, и Кереем, сыном Булата. Люди, пришедшие с ними, из родов аргын, кипчак, найман, керей, уак, есть из родов конрат, алчин и некоторых других... Огоньки появились в глазах хана Моголистана, и он спросил уже с нескрываемой заинтересованностью: - Что они говорят? - Они не смогли ужиться с ханом Абулхаиром и просят у тебя милости, земли для поселения и пастбищ для скота. Пока они остались на том берегу Таласа, а к тебе во главе пятисот нукеров пробираются напрямик через горы султаны Джаныбек и Керей. Я мчался день и ночь другими дорогами, чтобы успеть предупредить вас, мой хан! - Через сколько времени могут быть здесь султаны? - Не позже завтрашнего утра, мой хан. - Сколько же народу на том берегу Таласа? - Несметное количество, мой хан!.. Когда передние давно уже разгрузили верблюдов и варили пищу, со стороны степи все еще шли и шли караваны. На половину дневного перехода расположились они вдоль берега. Но это еще не все. С горы мне была видна степь. И насколько хватал глаз, двигались по ней кочевья в нашу сторону. Наверное, там их уже живьем стали глотать, в Абулхаировой Орде! Иса Буга грозно нахмурил брови, и словоохотливый гонец немедленно прикрыл рот. Он понял, что допустил оплошность, и подумал, что "ворон ворону глаз не выклюет". Чтобы обезопасить себя, он опять склонил голову, как бы попросив разрешения продолжать. - Говори! - бросил хан. - О мой хан!.. Я передаю лишь заученные мной слова послания своего хакима Суюндука-мирзы. Он так и велел передать вам: "Пусть знает справедливейший из земных правителей и защитник всего народа Моголистана, что причиной переселения казахов на наши земли являются жестокость и притеснения со стороны хана Абулхаира и известная всему миру справедливость нашего милостивого хана!" Некоторые из присутствующих поняли хитрость гонца и усмехнулись про себя. Хану понравились слова гонца, и он повеселел. Было видно, что известие о приходе казахов повлияло на дальнейшие планы Иса Буги. Он махнул рукой гонцу: - Ладно, отдохни и выспись. Завтра ты услышишь наш ответ своему хакиму, запомнишь и передашь! Поняв, что удачным ответом он спас свою голову от сабли ханского палача, гонец воскликнул: "Слушаюсь, мой хан!" - и в ту же минуту исчез за дверью. Только оказавшись во дворе, гонец вздохнул облегченно, всей грудью. "Кто говорит без осторожности, тот умрет, не болея! - подумал он. - Только дурак умничает перед ханом!"

***
Все, о чем поведал гонец хану, было правдой. И то, что народу пришло в Моголистан несметное количество, тоже не было преувеличением. На четвертый день поспешной откочевки султаны Джаныбек и Керей собрали всех вождей, биев и батыров ушедших с ними аулов. Джаныбек был более красноречив и начал говорить первым. - Не думайте, что нас ждут с распростертыми объятиями! - сказал султан Джаныбек. - "Ближний не рад, когда ты богат, но когда ты нищий, пожалеет для тебя и пищу". Я не хочу предрекать плохое, но неизвестно еще, как примет нас Моголистан. Поэтому необходимо пройти этот длинный путь и сохранить силы и здоровье. Увидят, что мы сильны, станут уважать, а если придем изможденными, то станут только жалеть. Прогнать, возможно, и не прогонят, но какая радость быть бедным родственником!.. С этого дня, выяснив, что ханские отряды не пошли в погоню, двигались уже медленней, давая подкормиться скоту. Через неделю Джаныбек и Керей собрали на семейный совет своих сыновей, внуков, многочисленных старших и младших братьев. Султан Джаныбек велел одному из своих джигитов нарезать сноп стеблей таволги, толщина которых достигает толщины рукоятки от камчи. В древних легендах рассказывалось о таком испытании для сыновей. Прежде всего он обратился к старшему сыну Джадику и первенцу Керея - Бурундуку. - Возьмите по одному стеблю! Те взяли, сосредоточенно глядя на Джаныбека. - Переломите их! С легким хрустом переломились меж сильными пальцами джигитов зеленые прутья. - Теперь возьмите по два вместе! Им пришлось приложить усилия, чтобы переломить сдвоенные прутья. - Возьмите по четыре вместе! Лишь с помощью колена удалось переломить прутья таволги. - По шесть! - приказал Джаныбек. Джадик и Бурундук взяли каждый по шесть стеблей таволги и принялись мять и ломать их со всевозможными ухищрениями. Еле-еле удалось им сделать это. - Ну а по десять! Снова принялись за дело тонкий, жилистый Джадик и квадратный, длиннорукий Бурундук. Они знали это степное предание и старались изо всех сил, чтобы на их примере учились младшие братья. Потрудившись вдосталь, оба отбросили от себя прутья: - Не получается! Султан Джаныбек некоторое время сидел молча, потом обвел всех взглядом. И хоть даже дети знали это наставление, он повторил его слово в слово, как говорили его своим детям другие батыры и султаны, как из века в век пели об этом жырау: - Вот так бывает и с народом. Одного в поле просто убить. А когда сплочены люди, никакой враг им не страшен. Сообща можно море завалить. Если сплотятся казахские роды, то грозной силой станут они. Десять родов - это десять пальцев на двух руках. Пусть же сожмутся они в кулаки! Бурундук был старше всех сыновей Джаныбека и Керея, поэтому он заговорил от имени остальных: - Да, это будут хорошие кулаки... Но что будет с теми родами, которые находятся далеко от нас? - Если захотят присоединиться к нам, то что расстояние для казахских коней!.. - Мы поняли, - сказал Бурундук. - Но что сейчас нам делать? - Пережеванная пища не пойдет впрок зубастому волку! - сурово произнес султан Джаныбек. - Сам подумай! - Не знаю... - Бурундук посмотрел себе под ноги. - Напасть и разграбить тех, кто не хочет идти за нами, а остальных увести с собой! Керею стало неловко за сына, который в такой ответственный момент не может найти правильное решение. - Если делать, как ты говоришь, мой сын, то мы напугаем людей! - сказал он. - Силой нельзя заставлять народ... - Пусть каждый скажет, что думает! - предложил Джаныбек. У казахов издавна учили так сыновей. И хоть немудреная была эта школа, но знания оставались на всю жизнь, а потом с такой же настойчивостью и наглядностью передавались следующему поколению. Младшим нельзя говорить раньше старших, и поэтому средний сын султана Джаныбека - Касым все ерзал на месте, не спуская глаз с отца. - Ладно, скажи ты! - разрешил ему Джаныбек. - Да, отец, с вашего разрешения мне хочется поделиться своим мнением с братьями!.. - Говори... говори!.. - Прав по-своему Бурундук, когда говорит, что силой надо приводить к правде неразумных. Так было и будет. Но мудрый дядя Кереке уже подметил, что невыполнимо такое предложение. Можем ли мы думать о применении силы сейчас к кому бы то ни было, когда сами все оглядываемся назад, не догонят ли нас враги? К тому же единым крепким народом должны прийти мы в Моголистан!.. - Говори, Касым! - одобрительно сказал теперь и султан Керей. - Да, не разрозненными аулами, а страной казахов придем мы к границам Моголистана и Туркестана!.. - возбужденно сказал Касым. - Пусть увидят и поймут потомки Джагатая и Шейбани, что с нами придется считаться в будущем и что уход наш из родных мест временный. Куда более охотно дарят что-нибудь, когда знают, что ты можешь силой отнять это. Они должны не сомневаться, что если не дадут нам земли и пастбища, то мы в состоянии забрать их!.. А пока что я предлагаю наиболее смелым и красноречивым из нас взять каждому по пять-десять простых джигитов и разъехаться по всей степи. В каждом ауле должны побывать мы с призывом следовать за нами. Мы должны разъяснить всему народу свои намерения. Не все, очевидно, сразу двинутся за нами, но оставшиеся задумаются. Клич наш должен быть прост и понятен каждому казаху, какого бы ни был он рода и племени, богатый он или бедный, знатный или простой человек: "Да пребудет в веках единая Белая Орда!" Джаныбек и Керей одновременно кивнули головами: - Ты хорошо сказал, Касым!.. - Твоя мысль правильна, мой сын!.. Все братья и родственники, в том числе и дети, одобрительно махали руками. - Да, ты вник в суть дела! - заговорил Джаныбек, одобрявший и всячески поддерживавший в сыновьях стремление к самостоятельности. - Наш поход вызван не просто обидой на хана Абулхаира. Главная его цель - восстановление Казахской Орды, которой столетие назад положил начало наш великий предок Урус-хан... Мы бы могли водрузить знамя Урус-хана в междуречье Жаика и Едиля, на развалинах Золотой Орды. Но это было бы на самом краю наших необъятных степей. За Едилем наши враги: Ногайская Орда, Казанское, Крымское и Астарханское ханства, а дальше уже кончается вольная степь, люди там оседают на землю, и не нужно держать рядом с ними ставку кочевого государства. Так же, как это случилось с Абулхаировой Ордой, столица ханства очень быстро потянется к могучим оседлым странам и невольно порвет свои связи с народом, который тысячелетиями кочует по степи и живет этим...

***
Но есть более удобное место, где наш предок водрузил когда-то свое знамя, - Сыгнак. От него куда ближе к главным кочевьям большинства казахских родов. Он пока в руках Абулхаира, наш Сыгнак, но мы не очень далеко углубимся от него в Моголистан!.. в Моголистане те же наши роды уйсунь, дулат, жалаир. А пока что пусть будет выполнено то, что предложил мой сын Касым. Он первый возьмет пятерых джигитов и поскачет с ними от аула к аулу. Так сделают лучшие из вас. И чем больше аулов приведете вы с собой, тем быстрее возродится Белая Орда. На берегах Сейхундарьи место сбора, и не вас учить переправляться через реки!.. Наутро достигшие совершеннолетия сыновья Джаныбека и Керея, а с ними многие бии и батыры разъехались в разные стороны по необъятной казахской степи, призывая аулы к уходу из Абулхаировой Орды. С несколькими аулами, которые вел молодой султан Касым, и встретились на берегах Сейхундарьи ертоулы хана Абулхаира. Но хан проводил первую ночь с молодой женой, и погоня опоздала на сутки... Сейчас вслед за главным караваном все шли и шли к Таласу аулы, Белая Орда становилась государством, но пока лишь государством на верблюдах - без земли и собственной столицы.
***
Распустив совет, с самыми доверенными людьми остался хан Моголистана Иса Буга. С Шейх-Мухаммедом, Сеитали и главным наибом Кастек-бием ему не нужно было притворяться. Радость наполняла ханскую душу. С приходом воинственных казахских родов сразу разрешались многочисленные проблемы... Долго и подробно обсуждали они создавшееся положение. Решено было поселить казахов по всей горанице Моголистана с Синей Ордой и тимуридами вдоль рек Чу, Сарысу, Талас и Бадам, а также отдать им северные склоны гор Козыбас и Каратау. Боевым щитом станут служить они против Абулхаира и эмира Абдусаида, и не будет более преданных защитников, чем они. Но это еще не все. В качестве платежа за полученные земли и пастбища казахские роды будут выделять полностью вооруженные отряды и на другую границу - с Китаем и Ойротским ханством, если вспыхнет там война. Так что выгода от них для Моголистана будет двойная. Придя к такому решению, Иса Буга послал навстречу казахским султанам самых знатных людей, как делают это по отношению лишь к близким родственникам. С распростертыми объятиями встретил он их на пороге своего дворца. Целый месяц провели Джаныбек, Керей и приехавшие с ними бии и батыры в непрерывных пирах, ели и пили из одной чаши с ханом Моголистана. Условия его были приняты казахскими султанами без возражений, и вскоре первая тысяча отважных джигитов из прибывших была направлена на китайскую границу - на самый опасный участок ее, к Джунгарским воротам. Возглавил этот отряд старший сын Джаныбека, султан Джадик. Прибыв на место, он за счет джигитов из местных казахских родов увеличил свое войско до пяти тысяч всадников и быстро выгнал просочившиеся за эти "ворота" китайские отряды. После прибытия такого же войска во главе с другим сыном Джаныбека - Камбарбатыром ойротский правитель вынужден был заключить мир с Моголистаном. Казахские аулы были так расселены по всей северо-западной границе Моголистана, что в случае набега со стороны Абулхаировой Орды и Мавераннахра они могли в несколько дней выставить конное ополчение. Часть батыров и джигитов постоянно находилась в дозоре. "Что же, на границе с Китаем живут те же казахи, хоть и из других племен, - думал султан Джаныбек. - Пусть убедятся они, что у них всегда найдутся защитники. Это только ускорит их присоединение к нам!.. Ну а что касается границы с Абулхаировой Ордой, то мы сами не хотели отделяться от нее..." Султаны Джаныбек и Керей лично занимались нелегким делом расселения аулов и распределения между ними земли и пастбищ. И хотя при этом строго учитывалось количество переселенцев, львиная доля, как водится, доставалась биям и многочисленной султановой родне. Тем временем к султану Жунусу приехал сын правителя восточной Кашгарии Абдрашид-султан, тоже джагатаевского рода. Сам Жунус обычно с охотой принимал таких знатных родичей, рассчитывая на их помощь в борьбе за престол Моголистана. В связи с неожиданным появлением казахов на границе он прекратил подготовку к походу на Алмалык и проводил время в пирах и веселье с приехавшим гостем. Но на свою беду Абдрашид увидел как-то дочь Жунуса, красавицу Султан, и влюбился в нее. Так как виды на нее уже имел сын эмира Абдусаид, да и любил ее Жунус больше других дочерей, то он предоставил все на усмотрение девушки. Султан сама пришла посмотреть на влюбленного кашгарца и рассмеялась ему прямо в лицо. "Не то что лечь с ним в одну постель, но пройти мимо него мне противно!" - заявила она отцу и потом повторяла эти слова среди приближенных Жунуса. Ничего нет удивительного, что они дошли до Абдрашида. Ругаясь на чем свет стоит, уехал обиженный гость в свою Кашгарию. А девушка продолжала потешаться над ним среди подруг, не зная, какие шутки иногда проделывает жизнь... Как только уехал кашгарец, эмир Абдусаид позвал султана Жунуса к себе в Бухару, куда он переехал на время из Самарканда. А едва тот выехал, как направленный моголистанским владыкой сын Джаныбека султан Касым налетел на восточную окраину Ферганского оазиса и угнал три тысячи коней, принадлежащих Жунусу.

***
Ни одного настоящего джигита не нашлось, чтобы погнаться за похитителями. Лишь одна пятнадцатилетняя Султан вскочила на коня и бросилась в погоню с пикой в руке. На переправе через Талас появилась она перед джигитами Касыма, и те чуть не попадали с коней от удивления, увидев воинственную девушку. Опьяненные легкой добычей, они стали издеваться над мужчинами из Жунусова рода, которые забились от страха в норы, а в погоню за угнанными лошадьми отправили одну из своих дочерей. Сам султан Касым тут же сочинил и пропел ей куплет:
Скажи свое имя, тебя я прошу! Не скажешь - ни с чем я тебя отпущу... Как глуп тот вожак-жеребец, что позволил тебе отбиться. Скажи, о скажи, ты чьего косяка кобылица!..
Девушка сверкнула глазами в сторону рослого красивого султана и запела в ответ:
По речи красивой узнала, что ты султан И привык на всякой кобыле скакать по кустам! Но я жеребенок Жунуса, и даже во сне Не видела живой поклажи на своей спине! Все наши мужчины вчера ускакали на той, Не то б не удался в ночи столь гнусный разбой! Неужто способен, как тать, настоящий султан Беспомощных грабить - ответь ты мне сам!
Сюда прискакала стать жертвою за отца. Верни достояние наше во имя творца! Не сделай султана Жунуса посмешищем для врагов; Посмейся над дочкой его, коль на это готов!
- О благоуханный цветок, никем до сих пор не сорванный со стебелька! - воскликнул султан Касым. - Я не в силах отказаться от твоего предложения и готов полюбоваться тобой даже ценой трех тысяч лошадей! Что уж было между ними в белом шатре, который приказал Касым разбить на берегу Таласа, одному богу известно. Во всяком случае, девичьих слез не было слышно, зато не раз звонкой трелью в ночи раздавался счастливый женский смех. А наутро щедрый молодой батыр приказал гнать обратно трехтысячный табун. Стоя на коне, плакала при расставании Султан. Печальны были и джигиты, лишившиеся такой богатой добычи. Не смея прямо укорять султана, они тем не менее сложили песню об этом событии, которая намного пережила их.
Без огня и кремень ни к чему, Лукавая коза - обуза пастуху. И щедрость Касеке воистину безмерна: Три тысячи коней за поцелуй, наверно!
Обманчива судьба, как рыжая лиса, Для нас, что только слышали той ночью соловья. Неужто у певицы лоно золотое, Коль трели достались такой ценою!
Какой-то легкомысленный джигит на привале не удержался и спел султану Касыму эту песню. Тот лишь усмехнулся, но по дороге домой он во главе все тех же джигитов прихватил пасущиеся неподалеку табуны одного из многочисленных пограничных султанов, так что джигиты остались не внакладе. Касым умолял их никому не рассказывать о случае с Султан, ибо потерявшая девственность султанская дочь вместе с этим так же теряет свое достоинство, как и обычная смертная. Джигиты дали обещание молчать, но кто-то не удержался, и все песни об этом дошли до нашего времени...
***

Вскоре Жунус решил отдать свою дочь в жены андижанскому эмиру Шейх-Омару, сыну Абдусаида. В это время в Мавераннахре с разрешения хана Абулхаира гостила его жена Рабиа-султан-бегим. Как ей было удержаться, чтобы не вмешаться в сватовство! С пышной свитой поехала она за невестой в Яссы, забрала Султан и направилась с ней в Андижан. Узнав об этом, султан Джаныбек призвал своего сына Касыма. - Что делать с Жунусовой дочерью - твоя забота, - сказал он. - Боюсь только, что и твоих собственных коней уведет она в уплату за вторую ночь. Мне же во что бы то ни стало доставь здоровой и невредимой Рабиа-султан-бегим. Тогда мы подругому заговорим с ханом Абулхаиром! Султан Касым выехал с джигитами наперехват свадебного каравана и тут столкнулись с людьми кашгарца Абдрашида, которые устроили засаду с той же целью. Кашгарцы раньше его напали на караван. Султан Касым отбил обеих женщин. И снова Касым не выполнил требования своего отца. Дело в том, что когда он жил при дворе хана Абулхаира, Рабиасултан-бегим относилась к нему с присущей ей добротой. Испытывая к ней огромное уважение, Касым отпустил ее с почетом, избавив от шантажа со стороны своего отца - султана Джаныбека. Вместе с ней отпустил султан Касым и юную красавицу Султан, но в старых песнях поется, что никак не хотела она уезжать от него. Намекается даже, что это она сама послала тайного гонца к Джаныбеку с точными сведениями о том, когда и по какой дороге отправится свадебный караван. Потом, будучи уже замужем, Султан еще десять лет ждала набега джигитов Касыма. И нужно сказать, что она дождалась своего... Султан Касым не стал оправдываться перед отцом, докладывая о причинах неудачи.
***
- Мне не хотелось уподобиться псу, который, отогнав от чашки другого блудного кобеля, начинает лакать чужие помои! - сказал он. - Освободив чужую невесту от султана Абдрашида, не мог же я сам уподобиться ему... - А почему отпустил ты Рабиа-султан-бегим? - Из уважения к памяти великого Улугбека! Хоть и нахмурил брови султан Джаныбек, но в душе одобрил сына. - Наверно, чем больше стареет человек, тем сильнее опасается, что не успеет отомстить всем своим врагам! - сказал он со вздохом. - Ты правильно поступил, мой сын, а я уже, видимо, поддаюсь этой болезни. Старость не за горами! Ну а ты, пока я жив, можешь позволять себе и благородство. Дай бог сохранить тебе до конца жизни такие высокие чувства!
***
Словно застывший черный омут, безмолвна и страшна была ночь. И хоть висели низко над степью черные тучи, не было ни молнии, ни грома. Казалось, все замерло в мире, даже конский храп и сопение всадников не разносились далеко, как обычно, когда воздух в ночной степи чист и легок... Их было человек пятьдесят - безродных джигитов, тех бедняков из черной кости, которые хоть и имели свою юрту в каком-нибудь из окрестных аулов, но, когда появлялся Орак, седлали темной ночью лошадей и неслышно уходили на несколько дней в его отряд. Чтобы не быть узнанными во время очередного набега на байские и ханские табуны, они надевали на лицо черные повязки мстителей. Орак-батыр давно уже начал появляться в этих местах - в поймах рек Таласа, Чу, Каратала. Совсем недавно здесь ограбили караван самого Джаныбека. Правда, никто не был убит или уведен в плен, но тридцать верблюдов, груженных посудой и тканями, разбойники отогнали куда-то в степь. - Если вы казахи, то зачем грабите своего султана?! - спросил у одноглазого предводителя главный караванщик. - За эту ткань и посуду твой султан по две шкуры сдерет с черной кости, - ответил тот. - А мы уж разделим все это по справедливости. Коль воистину справедлив твой султан, то пусть проверит и убедится! И действительно, вскоре эти ткани и посуда появились в самых бедных юртах откочевавших аулов, в том числе и юртах рабов-туленгутов. Джаныбек так и не решился отбирать у людей свои товары, розданные разбойниками. Но с Орак-батыром он твердо решил покончить. - Когда грабил он караваны Абулхаира, нам это было на руку, - сказал султан Джаныбек. - А мне в моем ханстве не нужны разбойники. Черная кость должна знать свое место!

***
В один из вечеров султан вызвал Бурундука и приказал ему уничтожить отряд Орак-батыра. По его расчетам, одноглазый батыр должен был сейчас находиться где-то в низовьях Чу. - Давно уже пора покончить с этим голодранцем, - угрюмо сказал Бурундук. - Но смотри сделай все тихо, а то люди взбунтуются! - предупредил Джаныбек. Бурундук лишь молча кивнул головой. Всего этого не знал Орак-батыр, который ехал впереди своих молчаливых джигитов, время от времени поглядывая на восток, где уже показалась узкая серая полоса, предвещавшая рассвет. Вдруг сзади послышался какой-то шум. Батыр обернулся: - Что там случилось? - Рябой Тенге исчез! - ответили ему из тьмы. - Как это исчез? - Вчера был, а сегодня нет. Он сказал, что пойдет в лощину за своим стреноженным конем, но так и не вернулся... Орак придержал коня. Тенге не был бедным или безродным, как другие его джигиты. Но, кажется, этого Тенге чем-то обидел Бурундук, и он пришел в отряд мстителей. Орак-батыр с самого начала сомневался в его верности, помня пословицу: "Ворон ворону глаз не выклюет". Однако Тенге пригнал десятка полтора добрых коней, и сердце батыра дрогнуло. Непонятное исчезновение Тенге перед самым набегом на султанские табуны насторожило Орака. Батыр поднял руку: - Джигиты, надо торопиться. Если Тенге предатель, то нам надо успеть до того, как усилят охрану султанских табунов! И они вихрем понеслись вперед, не подозревая, что впереди их ждет гибель. Еще несколько дней назад был предупрежден Бурундук об этом нападении мстителей и поджидал. Теперь Тенге передал ему и точное место, куда направляется отряд Орак-батыра. Полторы сотни отборных воинов были с Бурундуком, а на всех степных тропах он приготовил засады. Широкая лощина между двумя покатыми холмами плавала в молочном предутреннем тумане. В самой низине и на отрогах холмов лениво паслись или лежали группами со своими жеребятами породистые снежно-белые и гнедые кобылицы лучшего султанского табуна. Жеребцы, словно дозорные в войске, стояли каждый у своего косяка. Они всегда первыми чуют приближающуюся опасность, и сейчас кони тревожно прядали ушами, прислушиваясь к ночной степи. И вдруг они все сразу захрапели, заходили вокруг своих косяков широкими кругами. Кобылицы вскочили, тревожно заржали, стали сбиваться в группы. Туман приподнялся над долиной, и в предрассветной мгле стали видны приближающиеся всадники. Они скакали растянутой линией, охватывая полукругом крайний косяк. На лицах у них были черные повязкибашлыки, и только одного из них можно было сразу узнать - великана Орак-батыра. Вместо башлыка у него через все лицо шла кожаная повязка, закрывающая мертвый глаз. Но не успели мстители доскакать до султанских коней, как от холмов одновременно с двух сторон вынеслись наперерез им другие всадники. - Бурундук!.. Бурундук!.. Но и без этого неистового крика, который прокатился из конца в конец лощины, мстители увидели, кто перед ними. Квадратный Бурундук, словно дубовый пень, сидел на своем гнедом коне и размахивал над головой саблей. - Засада! - Назад!.. Но было уже поздно. У входа в лощину показался большой отряд, а на холмах появились стрелки с натянутыми луками. Орак-батыр круто осадил коня, минуту помедлил, словно раздумывая, что делать дальше, и показал обнаженной саблей на выход из лощины. Теперь мстители неслись в обратном направлении, и Орак-батыр скакал последним. Не менее сотни джигитов ждали их там, а сзади наседали всадники во главе с самим Бурундуком. - Вперед, мстители! - страшно закричал Орак-батыр. Пустив коня в галоп, он обогнал своих воинов и первым врезался в строй султанских джигитов. Ничего нет страшнее боя в степи, когда две конных лавины сшибаются друг с другом. Ржут ошалевшие от ударов кони, дико кричат люди, в густой пыли вздымаются тяжкие дубины, сверкают сабли, колют куда попало острые пики. Минута-две - и уже валятся под копыта озверевших коней обезглавленные тела, втаптываются в землю раненые, волочатся за уносящимися в степь конями задушенные арканом. И все же неизвестно чем закончился бы этот неравный бой. Хоть втрое меньше было мстителей, но это были самые закаленные воины. Один лишь Орак-батыр уложил в этом бою не менее десятка султанских джигитов. Возможно, оставшимся в живых мстителям удалось бы уйти в степь, но тут новый мощный клич потряс долину: - Касым!.. Касым!.. Это на подмогу Бурундуку прибыл молодой султан Касым. Сотня его джигитов решила дело, растоптав конями оставшихся мстителей. Но сам султан не бросился вперед, а остался ждать исхода битвы на холме. Он решил, что не к лицу будущему хану казахов принимать участие в таком незначительном сражении. К тому же это были не просто разбойники, и Касым это хорошо понимал. Нельзя начинать с того, чтобы ссориться с импрамом - толпой простых людей, от которых так или иначе зависит его слава. Они его будущие подданные, а кровь поданных можно проливать, лишь утвердившись на престоле. Касым одиноко стоял на холме и даже не смотрел в сторону битвы. А когда посмотрел, то увидел, что лишь один великан с черной повязкой на глазу остался на коне. Как жнец косой работал он огромной саблей, и султанские джигиты боялись приблизиться к нему. Совсем немного оставалось вражеских джигитов между ним и открытой степью. Но в это время Бурундук на своем тяжелом коне отрезал единственный путь спасения. Сейчас они медленно приближались друг к другу - одноглазый батыр и султан Бурундук. Касым даже не успел разобраться, что произошло. Скрестились сабли и отлетели в разные стороны. Но в тот же миг завертелась в воздухе тяжелая дубина, и оглушенный Бурундук вылетел из седла. А Орак-батыр уже скакал в сторону степи, и ни одного джигита не было видно на его пути. Касым непроизвольно натянул свой лук. Одноглазый батыр находился внизу, в сотне шагов от него, и стрела с каленым наконечником могла навылет пробить батырское сердце. Касым с детства не знал себе равных в стрельбе из крутого казахского лука. - Да стреляй же... Стреляй, щенок! Это крикнул вставший на ноги Бурундук. Но Касым опустил лук. Нет, не дрогнула бы его рука, и не пожалел бы он безродного батыра. Но на его глазах этот батыр свалил одним ударом дубины непобедимого Бурундука. А ведь именно Бурундук будет соперником Касыма в борьбе за ханство. И тогда пригодятся еще султану Касыму такие люди, как этот мстительный батыр... А батыр Орак между тем был уже далеко. Бурундук, ругаясь и проклиная все на свете, устремился было следом с полусотней джигитов, но все было напрасно. Возвратившись, он ничего не сказал своему брату Касыму - только посмотрел на него мутными красными глазами. Утром убрали трупы и с удивлением обнаружили под черными повязками мстителей знакомые лица. Все это была голытьба, черная кость, безродные туленгуты. Бурундук приказал поджечь жилища виновных и вырезать их семьи. В разные стороны поскакали отряды выполнять его распоряжение. Но кто-то предупреждал заранее родственников погибших, и те поспешно собирали свой скарб и уходили в степь. Целые аулы таких вот безродных людей кочевали уже по всей казахской степи, и беглецам было к кому присоединиться... К вечеру султан Бурундук кивком подозвал к себе рябого Тенге: - Эй ты, выродок... Ложись рядом со мной. Авось приспичит одноглазому волку как раз сегодня ночью прирезать тебя в отместку. Вот тут-то и напорется он на мой нож!..

***
Изменник лежал с открытыми глазами и дрожал. И когда в светлеющем проеме султанской юрты появилась громадная черная тень, он от ужаса не издал ни одного звука. Как смог проникнуть Оракбатыр в самую середину султанского лагеря - осталось вечной тайной для рябого Тенге. Длинный нож, который всегда носит с собой казахский табунщик, приколол его к кошме. Султан Бурундук только хмыкнул утром, увидя возле себя мертвого Тенге. Видно, подлинным батыром был этот безродный Орак, если не приколол заодно и самого Бурундука. По степным законам только предателя можно убить как собаку... А сторожившие ночью лагерь джигиты помалкивали и лишь переглядывались.
***
Так, в охране границ Моголистана, набегах и стычках, прошло еще три года. Беженцы освоились в долине Чу и Сарысу. В четвертую весну, когда аулы готовились к откочевке на джайляу, султан Джаныбек сказал сыну: - Не хочешь ли ты вместе с Бурундуком поехать на той в город Джангы к достойному и ученому человеку? - В такое тревожное время?! - удивился Касым. - Ты же знаешь, что по древнему закону во время праздничных состязаний прекращаются вражда и войны! Той, на который приглашены были самые знатные люди из нескольких ханств и эмиратов, устраивал один из самых богатых людей Средней Азии и степи Дешт-и-Кипчак - купец Мухаммед-Хаким альТарази. Ежегодно отправлял он по нескольку громадных торговых караванов в Китай, Монголию, Индию, Тибет, а также в Византию, Москву и даже в Великий Новгород. Со всем светом торговал и имел связи этот человек. И на той не жалел денег - празднества укрепляли его положение и содействовали безопасности караванов. На этот раз у купца была немаловажная причина для тоя. Все у него было: сундуки, полные золота и драгоценностей, многочисленные отары овец, табуны породистых коней и стада верблюдов. За золото присвоил ему хан Абулхаир титул ишикаты, главы купцов. Одного ему не дал Бог - детей. И вот наконец полногрудая и пышнотелая токал - младшая жена - родила ему наследника. Правда, как всегда, нашлись злые языки, которые утверждали, что мальчик действительно пошел в род тарази, но похож он, как две капли воды на брата купца - здоровенного Махмуда. Что бы там ни говорили, а той предстоял настоящий. Было учреждено три великолепных приза для победителей в виде отлитых из чистого золота птиц, каждую из которых нелегко было поднять среднему джигиту. Желающие могли по выбору участвовать в трех видах состязаний: пешем пробеге на шесть фарсахов "В одном фарсахе около шести километров., в верблюжьем - на десять фарсахов и в конном - на двадцать фарсахов. Первый вид был заимствован у румийцев, второй - у арабов, а третий - местный, степной. Кроме того, разыгрывалось много более мелких призов в разного вида скачках и борьбе. - Если поедешь, то учти, что пеший бег не к лицу султанам! - напутствовал сына Джаныбек. - Зато конные состязания обещают быть интересными. Из Крыма, Ирана, Хорасана приедут наездники, а в тех краях аргамаки быстрее ветра!.. И Джаныбек оказался прав. К началу тоя собрались гости чуть ли не со всего света. В ста громадных белых юртах разместили их на зеленом берегу Таласа. Тысячи людей приходили смотреть, как объезжают слуги невиданной красоты коней перед состязаниями. А пока что враждебно настроенные друг к другу батыры и султаны из разных ханств и эмиратов состязались в великодушии. Их ждали скачки и игры, на которых предстояло помериться удалью без обычного пролития крови... Воспоминания об этом тое остались потом в песнях и преданиях. Рассказывают, что первый приз в пешем беге завоевал сухопарый и длинный как жердь египтянин аль-Мульк ибн-Зархум. Ему было уже тридцать пять лет, и всю жизнь он строил мосты. Как и всякий ученый человек, чем-то не понравился он эмирам своей страны, и пришлось ему бежать с торговым караваном в Туркестан. Здесь он тоже прославился своей ученостью, и многие уже косились на него. - О благородный Мухаммед-Хаким! - обратился он к хозяину праздника. - Вы предупредили, что победитель может просить вместо золотой птицы любую равную по цене вещь. И я, ничтожный, прошу вас дать мне средства на строительство чудесного моста через Сейхундарью. Я не успел построить такой мост через Нил, и теперь моя мечта осуществится. Люди смогут ходить друг к другу, и прекратится тогда вражда между ними. Чем больше мостов построят на земле, тем меньше будет войн!.. Глаза этого человека горели, когда произносил он такие удивительные слова. Но сразу почему-то нахмурились все ханы, эмиры, шейхи и хакимы, приглашенные на той. Купец скользнул взглядом по их лицам и кивнул головой: - Хорошо, ученый бегун, я держу свое слово. Необходимо только подсчитать расходы на такое строительство! Счастливый строитель побежал к тому месту, где хотел построить мост, и сел за расчеты на берегу мутной Сейхундарьи. Утром строителя нашли мертвым с переломленным позвоночником. Второй приз завоевал султан Бурундук на черном высоком верблюде, но и он отказался от золотой птицы.

***
- Отдай мне лучше свою последнюю жену, которая родила тебе воистину золотое дитя! - сказал он, верный соленой степной шутке и намекая на порочащие купца слухи. Каково же было его удивление, когда купец согласился и в тот же вечер отправил в шатер Бурундука свою молодую жену. Третий приз завоевал пятнадцатилетний Мухаммед-Шейбани на сказочном коне Ахтангере - потомке прославленного абулхаировского Тарланкока. - Лишь ханам приличествует золотая птица! - сказал он купцу. - А я всего только воин в войске моего здравствующего деда Абулхаира, дай ему Бог множество лет жизни. Тебя же прошу вооружить для меня в счет приза пятьсот нукеров... Умный купец-сердцевед пристально посмотрел в глаза юноши и согласно кивнул головой: - Если вы пожелаете, то я готов вооружить для вас тысячу воинов! - сказал он и, словно перед ханом, низко склонил голову. Все враги Абулхаира поняли в этот момент, что рано еще хоронить Орду - у Абулхаира растет сильный наследник. К вечеру сговорившиеся между собой беки и султаны решили подослать к Мухаммеду-Шейбани убийцу. Бурундук сразу согласился с этим, но султан Касым вдруг воспротивился. - Мы все султаны, а не ночные убийцы, - сказал он. - Наследника ханского престола следует убивать в честном бою! В тот вечер султан Касым предупредил юного Мухаммеда-Шейбани, чтобы тот был осторожен. Курыбай, наемный убийца, которому обещаны были золотые горы, с обнаженным кинжалом ночью незаметно подкрался к самому изголовью Мухаммеда-Шейбани и рухнул, разрубленный им пополам... Так все три золотые птицы остались у хитрого купца Мухаммеда-Хакима.
***
И еще два события произошли на этом тое. Вместе с сыновьями на празднество приехала в сопровождении вдовствующей невестки Аккозы ханум Рабиа-султанбегим. Специально для них поставили на возвышении две белоснежные юрты, и уйма народу толпилась невдалеке, всем хотелось рассмотреть пышные наряды женщин и усыпанную драгоценными камнями сбрую. Как только Мухаммед-Шейбани получил приз и слава его вспыхнула подобно факелу в ночи, честолюбивый султан Суюнчик, на всю жизнь запомнивший уроки везира Бахты-ходжи, стал белее снега от снедавшей его зависти. И тогда мудрая Рабиа-султан-бегим стала объяснять ему, к каким последствиям приводит вражда между родственниками за трон и славу, рассказала мальчику историю убийства своего отца, и взяла слово с любимого сына, который некогда чуть было не приговорил ее к позорной смерти, что не будет он стремиться к ханскому престолу. - Одна лишь смерть и несчастье ждут правителя! - сказала она. - А чтобы быть счастливым, нужно каждый раз наступать на голову змее зависти, которая подкарауливает человека в самых неожиданных местах. Дашь ей на миг волю, она же и искусает тебя. Раны от ее зубов неизлечимы. А второе событие и вовсе никто не заметил. Просто сидела Аккозы, вдовствующая невестка хана на мягкой кошме в своей белой юрте, и вдруг широкая тень упала к ее ногам. Сердце ее вздрогнуло, когда она увидела изуродованное лицо вставшего на пороге человека... - Не бойся... Я Орак... - Орак... Орак... - повторила она в беспамятстве. - Да, я жив, но страшнее мертвеца, как видишь... Все так же стоя на пороге, он тихим, ровным голосом рассказал ей историю своего спасения, а она слушала как во сне. - Говорят люди, что ты на Коране и хлебе поклялась не выходить больше замуж, и я благодарю тебя за такую память обо мне, - сказал он. - Даже когда черная земля примет мой прах, не забуду я твоей верности. А сейчас я освобождаю тебя от меня и прошу во имя нашей чистой любви не отказываться от дарованных Богом радостей и выйти замуж за достойного человека. Я лишаю твою клятву силы. Для тебя я тот же мертвец, но для своих обидчиков, для всех ханов, султанов, эмиров и прочих богачей с жестокими сердцами я буду жить вечно! - Подожди! - крикнула Аккозы. Но он уже исчез. Она выбежала из юрты. Никого не было вокруг. А на следующее утро поднялась тревога. Знаменитый безымянный батыр по прозвищу "Одноглазый" во главе сорока джигитов угнал огромный табун аргамаков, принадлежавших купцу Мухаммеду-Хакиму аль-Тарази. Оставленная им на степном камне надпись гласила: "В наказание за смерть строителя мостов ибнЗархума, да возрадуется чистая душа его в райских кущах!"

***
Этим же летом хан Моголистана Иса Буга окончательно перенес свою ставку в Аксу. - От внешних врагов нас охраняют казахи, - сказал он на ханском совете. - А если прорвутся враги сквозь их заслон, то пусть каждый эмир и хаким сам помышляет об обороне! Таким решением хан думал угодить своим вечно недовольным подданным. У него уже не было ни сил, ни желания им противостоять. Приход казахов избавил его от беспокойства на западной границе. Он считал, что ни Жунус, ни Абдусаид, ни сам Абулхаир не рискнут теперь вторгаться в пределы Моголистана, так как им перед этим придется проходить сквозь враждебные для них казахские кочевья. В чем-то был и прав моголистанский владыка. Жунус и его покровитель Абдусаид действительно были ошеломлены неожиданным появлением казахских всадников на своих границах. Прямой путь в Алмалык был теперь наглухо закрыт для них. Они стали искать другие пути к Моголистану и вскоре нашли их. Перенесение ханской ставки в Аксу оказалось даже выгодным для их планов. Не успел Иса Буга расположиться там со своим двором, как ему доложили о невероятном: в трех переходах от Аксу появились всадники Жунуса и его очередного союзника Омара-Шейх-мирзы. А Жунус просто-напросто пошел далеко в обход занятых казахами земель. Двигаясь севернее их через безлюдную и безводную пустыню, его войско почти у самого Голубого моря вышло в низовья реки Или и, продвигаясь вверх по течению, вступило в Яркенд. Но недолго оставалось жить несчастному хану Иса Буге. За месяц до прихода в Яркенд султана Жунуса он заболел и слег в постель. Какая-то странная болезнь была у него. Он еле ворочал языком, в глазах стояла тьма. Прожитая жизнь казалась хану приснившейся, а сны представлялись подлинной жизнью. И только золотоволосая девочка с голубыми, как небо над Алатау, глазами допущена была в эти сны. Ему чудилось, что наконец-то вырвался он из этой страшной жизни и через тридцать лет встретился с ней, все такой же юной. Окружавшие хана хотели услышать, чье имя вспомнит он перед смертью. Они склонялись над его изголовьем, и в страхе перешептывались: "Астаргфиралла... астаргфиралла!.. Не дай Бог повторить комунибудь из живущих грехи нашего хана!" - Феодосия!.. Так звали дочь гяура, и это имя шептали губы Иса Буги. Султан Жунус, услышав о смерти брата, решительно повернул коней в обратную сторону, несмотря на уговоры своего союзника и зятя Омара-Шейх-мирзы. - Никогда больше не повторится в вашей жизни такой удобный случай! - говорил Омар-Шейх-мирза. - Они сейчас растеряны и не готовы к сражению. Престол перед вами, а вы, как дрожащий ученик муллы, убоявшийся прута, бежите от сражения!.. - Я не могу прийти с оружием на похороны брата, - тихо отвечал султан Жунус. - Что скажут люди!.. Может быть, и он вспомнил в этот момент, как донес отцу о любви своего брата к странной голубоглазой девочке. Так или иначе, но в тот же день он ушел со своим войском назад в Туркестан.
***
Пожалуй, это было самое мудрое решение. Не дожидаясь конца недельных поминок по Иса Буге, его приближенные единогласно провозгласили Жунуса ханом Моголистана.
II
Как бы посредине между Абулхаировой Ордой, Моголистаном и Мавераннахром лежит необъятный серый край с колючими травами, который издавна называли Туркестаном. Ограниченный с запада Сейхундарьей, грядой Каратау на востоке, к северу он переходит в степь Дешт-и-Кипчак, а на юге прерывается реками Бадам и Чирчик. Лишь пустыня да отсутствие воды охраняют его от жадных соседей. Песчаные барханы чередуются с просоленными, потрескавшимися от солнца равнинами, из которых наподобие кованых сабель прорываются к небу невысокие каменные утесы. Они как бы предупреждают о скором появлении там, за горизонтом, могучих горных массивов Тянь-Шаня, Памиро-Алтая, Гиндукуша... И в этой сухой степи, на вытекающих из недалеких гор реках, стояли с незапамятных времен города Сыгнак, Сауран, Яссы, Сайрам, Архук и знаменитый Отрар на Сейхундарье. Вокруг во все времена лепились небольшие пригороды и поселки, в которых жило самое разношерстное население. Эти города служили культурными, религиозными и торговыми центрами великой казахской степи и связывали ее со всеми странами Востока. Как раз на стыке Туркестана и степи Дешт-и-Кипчак течет одна из самых больших казахских рек - Чу. Начало ее в горах Тянь-Шаня, в прозрачных озерах. Но зарождаются ее воды еще выше, в ледниках Терскей-Алатау. Вырвавшись из теснин Алатау, река плавно, величественно продолжает свой путь через пески, пока не попадает в топкие солончаки степи Дешт-иКипчак. Там, в просоленной насквозь земле, находится множество полусоленых и пресных озер, соединяющихся друг с другом речками и рукавами. В одно из этих озер и впадает обессилевшая Чу, всего на один конный переход не дойдя до Сейхундарьи. Совсем неподалеку находится еще одно озеро, куда впадает другая степная река, Сарысу, текущая через Дешти-Кипчак с северо-востока. Правда, в засушливые годы она порой исчезает на полпути в песках, но опытные люди всегда раскопают пресную воду даже в пересохшем русле. А на пять конных переходов от того места, где Чу окончательно склоняется к западу, находится Голубое море - Балхаш, в которое впадает пять больших рек. Таким образом, вся южная часть степи Дешт-и-Кипчак с примыкающими к ней пустынями связана, по существу, единой цепью рек и озер, вдоль которых даже в засушливые годы может пройти конница. В древние времена воды здесь было еще больше. Поэтому и расцвели когда-то города Сыгнак, Тараз, Отрар, от которых можно было водой или рядом с ней проехать в самые глубины великой степи.

***
Щитом по течению рек Чу, Сарысу, Таласа и частично Голубого моря осели пришедшие с Джаныбеком и Кереем казахские племена и роды. В год переезда еще до наступления осенних холодов свыше двухсот тысяч беженцев расставили юрты вдоль берегов и в удобных, защищенных от ветра предгорьях. Некоторые аулы ушли еще дальше в горы, где и зимой зеленеет трава. Сам султан Джаныбек со своим аулом и туленгутами перешел по льду на другую сторону Голубого моря к дельте реки Каратал, где располагались летние пастбища некоторых казахских родов. Там были построены зимовья для людей и скота. Авторитет султана Джаныбека был очень велик среди местных казахов, и все они негласно признавали его своим вождем. Это было хорошее начало, и складывающееся казахское государство занимало, по существу, огромную территорию - от озера Теликоль до Тарбагатая. Таким образом, имея огромные площади для ведения кочевого хозяйства, казахи получили и отличные места для зимовий. Правда, в диких, необжитых местах вдоль рек, а особенно в плавнях по берегам озер водилось в те времена множество хищников, в том числе барсов и тигров. За скотом приходилось глядеть в оба, но, прирожденные охотники и воины, казахи скоро отогнали хищников от своих кочевий. И все же не настолько был добр хан Иса Буга, чтобы только за одну пограничную службу дать беженцам такие замечательные земли. Недаром ведь говорится, что если степняк дарит что-нибудь ближнему, то дарит самое дорогое или то, что не дает ему покоя. Насколько великолепны были пойменные луга у рек и озер зимой, когда неглубокий снег позволял даже в морозы выгонять скот на пастбища, настолько невыносимы становились они летом, когда неисчислимые полчища комаров и всякого гнуса превращали жизнь людей и животных в настоящий ад. Поэтому и не селились здесь издавна люди. Едва пригревало весеннее солнце, как приходилось оставлять стойбища и уходить куда глаза глядят из этих мест. Джаныбек с Кереем каждую весну все больше задумывались над тем, где находить джайляу. Сто двадцать тысяч юрт насчитывалось теперь в их подчинении, и все богатство казахов - скот - целиком зависело от удобных пастбищ... Волей-неволей, а ушедшие с ним в пределы Моголистана казахские аулы каждое лето возвращались в районы к западу от Голубого моря, которые еще принадлежали Абулхаировой Орде. Но у хана уже были руки коротки дотянуться до них, и очень быстро эти земли стали негласно считать отпавшими от него.
***
Жившие на них казахские роды тоже приняли над собой власть султанов Джаныбека и Керея. Все эти объединенные роды, возглавляемые решительными и деятельными людьми, стали такой силой, с которой приходилось считаться. И через пять лет после массовой откочевки из степи Дешти-Кипчак совет биев и аксакалов всех родов и племен, подчиненных Джаныбеку и Керею, пришел к важному решению. В начале весны султан Керей, как старший, был по предложению Джаныбека провозглашен ханом Белой Орды - Орды казахов. Это было уже открытой заявкой на создание казахского ханства. И дело заключалось не в формальном провозглашении собственного хана. Этой же весной наметили откочевку главных аулов на летние пастбища далеко в степь Дешт-и-Кипчак. - Степь издревле принадлежала нам, - говорили на совете представители родов и племен. - Хан Абулхаир сам почти ушел из родных мест со своей ставкой. А мы возвращаемся к себе домой. И если Абулхаир попробует помешать нам, то будем биться с ним, как с чужим ханом-завоевателем!..
***
И биться действительно пришлось, но не с самим ханом Абулхаиром. Ставка его теперь была на подступах к Мавераннахру, и не мог он, как прежде, молниеносным набегом покорить непокоренную степь Дешт-и-Кипчак. Все, что сумел он сделать на этот раз, это послать десять тысяч лашкаров во главе с грозным полководцем Карачином. Войско довольно быстро настигло медленно двигающиеся через степь казахские аулы, но выполнить приказание Абулхаира - загнать их в пески и уничтожить до единого человека - так и не смогло. Вслед за аулами в боевом строю шло тридцатитысячное войско отборных джигитов во главе с самим Джаныбеком. Султан Джаныбек попросту сделал вид, что не замечает всадников Карачина. А те последовали примеру дворовых собак, провожающих на безопасном расстоянии матерого волка. Долго ехали они следом за аулами, не осмеливаясь напасть. Изредка передовые разъезды метали стрелы в отставших, но, как только джигиты султана Джаныбека замедляли бег своих коней, лашкары отступали. И вдруг все тридцать тысяч казахских всадников повернулись и всесокрушающей лавой помчались на лашкаров, охватывая петлей их войско. Это был старый степной прием, забытый Карачином. Пока полководец пришел в себя, отступать уже было поздно. Голая степь расстилалась вокруг, скрыться было некуда, а тридцать тысяч джигитов натянули луки и лишь ждали команды Джаныбека, чтобы в полминуты освободить свои колчаны. Вряд ли после этого уцелел бы хоть один из лашкаров. А если бы и уцелел, то не ушел бы от аркана.

***
И тогда Карачин-багатур запросил мира. Не желая начинать свои новые отношения с будущими соседями с кровопролития, Джаныбек согласился на это, но поставил условие, что желающие остаться с ним отпускаются Карачином. Среди лашкаров было немало людей, тяготеющих к степи, и три тысячи воинов остались в войске Джаныбека. Остальных от отпустил, усадив по двое на коня. До сих пор сохранилась степная дорога, которую называют "По двое на коне"...
***
Прошло еще три года, и все привыкли к тому, чтобы откочевывать на лето в родные места. После поражения Карачина взбешенный хан Абулхаир поклялся во что бы то ни стало наказать отколовшихся от его Орды казахов, но думал сделать это единым махом при завоевании Моголистана. При успехе задуманного им похода все зимние казахские стойбища, расположенные теперь в Моголистане, попали бы в его руки, и казахам Белой Орды некуда было бы деваться... Вскоре умер долго болевший Керей, и ханом всех казахов провозглашен был Джаныбек. Когда его подняли на белой кошме, казахские роды уже прочно занимали все земли в долинах Чу, Таласа, Сарысу и вокруг Голубого моря на юге, а летом уходили на север, в степь Дешт-и-Кипчак, доходя до Есиля, Нуры и Тобола. Все чаще соседи называли новое ханство Белой Ордой. Но хан Джаныбек прекрасно понимал, что если не произойдет в самое ближайшее время объединения всей казахской степи, то возрожденной Белой Орде быстро придет конец. Тот же Абулхаир, озлившись, соберет огромное войско и встанет на пути кочующих аулов, отрезав от них летние пастбища-джайляу. В таком случае выходом будет или подчинение, или смерть. Нет, только создание единого сильного казахского государства могло спасти народ от распыления и полного поглощения другими народами. И Джаныбек, к тому времени уже опытный политик, представлял себе всю трудность существования такого государства с регулярной армией и единой налоговой системой при кочевом ведении хозяйства. Для такого государства нужно было иметь города, но не просто города, подобные Самарканду, Бухаре, Мерву, а города, тяготеющие к степи и составляющие с ней единое хозяйство. Иногда Джаныбек, раздумывая, поддавался своей извечной мечте: о союзе с Русью и о городах на Волге и Жаике, но тут же отбрасывал эту мысль. Слишком далеко находилась Русь от молодого казахского ханства, и она сама еще похожа на орленка, не совсем окрепшего... Речь могла идти, таким образом, только о городах, расположенных по краям степи и связанных с ней водными путями или обеспеченными водой караванными тропами. Причем города эти должны были примыкать к границам тех стран, с которыми степь имела самые оживленные торговые отношения. Всем этим требованиям полностью отвечали города Северного Туркестана, построенные некогда именно в целях обмена с древними кочевниками. Но Туркестан принадлежал Абулхаиру, и его войско было куда ближе к ним, чем к дальним кочевым тропам... Сыгнак, Сайрам, Яссы и другие древние города Туркестана были когда-то сметены с лица земли монгольскими завоевателями. Казалось, никогда уже не подняться им из руин и пепла, но люди возродили Сыгнак, и предок Джаныбека Урус-хан перенес туда ставку Белой Орды. Теперь возродившему Белую Орду хану Джаныбеку предстояло отвоевать у могучего Абулхаира прадедовскую столицу... Да, многое предстояло еще сделать Джаныбеку. Во-первых, из разрозненных, перессорившихся друг с другом и тяготеющих к разным государствам казахских родов и племен сколотить новое единое государство. Для того чтобы хищные соседи не задушили это государство, нужно было организовать единое сильное войско. И, самое главное, необходимо было возродить всю степь Дешт-и-Кипчак и ту часть Туркестана, которая принадлежала некогда Белой Орде и без которой немыслимо было самостоятельное существование. А захват городов Туркестана означал длительную кровавую войну с ханом Абулхаиром и союзными с ним тимуридами. Для них казахские города Туркестана являлись тем ключом, который всегда открывал дорогу в степь. Потеря Туркестана для них была равноценна отказу от всех завоеваний на севере и востоке, не говоря уже об угрозе со стороны окрепшего степного соседа. Но дело заключалось не в одном лишь военном присутствии. Для оседлого населения всей Средней Азии мясо, а прежде всего шерсть и кожи были столь же необходимы, как для кочевников изделия городских ремесленников. Ведь все товары, которые в изобилии производил Средний Восток для рынков Китая, Индии и Европы: знаменитые хорасанские, бухарские и хивинские ковры, лучшие в мире кожи, шерсть и сукна - так или иначе были получены от кочевников. Местных животноводческих ресурсов Мавераннахра или Хивы едва хватало для нужд собственного чрезвычайно скученного населения. Для того чтобы производить товары, необходимо было торговать с казахской степью. И тот, кто владел городами Туркестана, диктовал цены. Как обычно бывает, они складывались не в пользу основных производителей. А для ряда казахских родов северная часть Туркестана, и особенно присырдарьинский оазис, была важна не только городами. Одно дело отходить на зимовья в пределы отдаленного Моголистана, в Семиречье, а другое - за несколько переходов оказаться на Сейхундарье, где издавна были у казахов отличные зимовья. К тому же и города под боком, куда можно было без посредников сбыть продукты кочевого хозяйства. Казахский хан Джаныбек спал и во сне видел свою будущую столицу Сыгнак, видел вновь отстроенные и укрепленные Сауран, Созак, Яссы, Сайрам. Как и всякого хана, его меньше всего интересовали положение и интересы местного населения, а если и интересовали, то лишь с точки зрения того, как использовать настроения людей в будущей войне. И здесь, нужно сказать, он проявил дальновидность. Во всех этих туркестанских городах, окруженных широким поясом полей и садов, до седьмого пота трудились рабы и дехкане, немногим отличающиеся от рабов. Неслыханны были наложенные на них налоги, но еще больше страдали они от незаконных поборов сменяющихся один за другим хакимов. Эти управляющие городами хакимы и даруги, а с ними бесчисленные баи и прочие власть имущие обдирали дехкан и ремесленников до того, что те вынуждены были продавать в рабство собственных детей, чтобы выплатить "гараж-гаражат", как называли ханскую подать. Вдобавок хакимы и даруги были своенравны и продажны. Как только начиналась война, они сами решали, на чьей стороне им быть, и выбирали сильнейшего, который, захватив город, оставлял власть в их руках. Обычно хан или эмир делал городским хакимом преданного человека, чаще всего своего родственника. Этого же правила придерживался и хан Абулхаир. Его родственники правили в Яссах, Сауране, Сайраме. Абулхаир при всей своей подозрительности был, однако, уверен, что все эти люди скорее погибнут, чем сдадут подвластные города неприятелю. И это было действительно так, но только до тех пор, пока к стенам этих городов не подошел враг посильнее Абулхаира. Пожалуй, лучше всех понимал это султан Джаныбек. Он все вел к тому, чтобы его не привыкшим к штурму городов джигитам не пришлось лезть на высокие крепостные стены. Главное - привести в Туркестан такую армию, чтобы всем стало ясно его полное преимущество над Абулхаиром. Управители городов не заставят себя ждать при всем их родстве с Абулхаиром и много раз подтверждаемой верности ему... Но сейчас в жизни Белой Орды наступило самое опасное время. Пока перед казахскими родами стояла единая цель - освободиться от ярма Абулхаира, распри почти прекратились. Но теперь, когда имелись неплохие пастбища, многим снова стало казаться, что можно просуществовать самим, без общего государства. Ведь каждый бий и батыр, полный родовой спеси, считал себя равным с Джаныбеком, который был недавно простым султаном. К тому же враги давно не беспокоили казахов, и многих тянуло из войска по домам. Как и другим людям, захотелось им брести за мирными отарами, развлекаться песнями и скачками. Им трудно было понять, что только созданное Джаныбеком войско удерживает всех врагов от кровавой расправы над непокорными кочевниками. А хан Абулхаир тоже не дремал. Его люди появлялись среди недовольных, натравливали роды друг на друга, обещали поддержку в междоусобной борьбе. Джаныбек понимал, что если это будет продолжаться, то все его труды пропадут даром. Хана Абулхаира надо бить его же оружием. Аргыны и кипчаки были правой и левой рукой Абулхаира и его степной политике. Джаныбек решил сам взять в руки обе эти дубины. Церемониться здесь не приходилось. Когда не помогают уговоры, следует бить по голове!.. Пора уже было переходить к активной политике, и с этой целью хан Джаныбек переехал со своей ставкой и преданными ему аулами назад, к берегам Каракенгира. Там, посередине казахской степи, собрал он на совет ведущих биев и батыров двух самых сильных соперничающих родов: аргынов и кипчаков. Прежде всего приглашены были певцы и златоусты, и среди них Котан-жырау и маленький Казтуган-жырау - "Ростом с грача". И опять с великим нетерпением ждали все приезда вечного Асана-Кайгы - Асана-Горемыки. Уже много больше ста лет жил он на свете, и люди даже представить себе не могли, что он смертен, как и они...

***
Старый мудрец, прорицатель и правдолюбец слез со своего быстроногого верблюда-желмая, известного всей степи, и приложил руку к зорким молодым глазам, чтобы заслониться от закатывающегося за холмы солнца. Обычные мирные звуки раздавались в теплом воздухе: блеяли где-то неподалеку овцы, мычали проходящие мимо коровы с огромными рогами и тяжелым выменем, предком которых, как говорят, был сказочный бык Зеги-Баба. Звонко ржали длинногривые степные кони, черные верблюдицы-нары трубно взывали к своим верблюжатам, и чистый женский голос ласково звал ребенка: "Козы-жан... Козы-жан..!" - "Ягненочек ты мой... Ягненок!" Вся необозримая пойма реки Каракенгир, заросшая сочной луговой травой и перемежающаяся камышом, дымилась. Сотни аулов расположились здесь, и скопища юрт издали казались игрушечными. А вокруг, по обе стороны от реки, медленные пыльные смерчи поднимались к спокойному небу. Это перегоняли под вечер ближе к аулам табуны и отары, и глухой шум доносился словно из-под земли. Совсем близко раздался грохот копыт. Юный джигит на аргамаке мчался с арканом в руке за необъезженной белой лошадью. Она все ускользала от него, и старый Асан-Кайгы долго следил за этой погоней... Услышав о приезде Асана-Кайгы, хан Джаныбек вышел из своей юрты, чтобы с должным почтением встретить народного певца. Вместе с ним вышли уже приехавшие бии, аксакалы и жырау. На пороге Джаныбек невольно остановился, грозные кустистые брови его разошлись в стороны. Какое-то подобие улыбки появилось на вечно озабоченном, хмуром лице, вздох вырвался из груди... Да и нельзя было остаться равнодушным при виде открывшейся картины. Какоето необычное умиротворение было в ней, и сразу пропадала тревога, не такими тяжкими казались заботы. - Вот так пройдет жизнь, и не увидишь больше этого! - тихо сказал Джаныбек. Тем временем джигит, гонявшийся за белым конем, изловчился и забросил коню на шею курук. Белый конь рванулся и потащил юношу с его конем вдоль речного берега. Однако юноша не растерялся и, упершись ногами в стремена, стал медленно наматывать аркан на жердь курука. Белый конь постепенно затихал, пока не остановился, притянутый к самой луке седла, в котором сидел джигит. - Вот это молодец! - сказал хан Джаныбек. - Чей он сын, этот джигит? Сегодня сам Асан-Кайгы видел его удаль!.. Один из нукеров побежал узнавать имя джигита, а Джаныбек круто повернулся и пошел к Асану-Кайгы, которого уже с двух сторон поддерживали под руки аргын Котан-жырау и кипчак Казтуган-жырау. Со всех сторон к холму, на котором стоял великий старец, сходились люди, останавливались внизу в безмолвном почтении. И эта тишина была выше самых шумных приветствий, за которыми легко скрыть истинные чувства. А потом случилось невероятное. Хан Белой Орды Джаныбек, перед которым трепетали враги, подошел к холму и, как сын перед мудрым престарелым отцом, склонился в глубоком земном поклоне. Такого еще никогда не было в степи, чтобы хан поклонился народному певцу!.. И слова приветствия сказал он совсем не ханские: - Здравствуйте, дед Асан!.. Все смотрели на великого певца, ожидая его ответа. - Здоров ли ты, наш светоч?! - Мудрый провидец тоже впервые за свою долгую жизнь произнес по отношению к хану такие простые и значительные слова... По древнему казахскому обычаю, они трижды обнялись через плечо, как люди, делающие одно и то же дело. Потом хан Джаныбек прижался грудью к Котан-жырау и маленькому Казтуган-жырау, и все направились к белой женской юрте, напоминающей высокой парусник в открытой всем ветрам казахской степи... Войдя в юрту, уселись с правой стороны на стеганые шелковые одеяла. АсанаКайгы усадили выше остальных и даже повыше самого хана. Каждая деталь в степном гостеприимстве имеет огромное значение, и все понимали без слов этот немой разговор. Когда прислуживающие воины, что тоже было не случайным, поднесли мягкие пуховые подушки под локти всем жырау, Асан-Кайгы, а за ним и другие певцы не стали опираться на них, оставаясь сидеть, поджав ноги по-степному, из уважения к хану Джаныбеку. Хан Джаныбек почтительно склонил голову в их сторону, и лишь тогда они переменили позы. - Добро пожаловать к своим детям, великий Асан-Кайгы, - сказал Джаныбек. - Издалека ли едете? - Для моего верблюда Аксирака недалеко, но для его престарелого хозяина не так уж и близко! - Старик улыбнулся помолодому, и все улыбнулись вместе с ним. - А побывал я в земном раю, где деревья цветут дважды в году и зимой поют соловьи... В Алмалыке, у зеленых гор Алатау был я, там, где кочевал когда-то мой прадед Майкы-бий. Да, много благ там от Бога, - Асын-Кайгы покачал головой. - Даже роми построили там некогда церковь в подтверждение этого... Много крови прольется еще на этой земле, Джаныбек! - Невеселы твои прорицания, жырау! - Кто же виноват, что на всех дорогах земли поселились некогда наши предки. Но самый страшный ветер дует всегда из-за тех гор, - Асан-Кайгы кивнул на восток, в ту сторону, откуда приехал. - Оттуда придет и на этот раз главная беда на наши кочевья, и во всей степи не укрыться от нее!.. - Что же ты предлагаешь? - Не уходить от опасности, а ждать ее в Семиречье, у самых гор Алатау, на древних наших землях. Там пусть будут наши города и кочевья, чтобы знали враги, что им всегда уготована достойная встреча. Коль закроем навсегда восточные перевалы, то и степь будет спокойней! - А как нас встретят там? - В Семиречье живут басымелы и уйсыны - предки подчиненных тебе родов. Еще двести лет назад построили они там свою столицу Алмалык... Объединяй казахов и борись за землю своих предков. Семиречье для нас обетованная земля. Если не тебе, то потомкам она принесет счастье... - Допустят ли до этого серые волки из Абулхаировой Орды? - Ничего, что сейчас они скалятся на нас. Придет время, и они окажутся в нашем положении... - Пока наступит это время, они успеют до нашей шкуры добраться! - Светлее, может быть, будут грядущие века, но пока еще сильный стремится перегрызть глотку слабому. Так лучше быть тебе сильным, хан Белой Орды! - Но и волки сильны!.. - Волка не переделаешь... По дороге сюда свернул я в Яссы, чтобы прочитать молитву в мечети Ахмеда-ходжи. От того, что увидел там, облилось кровью мое сердце.

***
- Что же ты увидел там, жырау? - Казахские люди пригнали в Яссы на продажу скот. Хаким велел отобрать у них скот, а самих выгнать в пески. - Да, они каждый раз делают так. Маленький Казтуган-жырау вскочил с места: - А где же смогут купить тогда казахи ситец-карбас, чтобы прикрыть тело, и бязь на саван, чтобы закутать его после смерти? Возможно, этот взрыв негодования маленького певца подействовал на хана Джаныбека. Всегда спокойный и уравновешенный, он до белизны в пальцах сжал рукоять камчи: - Все это мы возьмем в Туркестане... Сами возьмем, если не хотят нам продавать! Асан-Кайгы задумчиво посмотрел на Джаныбека: - Мой светоч Джаныбек... Мудрость достойного предка твоего Урус-хана замечаю в тебе. Скажу, что сомневался в осуществимости твоих замыслов. То, что ушел ты от Абулхаира, мне сразу понравилось. Но не одобрял я в душе твою откочевку в Семиречье. Только теперь понял я, как далеко ты метишь... Разумеется, нам необходимы города, которые завещал своей Орде Урус-хан. Нам не нужен бухарский виноград или ташкентский урюк, как бы вкусны они ни были. Но без собственных городов, куда бы могли мы пригонять лошадей на продажу, нам не обойтись... - Туркестан - край моих отцов, и не хочется мне проливать братскую кровь. Но что делать, если не возвратит наши города Абулхаир? Сейчас у нас еще сил маловато. Но в следующем году, когда подойдут подкрепления, придется заговорить во весь голос! - В каждом деле своя мудрость, - вступил в разговор Котан-жырау. - Люди, уставшие от непрерывных перекочевок, стали теперь есть вволю. А когда люди обрастают жирком, их не поднимешь и плетью. - Когда враг наступает на горло, не до жира. Котан-жырау в раздумье покачал головой: - Сытый не думает о еде!.. Хан Джаныбек долго слушал разговор жырау, высказывающих свое мнение о войне и мире. Не количество копий и сабель считали они и даже не численность войска, а нечто неуловимое и тем не менее самое важное. Много раз уже приходилось видеть ему в бою, как сильный отступал перед слабым, а малочисленное войско побеждало превосходящее его в несколько раз. Это была та наука, без которой не бывает настоящего полководца, и жырау были в ней лучшими учителями. - Благодарю вас за те мысли, которые высказали вы здесь, - сказал он, обращаясь к ним. - Они сделали меня сильнее во много раз, и я никогда не забуду ваших мудрых слов!..
***
Для каждого жырау поставили белую юрту, и почти вровень с ханской была юрта Асана-Кайгы. Но разве живут когданибудь дома народные певцы! Из юрты в юрту, из аула в аул переходили они, и день, когда посещали чей-нибудь дом, оставался навечно семейным и родовым праздником. А вскоре сюда, в аулы при ставке хана Джаныбека, приехал с берегов Едиля племянник астарханского властителя Темир-бия пятнадцатилетний Шалкиизжырау. Да, всего пятнадцать лет было ему, но уже на всю степь прославился он своей правдивостью, находчивостью и беспощадной смелостью по отношению к сильным мира сего. Вся степь присудила ему эту вескую приставку - жырау... Большой ханский совет, который собрал в эти дни Джаныбек, тоже проходил с участием жырау. О полном объединении казахов шла на нем речь, и решено было в урочище Каратауз-Нура собрать чрезвычайную сходку вождей и батыров всех казахских родов. Туда одинаково удобно было ехать отовсюду. Три проблемы - джаргы предстояло обсудить на этой сходке. Первая джаргы: войти всем без исключения родам и племенам в единую Орду. Вторая джаргы: учитывая отдаленность казахских кочевий друг от друга, образовать три племенных объединения - жуза соответственно занимаемой территории, экономической заинтересованности, родовым узлам и солидарности. Уже полтора века говорили о такой организации казахи, но вечная междоусобица не давала возможности прийти к какому-нибудь приемлемому для всех решению. Теперь наступил удобный момент. У каждого жуза предполагался свой бий или батыр со ставкой, но с подчинением главной ставке Белой Орды. Во многом такая организация напоминала поулусное деление Чингисхана или деление на вилайеты, предпринятое Тимуром, с той лишь разницей, что не для далеких завоевательских походов делалось это, а для собственного спасения... Третья джаргы вытекала их двух предшествующих: объединенное казахское ханство должно было потребовать у Абулхаира возвращения своих городов по южной кромке степи. В случае несогласия с этим предстояла война... Прошло лето, и, когда до назначенного дня осталось две недели, ханский аул в сопровождении многочисленных родственников, близких друзей и туленгутов откочевал к озеру Саумал-коль. До урочища Каратауз-Нура было отсюда полдня пути на рысистых конях. Единственная дорога, поросшая жесткой колючкой и сухим тростником, ведет в урочище. По обе стороны от нее - твердая, как камень, солончаковая равнина. Все здесь казалось каким-то мрачным и таинственным. Черный столб, увешанный белыми лоскутами, человеческие черепа, прокаленные многовековым солнцем, напоминали о том, что в древние времена эти места считались священными, здесь производились жертвоприношения суровым степным богам.

***
Еще загодя послал хан Джаныбек специальный караван к Каратаузу. Было поставлено пятьдесят больших юрт для гостей, вырыты новые колодцы, откуда доставляли воду в кожаных мешках. Вдоль по оврагу протянули канаты, к которым привязывали жеребят. Большой косяк кобылиц пригнали для кумыса. Сам хан в сопровождении сыновей Джадика, Касыма и сына покойного хана Керея - Бурундука - приехал раньше всех, чтобы самолично встречать представителей родов и племен. Вскоре стали стекаться к Каратаузу казахские бии, аксакалы и батыры. Только избранные люди знали о сходке. Почти все они были вождями родов и племен, а некоторые из них владели бесчисленными табунами лошадей и отарами овец. Каждого из них сопровождали отряды батыров и джигитов, туленгутские сотни. Власть над степью была у них в руках, и их слово много значило для хана Джаныбека...
***
Пятнадцатый век был тяжелым для казахского народа, и именно в этом веке разрозненные, противостоящие друг другу в жестокой и междоусобной борьбе казахские роды и племена поняли, что им наконец нужно объединиться, чтобы выжить. Самовластны и честолюбивы были родовые вожди. По самой природе своей они являлись противниками единого государства. Но на этот раз общий национальный порыв был так велик, что невольно увлек их за собой. Когда они спохватились, было поздно сопротивляться ему. Да и вес хана Джаныбека был уже достаточно высок в степи. Вот как несколько лет спустя пел возмужавший Шалкииз-жырау об этих событиях, высмеивая астарханского властителя Темир-бия:
Я - сын Тленчи, Шалкииз, И Темир-бий - мое солнце... Он так могуч - Темир-бий, Что при нем я рогами задевал тучи! Так казалось мне, а был я просто одинокий дятел, Едва не сломавший по глупости эти рога...
Да, Темир-бий, внук легендарного батыра Едиге, одного имени которого боялись люди, прекрасно понимал, что если подчинится хану Джаныбеку, то во многом лишится своей неограниченной власти. "Чем стать гусем среди гусей, лучше быть гусем среди ворон", - решил он и принялся еще больше укреплять свои связи с Казанью и Крымом. В этом же году он выдал свою пятнадцатилетнюю дочь за сына казанского хана. В будущем он предполагал наладить отношения даже с далекими турецкими султанами, которые стали часто наведываться в Крым и астарханские степи, но делал он это не из желания иметь добрососедские отношения, а чтобы получить поддержку в степной междоусобице. Так издавна поступали приграничные степные властители, надеясь оставить для себя как можно больше власти. Кстати, как только выдавался удобный момент, они тут же забывали о своих клятвенных обязательствах перед союзниками и совершали нападения на них, подобно самым лютым врагам... "Чтобы там ни было, - думал Темир-бий, - а хан Абулхаир после откочевки казахов в Моголистан ослаб, Московская Русь не близко, с Казанью мы постараемся найти общий язык, между Едилем и Жаиком кочуют верные мне алчины и часть ногайлинцев. Так что главная опасность для меня хан Джаныбек, который в своих речах мягко стелет, да как бы не пришлось жестко спать!.." Но и Темир-бий, как водится, не ответил полным отказом. Слишком велико было стремление всего народа к объединению, такой отказ мог бы повредить родовому вождю даже среди своих, тем более что речь шла о войне с ненавистной Абулхаировой Ордой, принесшей немало бед и алчинам. - Это хорошо, что степь решила стать единой! - сказал Темир-бий в начале сходки. - Давно пора отобрать у Абулхаира Туркестан и лишить его зубов. Алчины, жаппасы, жагалбайлинцы и все остальные, населяющие степь между Едилем и Жаиком, готовы выделить в помощь Джаныбеку пять боевых туменов. Однако удобно ли будет нам подчиняться хану, находящемуся где-то за тридевять земель, в Сыгнаке? Уйсунец Кара-Оспан, оказавшийся здесь старшим по возрасту, гулко расхохотался: - Неужели ты думаешь, что конь хана Джаныбека не покроет легко то же расстояние, которое покрыл только что конь бия Темира? Вспыльчивый Темир-бий понял намек и по старинному обычаю в знак своей готовности к спору бросил перед собой на кошму двужильную плетку с таволжьей рукоятью, обмотанной золотой проволокой: - Не везде, куда можно доскакать на коне, все валится, как скошенная трава... И у хана Абулхаира были длинные рога, а некоторые из его батыров забрались даже за Едиль, к самой Казани. Однако что вышло из этого? Они вернулись восвояси с вытянутыми, словно жердь, шеями и привезли домой вшей величиной с воробья!.. Теперь и Кара-Оспан бросил перед собой плеть: - А ты все надеешься на резвость своего коня. Но и не такие, как у тебя, кони были заарканены в свое время. Смотри, Темир-бий, как бы курук Джаныбека не оказался длиннее курука хана Абулхаира! Это были отголоски старого спора. Хоть и считались алчины, жаппасы и жагалбайлинцы, кочующие в междуречье Едиля и Жаика, подданными хана Абулхаира, но на деле эти воинственные роды никогда до конца не подчинялись ему. Неоднократно посылал Абулхаир войска для их усмирения, а одним из таких походов руководил когда-то сам батыр КараОспан...

В те времена был жив отец Темир-бия - старый Тенсик-бий, который, не будучи выдающимся полководцем, обладал достаточной хитростью и находчивостью. Он-то и дал нужный совет своему сыну Темиру, начавшему к тому времени прибирать власть к своим рукам. "В открытом бою не победить тебе войско Абулхаира, - сказал он. - Сделай вид, что не имеешь против него никаких враждебных намерений и готов покориться!" Темир-бий послушался мудрого совета. Все подвластные ему аулы откочевали к Крыму, а сам он с пятью тысячами воинов и обозами остался на месте. Когда Кара-Оспан с огромным войском вышел к Едилю, то увидел на том берегу множество юрт и бесчисленные дымы, поднимающиеся к небу. Это могли быть только непокорные аулы алчинов, жаппасов и жагалбайлинцев, которые он прибыл усмирять. Не дав даже передохнуть уставшему от изнурительного перехода войску, Кара-Оспан в ту же ночь начал переправу на тот берег. К утру войско уже было на месте, но никаких аулов на западном берегу Едиля не оказалось. Как стало понятно Кара-Оспану, они в ту же ночь переправились на восточный берег и теперь уходили в степь, к Жаику. Разъяренный КараОспан тут же велел переправиться обратно и устремился в погоню. Но слишком уж быстро уходили от него непокоренные аулы. Никак не мог догнать он их и лишь через добрую тысячу километров, в песках Нарына, понял, что гонится не за аулами, а за войском Темир-бия. На свежих конях было оно и легко уходило от погони. Приближалась зима, и возвращаться в Крым для того, чтобы наказать подлинные аулы, было уже поздно. Пришлось возвращаться ни с чем к Абулхаиру... Этот поход и напомнил сейчас Кара-Оспану злопамятный Темир-бий, на что Кара-Оспан ответил угрозой. Действительно, курук Джаныбека мог оказаться подлиннее, чем у Абулхаира. Слишком уж большим авторитетом пользовался хан Джаныбек, и ему помогали куда охотней, чем Абулхаиру. С этим приходилось считаться. Вечный межродовой спор разгорался, грозя перейти в открытую схватку. "Этот Темир-бий явно не хочет единения под моей булавой, - лихорадочно размышлял хан Джаныбек. - Алчины и жаппасы находятся на отшибе, и их местоположение заставляет их держаться в стороне. Но все болезни заразны, кроме перелома кости. Что, если за ними потянутся и другие?.. Этого нельзя допустить!" Он вскинул голову и в упор посмотрел на Темир-бия: - Твой предок Едиге-батыр думал шире. А ты никак не хочешь вылезти за свои ногайлинские пределы. Да и согласятся ли во всем с тобой сами алчины и жаппасы? Пусть это покажет будущее. Но наш общий враг - Абулхаир, и с ним нужно воевать. Ведь это он зарезал своего деда Казы-бия, сына самого Едиге. Поэтому скажи прямо: выделишь двадцать тысяч воинов для этой войны? - Да! - твердо сказал Темир-бий. - Этого пока достаточно, а там посмотрим. Темир-бий медленно взял с кошмы свою плеть. "Ты, Джаныбек, хочешь ханствовать над всей степью! - подумал он. - Но этому не бывать. Если тебе нужно большое ханство, то нам достаточно маленького - того, какое у нас пока есть. Впереди еще много споров и битв, хан Джаныбек!" И вдруг все повернули головы, выпрямились. - Тревога... Тревога! - Враг!
***
Всадник на взмыленной лошади мчался с востока прямо к открытой ханской юрте, где происходила сходка. Его отчаянный крик подхватывали джигиты вокруг и передавали дальше. Казалось, вся степь кричит. Он еле удержал разогнавшегося коня, скатился с него. - Откуда враг? - спросил хан Джаныбек. - Кто враг?.. Кто? Суровые бии и батыры невольно оглядывали чистый горизонт. Гонец был совсем молодым джигитом высокого роста с едва пробивающимися усами. - Мой повелитель-хан, враг близко! - крикнул он. - Со стороны Кок-Джингила идут они, посланные Абулхаиром. Старший сын хана Абулхаира Шах-Хайдар и Карачин-багатур над ними. Кони породы ахалтеке и теке-жаумыт - повыше наших. Смушковые шапки на головах у всадников. Вооружение - шашки и пики. Не пройдет и времени на одну дойку кобылицы, как они будут здесь!.. - Сколько их? - спросил Джаныбек как бы между прочим. Ни лицо, ни голос не изменились у него. - Примерно тысяча клинков! - А где же наш заградительный отряд?.. Кереи и найманы охраняют с той стороны!.. - Они прошли стороной, через пустыню, оставив в стороне наших! Теперь кереи и найманы у них сзади... - А им сообщили? - Мой напарник поскакал к ним!

***
О всеказахской сходке в урочище Каратауз-Нура хан Абулхаир узнал еще две недели назад через своих лазутчиков, но сделал вид, что ничего не знает об этом. Тем не менее в одну из ночей из ставки Абулхаира тайно выступило десять сотен самых отчаянных головорезов-лашкаров, набранных из туркмен-сельджуков, мангитов и барласов. Во главе с его сыном Шах-Хайдаром и Карачин-багатуром они ехали только ночью, а днем отсиживались в камышах, растущих по берегам степных оврагов. Задача им дана простая: разгромить неожиданным налетом ставку Джаныбека, а прах развеять по ветру. Хан Джаныбек, которому уже не раз приходилось иметь дело с Абулхаиром, понимал, что тот рано или поздно узнает о сходке и не преминет воспользоваться удобным случаем. Поэтому с четырех сторон были выставлены сильные заградительные отряды. Как раз с востока, со стороны Голубого моря, охрану несли воины из родов керей и найман на боевых верблюдах породы "желмая" - "обгоняющие ветер". Однако опытные лашкары сумели небольшими группами просочиться через кордоны как раз оттуда, где их не ждали. Все же рано или поздно, но их обнаружили... Ханские лашкары из туркмен-сельджуков были действительно грозной силой и не раз наводили ужас на регулярные части Византии. Сплошной лавой неслись они на высоких мощногрудых и крепких конях и никогда не брали пленных. Абулхаир держал их при себе на особом положении и оставлял им все добытые в бою трофеи. Они были его опорой даже внутри собственной Орды. Но на сходку съехались лучшие батыры всех казахских родов. Услышав о приближении ненавистных ханских лашкаров, они немедленно облачились в боевые доспехи и сели на коней. И вряд ли бы двинулись дальше лашкары, если бы видели, с кем им предстоит сразиться... Одна фигура Кобланды-батыра с громадной палицей в руке могла внушить страх самому смелому человеку. Немногим отличался от него и один из сыновей Джаныбека - прославленный во многих схватках Камбар-батыр. Рассказывали, что он во время похода вытащил из колодца упавшего туда взрослого верблюда. Два человека легко умещались на его плечах, но в талии он был строен и тонок, словно девушка. В отличие от нескольких других своих братьев, Камбар-батыр не был честолюбив и корыстолюбив, за что раньше других получил в народе прозвище батыра. Специально для него выковали оружейники особую пику и саблю по руке. На этот раз Камбар-батыр занял место между могучими Кобланды-батыром и Кара-Оспаном. Они составили нечто вроде клина, к которому пристроились все остальные батыры. Хан Джаныбек остался сидеть на кошме, всем своим видом показывая презрение к приближающемуся врагу. Вместе с ним осталось несколько советников и жырау. - Коль враг сам пришел к нам, то и получит все, что ему положено! - с усмешкой произнес Джаныбек. - Разве нет у нас достойных сыновей, чтобы проучить его?.. А вы, дед Котан, пока выметут врага от нашего порога, спойте нам песнь о том, как известили о смерти предка моего Джучи. Я давно хотел услышать ее, и мне говорили, что вы хорошо помните это сказание!.. Все жырау и гости стали упрашивать Котан-жырау, словно и не касалось их предстоящее сражение. Старик взял в руки свой вечный спутник - кобыз, тихо тронул струны... Больше всех своих детей любил Чингисхан старшего сына Джучи. Но тот стал выходить из повиновения, и "Потрясатель вселенной" послал к нему убийц в Улытау. Во время охоты спутники Джучи переломили ему хребет, и весть об этом дошла до Великой Орды. Но все знали, что Чингисхан очень любит Джучи и поклялся переломить хребет тому, кто сообщит ему о смерти сына. Он хотел дожить до собственной смерти, не услышав этого печального известия. Что же, так поступают все властители, не желающие слушать о неприятных вещах. Старый певец-жирчи взялся выручить растерянных ханских чиновников и сообщить Чингисхану о смерти Джучи. Во время пира старый жирчи запел:

Море замутилось у истоков. Кто успокоит волны, о мой хан? Осину сломило бурей посредине. Кто срастит ее, о мой хан?
И Чингисхан тоже ответил стихами:
Коль море замутилось у истоков, Успокоит волны мой милый сын Джучи! Коль осину сломило посредине, То жив ведь мой сын Джучи!
Тогда жирчи повторил все тот же куплет о замутившемся море и сломанной осине, и слезы градом покатились из его глаз. А Чингисхан спросил:
Почему ты плачешь, жирчи? О чем твоя скорбь? Неужто умер Джучи? Сердце мое похолодело!..
На это жирчи ответил:
То, что не дозволено было моим устам, Произнесли твои, мой хан! Делай с собой все, что хочешь, Ибо догадлив ты, мой хан!
Говорят, как малый ребенок заплакал тогда впервые в жизни Чингисхан. Не сама смерть любимого сына, которого он же и приказал умертвить, а именно известие о ней сразило его.
Я - старый несчастный кулан! Потерявший жеребенка! Я - лебедь, поющая песню Над своим погибшим птенцом!
Так пел Чингисхан, и - самое страшное - это были искренние слезы! Столько безысходной горести было в песне-плаче, что все жырау, престарелые батыры и советники сами начали всхлипывать. Все забыли на время о нависшей над ними опасности. А старый Котанжырау исполнял песню за песней, и одна из них была песней легендарного батыра Орака.
Лишь самый выносливый верблюд Пройдет с поклажей по горной крутизне! И только непокорный человеческий дух Вынесет то, что вынес Орак-батыр!
Протяжна, заунывна, похожа на безысходный волчий вой в ночи эта песня, и дрожь пробила всех слушателей. Далекую молодость вспомнили они, когда готовы были к любым лишениям и смерти во имя самоутверждения и славы.
...О джигиты, лихие джигиты, Перед вами вражья рать: Двум смертям не бывать, А одной не миновать!
Голос жырау окреп, и пел он сейчас так стремительно и горячо, словно вместе с воинами скакал на врага. На всю степь разносилась песня, и сидящие на конях батыры невольно сжимали рукояти мечей и сабель... С каменным лицом сидел хан Джаныбек. Пожалуй, никто сейчас лучше его не понимал значения предстоящего сражения. Дело было даже не в том, что самое отборное войско Абулхаира брошено против них и силы примерно равны. Главное, что впервые за два века люди готовы были броситься друг на друга не во имя древних межродовых распрей. Это была такая проверка создаваемого им государства, от которой зависело многое. Да, если сегодня они выстоят и разгромят врага, то это будет первая общая казахская победа. В бою закаляется верность батыров, а жырау заговорят и запоют об этой битве по всей степи. Под булавой единого хана будет одержана эта победа!.. И то, что он всеказахский хан, а не простой батыр, доказывает сейчас его спокойное неучастие в битве. Ему хочется вскочить на коня и ринуться в самую гущу сражения, но тогда он будет одним из многих. Пусть потом враги припишут ему робость, он готов даже на это!.. Не каждый найдет в себе мужество сидеть на краю урочища и слушать песни жырау в то время, когда приближается смертельный враг. Так и нужно: укреплять в других веру в победу. Видя спокойного вождя, никогда не ударятся в панику воины, не будет места суете и сомнениям... Котан-жырау уже перешел к знаменитому сказанию о Едиге. Голос его гремел совсем как в юности, и подобны заклинанию были мужественные слова.

***
Между тем к выстроившимся в боевой порядок батырам на холме присоединялись все новые и новые джигиты из тех, кто мог носить оружие. По зову Казтуган-жырау прискакала сотня кипчаков, выделенных для охраны обоза. Во главе своих двух сотен сопровождения стал сам Темир-бий с Шалкиизом-жырау. Все сыновья Джаныбека и сыновья покойного Керея во главе с Бурундуком стали вплотную к трем ведущим батырам. Всего набралось до полутысячи войска у места сходки. И как-то так получилось, что все распоряжения отдавал Камбар-батыр, и ни у кого, в том числе и у старших батыров, не возникло протеста... Сначала на северо-востоке показался столб пыли. Он рос на глазах, стремительно приближаясь, и вдруг из этой пыли выехали всадники. Они казались ее порождением - в высоких бараньих шапках со свисающими на глаза космами. Красные халаты, гладкие лошадиные спины побурели от пыли. Лишь длинные острые пики сверкали в лучах солнца. Сомкнутым строем, рысью скакали они, растягиваясь на ходу и охватывая страшным полукругом ставку хана Джаныбека. Это был излюбленный прием абулхаировских лашкаров - заарканить всем войском противника, заставить его поворачиваться в разные стороны, сталкиваться друг с другом, путаться в собственном оружии. И тогда уже нетрудно уничтожить его, не выпуская ни единой души из смертельного кольца. Но на этот раз все произошло иначе, чем предполагал возглавляющий лашкаров Шах-Хайдар. Не успели загнуться концы подковы, как одновременно на севере и на востоке показались две конные лавы, во весь опор мчавшиеся на строй лашкаров. Опущенные копья, вертящиеся над головами палицы и воинственный клич разных казахских родов не оставляли сомнения в их намерении. Это были подоспевшие заградительные отряды, выставленные на подступах к урочищу ханом Джаныбеком. С востока двигались кереи и найманы, а с севера - аргыны и кипчаки, Касым, сын Джаныбека, привел их... Однако лашкары не собирались отступать. Они быстро втянули обратно крылья своего войска и, подъехав к ставке, где стояли главные казахские батыры, на полет стрелы, остановились, ощетинились оружием в обе стороны. Между тем оба приблизившихся отряда охватили их с двух сторон, так что теперь уже сами лашкары оказались в смертельном кругу. Правда, им еще можно было уйти, прорвав тонкое кольцо, но, судя по всему, они и не думали об этом. До сих пор они встречались обычно с разрозненными отрядами казахских джигитов и не знали поражений... Вдруг строй лашкарцев раздвинулся, и на свободное поле между враждующими сторонами вынесся огромный черный всадник на вороном коне, который был величиной с хорошего верблюда. Все у всадника было черным: папаха, латы, шлем, длинные черные усы свисали по обе стороны лица. Это был знаменитый багатур Карачин - Черная скала. Он и вправду был похож на скалу - грозный, неприступный... Два рода сражений было в те времена. Чаще всего сражение начинали одиночные батыры, вызывающие кого-нибудь из противного лагеря на поединок. Остальное войско обязано было не трогаться с места, ждать исход. Вечным позором покрывались нарушившие это правило. - Эй, выходи кто-нибудь на поединок! - закричал во всю силу легких Карачинбагатур. - Кому надоел белый свет? - Мне! Камбар-батыр бросил вперед своего вороного, с белой звездочкой на лбу, коня. - Стой! Это властно крикнул Бурундук - сын Керея, и Камбар-батыр послушно остановил коня. Верхом на белом боевом верблюде восседал квадратный Бурундук, глаза его грозно горели под насупленными бровями. - Мое право! - сказал он. - Нет такого закона, по которому младший брат идет на смерть впереди старшего... Да, они были назваными братьями, Бурундук и Камбар, и сын Керея был старше. На ствол рослого дуба был похож султан Бурундук, чугунными казались его огромные руки. Густые черные усы в локоть длиной каждый он закручивал за уши, подражая сказочному Хезрету-Али. Один вид его внушал непреодолимый ужас. Под стать Бурундуку был и его Белый верблюд, которого он предпочитал лошадям и приучил к поединкам и битвам. При виде всадника верблюд приходил в бешенство и хватал его зубами, срывая с седла. Бурундуку обычно приходилось только добивать врага дубиной, которая была в две косых сажени длинной и имела хороший свинцовый наконечник. - О, Черный Буян сел на своего Белого Джинна! - Берегись, Черная скала! Такими возгласами подбадривали казахи своего бойца. Они знали, насколько опасен Карачин-багатур со своим прославленным приемом. Правой рукой тот обычно прикрывался от дубины противника, а левой неожиданно отсекал голову его коню. После этого ничего не стоило справиться с пешим. Пожалуй, только Камбар-батыр мог бы противостоять ему, потому что сам пользовался этим приемом... Но Бурундук не из голого упрямства хотел помериться силами с Карачинбагатуром. Помимо законной ненависти к прислужнику хана Абулхаира были у Бурундука с главой ханских лашкаров и свои личные счеты. Дело в том, что у Карачин-багатура была сестра - красавица Тохтар-бегим. Розой среди ромашек казалась она простодушному Бурундуку, когда видел ее среди других девушек. А было это тогда, когда еще не откололись Керей и Джаныбек от Абулхаировой Орды. Но Тохтар-бегим была высокомерна, гордилась своим братом и не удостаивала вниманием многочисленных сыновей простых степных султанов. Когда исполнилось ей четырнадцать лет, Бурундук с согласия отца прислал к ней человека с предложением стать его женой. Если бы просто отказала она, то ничего бы не произошло. Но она при этом сказала посланцу Бурундука: "Не нужна мне эта неотесанная глыба... Разве лишь в туленгуты моему дому годится такой мужлан!" Тогда уже из оскорбленного самолюбия обратились Керей и Бурундук к самому Карачин-багатуру с требованием отдать Бурундуку в жены младшую сестру. Но тот, зная о сложившихся отношениях между аргынскими султанами и ханом Абулхаиром, ответил отказом, сославшись на то, что Тохтар-бегим якобы уже обручена с сыном какого-то эмира. Вскоре, когда Джаныбек с Кереем отделились от Абулхаира, он отдал ее в жены одному из молодых батыров ханского войска. Такого оскорбления в степи не прощают из рода в род. Несколько лет мечтал Бурундук о встрече с Карачин-багатуром в поединке, и вот теперь судьба послала ему счастливый случай... И вот Бурундук, ни слова не говоря, ринулся на Карачин-багатура. Чуть не до самой земли пригнул шею свирепый верблюд, длинные космы шерсти стелились по ветру, пена хлопьями опадала на песок. Неуклюжими, неровными казались издали его шаги, но летел он быстрее любого коня. Тогда и Карачин-багатур тронул навстречу своего коня. Люди затаили дыхание, потому что и вправду на бой черной скалы с белым джинном походила эта схватка. Крутя над головой огромной дубиной, Карачин-багатур вдруг изумленно открыл рот. Только теперь он заметил, что у противника нет никакого оружия в руках!.. В самый последний момент замахнулся Карачин-багатур левой рукой с зажатым в ней мечом-алдаспаном, намереваясь с ходу отсечь голову верблюду. Но, не доехав нескольких шагов, Бурундук выбросил вперед правую руку, и Карачин-багатур вдруг почувствовал холод смерти на своем горле. В последний момент он попытался перерезать тонкий волосяной аркан, но было поздно. Верблюд все таким же мощным галопом уже мчался обратно, а Черная скала волочился следом, вздымая горько-соленую степную пыль к небу... Все произошло так быстро, что никто не успел опомниться. Видели только, как стал свечой вороной конь Карачинбагатура, потому что крепкой веревкой был привязан всадник к седлу. А теперь конь волочился в пыли вместе со своим хозяином, не в силах сопротивляться верблюжьей мощи. Аркан был очень крепок и тоже привязан к луке верблюжьего седла. - Арруах... Арруах!.. Это кричал Бурундук, призывая в свидетели своей победы души предков. И лишь потому не оторвалась голова у его врага, что аркан попал на железные заплечья шлема. Перед самым строем казахских батыров аркан все-таки лопнул, и Карачинбагатур забился на земле, хватая ее голыми волосатыми руками. Один из джигитов соскочил с коня и обрывком аркана связал руки пленнику. Освободившийся конь заржал и ускакал в открытую степь... Потрясенные пленением Карачин-багатура, лашкары хана Абулхаира начали поворачивать коней. Первым это сделал Шах-Хайдар. Не успели казахские батыры воздать почести Бурундуку за его славную победу, как снова пыльное облако взметнулось к самому небу. Но теперь оно удалялось, скрывая за собой бегущего врага. Тонкая цепь кереев и найманов не смогла удержать его, а громадные текинские кони быстрее ветра уносили в степь ханских лашкаров. Лишь несколько батыров на длиннохвостых степных тулпарах продолжали преследование, срывая арканами с седел отставших лашкаров. И среди этих батыров был каракипчак Кобланды. Разгоряченный погоней, Кобланды-батыр оставил далеко позади своих товарищей. Его мощный конь догнал текинских долгоногих аргамаков, а громадная палица одного за другим валила лашкаров на землю. Увидев наконец, что за ними гонится один лишь Кобланды, полсотни лашкаров неожиданно повернули коней и взяли в кольцо кипчакского батыра. Что может сделать самый лютый волк, когда полсотни таких же волков берут его в кольцо? Да и было уже Кобланды-батыру к тому времени за шестьдесят, и хоть сила не изменяла ему, но не было уже былой изворотливости... И все же случилось чудо, о котором пели потом жырау: верный конь вынес Кобланды-батыра, и не успели враги опомниться, как он умчался к находящимся неподалеку камышам у пересохшего степного озера. Однако не суждено было на этот раз уйти от погони Кобланды-батыру. Уже в камышах с двух сторон настигли его арканы ханских лашкаров, поскакавших наперерез. Могучее тело батыра словно ветром сдуло с седла, а конь уже без всадника улетел в камыши. Лишь падая, услышал Кобланды-батыр чей-то громкий клич: "Акжол!.. Акжол!.." Он успел еще подумать, что в наказание за смерть Акжол-бия посылает ему небо такой позорный конец, и потерял память... Когда Кобланды-батыр открыл глаза, то увидел склонившегося над ним молодого, рослого и стройного, как ель, джигита и невиданной красоты женщину, которую он уже видел где-то. Да и джигит был ему как будто знаком. С трудом поднявшись на ноги, он узнал обоих. Батыр Саян это был, а с ним Гульбахрам, родная дочь хана Абулхаира, которую когда-то любил батыр Кобланды, а она отвергла его...

***
После того как на берегу Сейхундарьи батыр Саян спас хана Абулхаира от тигра, а затем от пожелавшей крови отца дочери, он продолжал в окружении таких же обиженных судьбой джигитов заниматься разбоем. Как волки, рыскали они в междуречье Джейхуна и Сейхуна, угоняли табуны у беков Мавераннахра, грабили богатые караваны. И всегда была среди них красавица с березовым луком в руках, о которой рассказывали легенды... Не от хорошей жизни разбойничали джигиты Саян батыра, да и многие другие в те тяжелые годы. Узнав, что предстоит объединение казахов в одно государство, Саян батыр с женой и пятилетним сыном в сопровождении сотни наиболее преданных ему аламанов направился к урочищу, надеясь, что Джаныбек еще не забыл его. В камышах у сухого озера отдыхали они, когда услышали шум погони и увидели заарканенного казахского батыра. Недолго думая Саян-батыр вскочил на коня и с боевым кличем "Акжол!.. Акжол!.." бросился ему на помощь. Решив, что подоспели основные силы Джаныбека, лашкары бросили Кобланды-батыра и поскакали вслед за своим отрядом... Сердце защемило у Кобланды-батыра, когда узнал он Гульбахрам. Но разум взял верх над чувствами. Только что человек, чьей смерти он требовал и желал, спас его от неминуемой смерти или позорного плена, который хуже смерти для подлинного батыра. "Чувством чести отличается человек от зайца, прячущего в камышах голову", - подумал Кобланды-батыр и прямо смотрел в глаза своему бывшему врагу. - Батыры по-настоящему дружат только после схватки друг с другом! - сказал он. - Можешь ли ты забыть все недоброе между нами, как забыл это я? - Я ничего не помню! - ответил Саян-батыр. Они обменялись рукопожатием и поехали во главе отряда в ханскую ставку. В это время хан Джаныбек уже распорядился о большом праздничном тое в честь победы над войском хана Абулхаира. Итак, война началась с поражения Абулхаира, но главное - в победоносной битве участвовали, по существу, представители всех казахских родов. Возвращение Кобланды-батыра стремя в стремя с его бывшим врагом лишь усилило всеобщую радость единства.
***
В самый разгар тоя к закованному в цепи, подобно медведю, Карачин-багатуру пришел в черную юрту Бурундук. Он не привык ко всяким церемониям и сразу взял быка за рога. - Слушай, Карачин, - сказал он. - Если хочешь остаться в живых и увидеть родное небо над головой, исполни лишь одно мое желание! - Говори, Бурундук! - мрачно согласился Карачин-багатур. - Отдай мне в жены Тохтар-бегим, твою высокомерную сестру! - Так ведь она давно уже замужем! - крикнул пленный багатур. - У нее уже сын... - Разведи с мужем, - холодно предложил Бурундук. - Ребенка можешь оставить мужу или воспитай сам. Мне нужна эта женщина! - Ты поступаешь не по заветам Мухаммеда! - Для нее я не мусульманин! - Нет, не могу совершить я такой грех! - вскричал несчастный Карачинбагатур. - Это против нашей религии. Лучше сними с плеч мою голову, Бурундук! - Хорошо! - сказал Бурундук, вытаскивая из ножен шашку. - Подожди, дай подумать! - взмолился Карачин-багатур. Бурундук приходил к нему каждый день после тоя. Он отказывался взять в жены любую из дочерей Карачина, которые были моложе и красивее Тохтар-бегим. - Эта тварь будет у меня в постели! - твердо сказал он. - Иначе я выпью твою кровь, Карачин. Но выпью не торопясь, по ложке в день. Поняв, что ему не вырваться иным путем из рук Бурундука, Карачин-багатур вынужден был послать к братьям гонца с приказом развести Тохтар-бегим с мужем и отдать ее Бурундуку. Куддус-батыру, мужу Тохтар-бегим, предложил Карачин взамен одну из своих дочерей и младшую сестру.
***

Единое казахское ханство было провозглашено на сходке. Нельзя сказать, что все родовые вожди и батыры с одинаковой охотой согласились на это. Только необходимость вынудила их к воссоединению. Особенно противились в душе самовластные вожди наподобие Темир-бия. Они считали такое объединение временным, пока не минует опасность со стороны Абулхаира. К тому же их примиряло возможное деление на три жуза, в каждом из которых можно было взять бразды правления в свои руки. А без деления на жузы невозможно управлять столь огромным степным государством, которым должна была стать будущая Орда. В Старший жуз должны войти самые древние роды уйсунь, дулат и джалаир, чьи памятники и гробницы поныне разбросаны по всему Семиречью. Средний жуз объединял наиболее близкие по территории и бытовым особенностям роды аргын, кипчак, найман, конрад, керей, уак, таракты. А Младший жуз должен был состоять из родов алчин, байулы, алимулы и жагалбайулы, кочующих между Жаиком и Едилем. Предполагалось, что сольются в эти жузы другие более мелкие степные роды и роды, оставшиеся с Абулхаиром в пределах Туркестана. Долго еще продолжались в степи споры и разногласия по поводу такого деления. Аулы перекочевывали из одного жуза в другой, происходили всяческие разделения внутри родов. Только через восемьдесят лет, при внуке Джаныбека - хане Хакназаре, окончательно сгруппировались казахские жузы, каждый из которых представлял отныне полусамостоятельную орду. Пока что на этой исторической сходке великий прорицатель Асан-Кайгы дал каждому роду свой знак. - Наш предок, великий законодатель Майхы-бий из рода древних уйсуней, еще во времена Чингисхана, когда все называли себя монголами, назвал нас казахами, - сказал он. - Наше казахское знамя поднял он над степью. Так пусть же знаком уйсуней останется это знамя! Все одобрительно зашумели, приветствуя знак уйсуней. - Посредине всех наших родов живут аргыны, сохранившие в нетронутом виде наши слово и мысль. Глаза - знак человеческой мудрости - были издавна их знаком. Так пусть останется он у аргынов! Снова склонились сотни голов в утверждение этого. - Кипчак встал первым при вражеском нашествии. Так пусть будет его родовым знаком боевая секира, воздетая над врагами! - Слава тебе, Асан-Кайгы! - откликнулась сходка. Сорока казахским родам были розданы родовые знаки. Мастеровые-туленгуты высекли на огромной глыбе черного гранита эти знаки, и каменный столб остался стоять в древнем урочище Каратауз. Так и называют с тех пор в народе это место - Знаки Нуры. На другой день сам Асан-Кайгы благословил ханство Джаныбека, и уже от имени всех без исключения казахских родов был омыт Джаныбек в молоке сорока белых кобылиц и поднят на белой кошме. Вожди родов разъехались по своим кочевьям, договорившись, что весной следующего года начнут совместную войну за освобождение городов Северного Туркестана. Не слишком веселы были некоторые из них, и прежде всего Темир-бий. В течение сорока лет еще придется кусать ему губы, видя успех того дела, начало которому было положено здесь, в урочище Каратауз-Нура. Через три дня ханская ставка перекочевала на берега Чу, и снова только ветер вздымал столбы соленой пыли над опустевшей степью...
***
В день прибытия султана Бурундука в зимовье на реке Талас братья Карачинбагатура привезли ему Тохтар-бегим. В тот же день Карачин-багатур получил свободу и уехал домой. Вечером квадратный плосконосый Бурундук пришел в белую юрту, поставленную для его новой жены. Стройная, как тополя на ее родине - Мавераннахре, сидела она за шелковой занавеской и ждала. Он стал снимать свои огромные сапоги, и по всей юрте распространился запах провонявшихся портянок. Даже не помыв после похода ноги, пришел он к ней, чтобы больше унизить... По бледному гневному лицу женщины, полному ненависти взгляду нетрудно было догадаться, что никогда не простит она ему разлуки с мужем и маленьким сыном, оставленным в Мавераннахре. Ни слова не говоря, Бурундук схватил своей страшной волосатой ручищей рыжую кошку, сидевшую возле серебряной вешалки. Послышался душераздирающий вопль несчастного животного. В мгновение ока султан оторвал ей голову и лапки, выбросил их через дымовое отверстие юрты наружу. Потом он спокойно посмотрел на Тохтар-бегим, и минуту назад казавшаяся недотрогой женщина, послушная, дрожащая от страха, легла туда, куда он указал мокрым от крови пальцем. - Если понравишься мне сейчас, будешь как-нибудь жить! - сказал он. Спустя год у нее родилась дочь, названная Жаухар-бике.

III
Следующей весной хан Джаныбек прибыл на летовку в Сары-Арку и стал ждать прихода обещанных на сходке войск. И вот тут-то впервые обнаружилась слабость нового государственного образования. Необходимых для большой войны войск не было. Достаточно сказать, что от союза племен и родов, входящих в Младший жуз, кочующих между Жаиком и Едилем, явилось немногим больше пятисот джигитов. Правда, они были из воинственного рода адай и отличались храбростью. Всей душой воины западных родов тянулись к новому ханству, но они не могли ни на день оставить беззащитными свои аулы, потому что с трех сторон точили на них зубы казанский, крымский и астарханский ханы, многочисленные ногайлинские бии. Как раз в это лето угроза стала реальной... Кипчаки, кочующие по Тургаю и Ори, тоже не порадовали достойным войском. Кобланды-батыр болел, и, по существу, некому было организовать посылку джигитов. Казалось, что у родов, кочующих где-то у Едиля или Ори, не имелось никаких интересов в Туркестане, ради которых нужно проливать кровь своих джигитов. Да и новый хан пока еще ничем не помог им, а уже требовал участия в войне против грозного Абулхаира. Уж если воевать, то на западе, с Казанью, Ногайской Орды и Крымом, где можно захватить новые пастбища для скота и немало всякого добра. Так говорили отдельные султаны, но основная масса кочевников стремилась влиться в новое ханство, сплотиться с ним для защиты своей степи. Однако в это тяжелое лето даже из самого близкого рода аргынов и их соседей - найманов прибыло куда меньше всадников, чем ожидалось. Здесь помешала в какой-то мере и вражда между старшинами этих родов, подкрепленная недавними событиями. Как раз накануне умер знаменитый и всеми почитаемый Аргын-бий, считавшийся главой всего рода. На похороны со всех концов степи собрались люди. Из Хорезма приехал даже эмир Султан-Хусаин, выходец из аргынов. Многочисленные подарки родичам привез эмир, а вместе с ними и предложение мира и дружбы, составленное не без участия его хозяина - хана Абулхаира. "Зачем великим аргынам воевать и умирать ради вожделений какого-то Джаныбека? - говорил он. - Туркестан ни к чему аргынам. А если вам нужны хорошие зимовья, перекочевывайте ко мне в Хорезм и Хорасан. Бескрайни там просторы и богаты травой урочища. Зима коротка там и не бывает лютых морозов. А кроме того, все, что производите вы, легко и выгодно продавать в Иран, Ирак, Индию!.." И вот сейчас, потеряв своего мудрого вождя, аргыны находились в нерешительности. Подавляющее большинство их никогда не покидало привычных кочевых троп, берегов Есиля и Тобола. Но слишком уж заманчивы были предложения их царствующего земляка... Да и какой народ привлекает война? Так и не нашлось среди них в это лето нового вождя, который мог собрать и повести единое аргынское ополчение к Джаныбеку. А от найманов и кереев к этому времени трудно было требовать присылки большого войска. Они сами отбивались от очередного нападения ойротского контайчи. Кроме того, часть их аулов находилась на территории Абулхаировой Орды, и трудно им было перечить ханским хакимам. Не более тридцати тысяч всадников собрал в это лето хан Джаныбек. Кого испугаешь таким войском? У одного только Абулхаира было стотысячное конное войско, которое вдобавок он мог за короткий срок еще более увеличить за счет союза с Мавераннахром. А сколько войск у китайского богдыхана и подвластных ему ойротских контайчи, которые лишь ждут удобного случая, чтобы ринуться в казахскую степь? А на западе нетерпеливо ждут своего часа родственники - астарханские и ногайлинские бии, крымские Гиреи, казанский хан Ибрагим. Казахская степь велика, и каждому хочется урвать от нее кусок побольше, тем более что после откочевки Белой Орды все они перестали бояться Абулхаира. Оставалось рассчитывать лишь на собственные силы. И все же города Северного Туркестана во что бы то ни стало нужно было отнять у Абулхаира. Без этого новое ханство не могло долго существовать. Однако, когда хочешь помериться силой со львом, следует заранее поберечь собственные ребра. А для этого есть лишь один путь, если не хватит собственных сил: найти союзников.

***
Да, в Средней Азии сейчас сотни всяких ханов, беков, эмиров, хакимов, султанов, каждый из которых готов впиться в глотку более удачливого собрата или примкнуть к более сильному, чтобы воспользоваться хотя бы крохами с чужого стола. Если объединить всех, кто ненавидит Абулхаира, то ему несдобровать. Но разве можно надеяться на всех этих волков и шакалов, которые, гонясь за одним оленем, кусают друг друга за бока?.. Даже волки так не делают. Только имея острые клыки, можно подчинить всех их себе. Силу уважают они! Поэтому, коль желаешь их преданности, имей клыки. Вся степь Дешт-и-Кипчак должна не просто на словах подчиниться, а платить единую подать на содержание войска, должна выставлять по ханскому приказу точно определенное количество всадников. Ханство провозглашено, и у него, законного хана Джаныбека, есть право требовать и заставлять силой уважать свои приказы. Власть должна быть жестокой, другого пути нет!.. Это ему удалось не сразу. Прошло еще два года, пока привыкшие к древней степной воле казахские роды начали аккуратно присылать необходимые средства на содержание ставки и войска. Лишь когда по приказу хана привязали к конским хвостам и проволокли по земле несколько задержавших подать старшин, остальные задумались. А там, где легкомысленные старшины и бии подняли аулы на вооруженное сопротивление, пришлось, по испытанному дедовскому методу, сжечь аулы. Смрадные трупы остались на пепелищах, и долго еще кружили вороны там, где недавно жили люди. И люди эти были казахи... Перед самой своей смертью мудрый Котан-жырау спел:
О, как бодр и весел на людях хан Джаныбек, Но следы тайных слез вижу на его лице!
Плакал или нет хан Джаныбек, железной рукой заставляя подчиниться себе все роды и племена, в конце концов не имеет большого значения. Во всяком случае, когда народный жырау пишет о его слезах, то это означает понимание и сочувствие его политике. Низкорослая, чахлая трава читир-кокпек, растущая в тени осоки, убивает животных. Чтобы обезопасить свой скот, эту траву беспощадно выпалывают, где только не встретят. В степи вырос Джаныбек и узнал эту степную мудрость. Кто знает, каким был бы он, если бы рос с других краях и в другое время!.. И вот наконец степь Дешт-и-Кипчак от Тобола и Есиля до Чу и Голубого моря и от Джунгарских ворот до Жаика фактически подчинилась ему. Только теперь это объединение можно было назвать государством. Предстояла война за города Северного Туркестана и поход за Жаик, где кочующие в междуречье Жаика и Едиля племена Младшего жуза так и не признали его власть. Как издавна принято у степных ханов, предстоящую кампанию хан Джаныбек решил обсудить в кругу самых близких людей, прежде всего братьев и сыновей.
***
Троюродными братьями по общему прадеду своему Урус-хану были Керей и Джаныбек. У Керея было четыре сына: Бурундук, Шайхин, Санджар-Жахан и Жахан-Бехты. У Джаныбека девять: Жиренче, Махмуд, Касым, Бусаид, Адик, Жаным, Камбар-батыр, Тыныч, Уснак и Жадик. И все же третьего сына - Касыма хан Джаныбек предпочитал всем другим, когда требовалось посоветоваться по важным вопросам. Двадцать шесть лет исполнилось к этому времени султану Касыму. Рослый, плечистый, с большими миндалевидными глазами, в которых светился недюжинный ум, он с пятнадцати лет выходил победителем во всех состязаниях народных борцов, во многих конных состязаниях и скачках. Из таких джигитов обычно вырастают недюжинные батыры - редко судьба сводит в одном человеке такие физические данные с высокими умственными достоинствами. Но на этот раз природа не поскупилась ни на то, ни на другое. Даже помимо хана Джаныбека, все братья и родственники закономерно считали именно Касыма наследником ханского престола. Другого никто не мог и предположить... К слову сказать, и мать Касыма - Жахан-бике была самой любимой из семерых жен хана Джаныбека. Она приходилась родной сестрой вдовствующей снохе Абулхаира - красавице Аккозы, которая отвергла десятерых ханских сыновей в память о простом батыре Ораке. Из рода керей были они. И если от Жахан-бике родился любимый сын Джаныбека - Касым, то от ее сестры Аккозы родились не менее любимые внуки хана Абулхаира - Мухаммед-Шейбани и Султан-Махмуд, ставшие впоследствии среднеазиатскими владыками. Невзирая на кровавую вражду между Абулхаиром и Джаныбеком, сестры попрежнему дружили, обменивались подарками и приветствиями. Но, самое удивительное, вопреки принятым среди чингизидов правилам, как султан Касым, так и Мухаммед-Шейбани с Султан-Махмудом во всем были покорны воле своих матерей. Нужно сказать, что и хан Джаныбек, совещаясь с сыном, обычно приглашал Жахан-бике. На этот раз он сам отправился в белоснежную юрту-дворец, где жила она. Весна была на исходе, ставка перекочевала в южные окраины Улытауских степей, весь мир, казалось, был в цветах. На енотовую шубу, вытащенную проветриться из душного сундука, походила степь... Джаныбек по своей привычке постоял немного, послушал, как свищут степные соловьи, всей грудью вдохнул настоянный на травах воздух и вошел к Жахан-бике. Как всегда в ожидании его прихода, жена сидела посредине юрты и переливала из большой плоской чаши в малую душистый пенистый кумыс. Когда он вошел, она встала и молча приветствовала его, склонив голову. - Здоровья тебе, Жахан-бегим! - сказал он. - Здоровы ли вы, мой повелитель-хан? - ответила она положенным вопросом. Снимая свои вышитые серебром кожаные кебисы, Джаныбек искоса поглядывал на жену. Необычная для него любовь и нежность светились в его глазах. А она знала и чувствовала это. Стройная, с маленьким пунцовым ртом и огромными черными глазами, Жахан-бике казалась девушкой, хоть было ей уже сорок один. Ресницы ее были опущены, а когда она подняла голову, черные их стрелы вонзились в ханское сердце, как много-много лет назад. И каменное сердце Джаныбека забилось, затрепыхалось, как воробей в силках... Всякий раз удивлялся этому Джаныбек, и казалось ему, словно только вчера он в свите из сорока джигитов сопровождал сына Абулхаира - Шах-Будаха в его свадебной поездке. А было это, когда Джаныбеку едва минуло двадцать лет. Ехали они к главному батыру родов керей и найман Домбалыку. Джаныбек по праву возглавлял свадебный отряд из самых родовитых юношей Абулхаировой Орды. Они достигли Алтая, где находились в это время кочевья Домбалык-батыра. Белоснежными юртами было окружено синее, как небо, озеро Кыдырколь, и отраженное в воде увидел Джаныбек девичье лицо с черными стрелами ресниц. Впервые затрепетало тогда его сердце. А когда он несмело поднял взгляд, то увидел лишь мелькнувшие в тени деревьев черные косы, задевавшие траву... Потом была пышная встреча жениха, и Джаныбек испугался, увидев невесту ШахБудаха Аккозы, ему показалось - это та, чье отражение он увидел в озере. Такие же огромные были нее глаза, такие же длинные, в руку толщиной, черные косы свисали до самой земли. И все же это была не она. Сестру невесты - Жахан-бике он увидел только вечером, когда она вместе с братьями пригнала коней-аргамаков из ночного. Дочь великого батыра не гнушалась пасти лошадей. Так воспитал всех своих дочерей Домбалык-батыр, и вряд ли во всей степи были девушки лучшего воспитания... А на следующую ночь, пользуясь свободой древних казахских нравов, Джаныбек вместе с друзьями тоже поехал пасти лошадей. Немало девушек отправились в ночное вместе с гостями, и среди них была Жахан-бике. На всю жизнь осталась у него в сердце эта лунная ночь... Где-то неподалеку в долине пасутся и ласково всхрапывают кони. Девушки и джигиты по очереди объезжают табун, но почему-то делают это попарно. Звонкие молодые голоса исполняют в серебристой тьме песни любви и радости жизни. А у шалаша в большом котле варится для них свежее, ароматное мясо заколотого накануне жеребенка. Его специально откармливали молоком для свадьбы... Прекрасная ночь манит. И вот уже молодой джигит берет легкую березовую дубину и скрывается в лощине, чтобы отыскать какого-то заблудшего стригунка, которого могут съесть волки. Но не о стригунке его думы, и, отойдя на несколько шагов, останавливается он затаив дыхание. Ни слова не сказал он той, на которую смотрел весь вечер, и не знает даже, как ее зовут. Но вот и она встает, делает вид, что прогуливается, и идет почему-то к ближайшей березе. Шаг вперед делает джигит, они молча берутся за руки и уходят прямо в лунный свет... Джаныбек днем смотрел на Жахан-бике и не верил, что это к нему подходила в молочной лунной ночи такая красавица, что ее тонкие белые руки держал он в своих. Каждую ночь теперь происходило это, и не было на земле людей счастливее их. А свадебные празднества продолжались, кокпар, конная борьба, скачки и игры - все шло своим чередом. Особое место заняли стрельбы из лука, в которых принимают участие и девушки. Серебряную бляху - джамбу срезали у невесты с родового нагрудного украшения и подвесили на расстоянии двухсот шагов и принялись поочередно пускать стрелы в эту едва видимую мишень. Но, как нарочно, никто не мог попасть. Даже Джаныбек, славившийся на всю степь своей меткостью, несколько раз не попал в нее. Может быть, у него дрожала рука, потому что с самого утра не видал он Жахан-бике. И вдруг, в очередной раз приложившись к луку, услышал он ее имя. - Жахан-бике... - Жахан идет! Он отпустил тетиву, и общий смех раздался вокруг. Стрела даже не долетела до дуба. И тогда подъехала на белом коне неизвестно откуда взявшаяся Жахан-бике. Он едва узнал ее, Совсем по-другому выглядела Жахан-бике. Ночью она была словно соткана из лунного света и казалась прозрачной. Тут же он увидел рослую, крепкую девушку-охотника - точно такую, как рисовали на стенах пещер его предки-саки. - Уступите место Жахан-бике! - Стреляй, Жахан, как всегда! - Она и не целясь попадет в жаворонка! Жахан-бике взяла у Джаныбека лук, слегка коснувшись пальцами его ладони. Да, почти не целясь, выпустила она стрелу из его лука, и пластинка с серебряным звоном ударилась о жесткую кору дерева и покатилась, отражая солнце... А люди уже бежали к ней со всех сторон, воздевая руки. - Тысячу лет живи, славный лучник Жахан! - Это орлица! - Славна казашка, родившая тебя! - Честь нашу отстояла ты перед всей степью! Люди сняли девушку с коня и, словно статую предка, понесли в круг гостей. Косы Жахан волочились по земле, а ресницы опустились, как тогда, у синего озера, еще раз пронзив сердце молодого султана Джаныбека.

***
А на следующий день он увидел, как объезжала она дикого коня. На громадного косматого зверя был похож конь, и кровавый огонь горел в его глазах. Но только девушка притянула его куруком и вскочила ему на спину, как конь успокоился и лишь косил глазом в сторону непонятного седока... Они так и не сказали друг другу ни единого слова. Но по возвращении в Улытау Джаныбек послал к ней сватов и вскоре ввел ее в белую юрту в качестве третьей жены. Четырнадцать лет было ей тогда. Он по-хозяйски, как привык уже это делать с другими женами, намотал ее чудесные косы себе на руку и ласково коснулся ее тела. Она сидела, словно каменная. - Я женился на тебе, потому что люблю тебя! - сказал он ей, и это было правдой. Она покосилась на него и повела плечом: - Почему же вы ни разу не говорили со мной об этом?.. Может быть, есть у меня свой Меджнун, как был когда-то у прекрасной Лейли!.. Кровь ударила ему в голову, и он закричал в гневе: - Вот сейчас мы и проверим! И вдруг он опустил руки. В полутьме юрты увидел, что она улыбается. - Пища, которую лакала собака, делается несъедобной?! С жесткой насмешкой сказала она ему слова пословицы, которую он чуть было не сказал ей сам. Принято было в степи возвращать с позором родителям порченую невесту. Но он уже знал, что так это или не так, а все равно он любит ее и не променяет на сто тысяч девственниц. - Ну а если я чиста, как молоко моей матери... Если так, то выполните мое единственное желание? - Выполню! Он не сказал это, а выдохнул. Она посмотрела ему в глаза: - Когда родится у меня сын, возьми в атеке ему джигита из нашего аула по имени Хасен!.. Но он уже не слушал ее. Как два черных озера были ее глаза, тоньше тростника стан, белее лебединых крыльев руки...
***
Первым, кого увидел хан Джаныбек, войдя в гигантскую спаренную юрту своей жены Жахан-бике, был постаревший уже джигит Хасен - атеке его сына Касыма. Хан вспомнил свои сомнения в отношении этого человека в первые дни своего супружества и внутренне усмехнулся. Он тогда не сразу понял, в чем дело. Уходя в чужой род, казахская девушка хочет видеть возле себя друга детства - одноплеменника, готового на все для нее. У каждой красивой девушки есть такой верный воздыхатель, который настолько беззаветно любит ее, что с радостью воспитывает ее детей от другого мужчины. Он приносит в жертву ей всю свою жизнь, довольствуясь тем, что каждый день видит ее. Нет на земле более преданного человека, и все относящееся к ней для него священно. Так всегда было в степи, и девушки принимали эту великую жертву как должное. Джаныбек прошел на свое место и улегся на бок, подмяв прохладные пуховые подушки, крытые плюшем. Спиной он оперся на сложенные горкой шелковые стеганые одеяла. Жахан-бике принесла ему кумыс в плоской чаше, налила из нее большую серебряную пиалу и села пониже мужа. Медленными плавными движениями оживляла она напиток, источавший аромат полыни и степных цветов. Бегали по стенам юрты солнечные блики от серебряного половника. - Как вы спали, мой повелитель-хан? Снова стрелы впились в его сердце. Нескрываемая ирония была в голосе Жаханбике. Она-то уж, несомненно, знала, что ночь он провел в юрте красавицы Жанбике из семьи Акжол-бия. По мрачному виду атеке Хасена Джаныбек, едва войдя в юрту, понял, что здесь все известно. Честный Хасен отвернулся от него, потому что ревновал вместе со своей госпожой... А хан Джаныбек действительно был виноват перед Жахан-бике. В прошлом году он взял себе седьмую жену - пятнадцатилетнюю Жанбике и, как водится, начал пропускать негласно установленные дни посещений других жен - всех, кроме Жахан-бике. Вчера впервые в положенный для Жахан-бике день он не пришел к ней... - Говорят, Жанбике-токал хорошо стелет постель, - тихо сказала Жахан, продолжая переливать кумыс. - У нее перины мягче, чем у нас, бедных. Ничего не поделаешь!.. И она притворно вздохнула. Вслед за ней вздохнул и Джаныбек. Он подумал, что все же куда легче сплотить в единое ханство двадцать восемь беспокойных казахских родов, чем образовать дружную семью из семерых жен. Скандал, который могла в любой, самый неудобный момент поднять одна из них, равнялся скандалу в целом жузе. Только одна его жена, никогда не участвовала в семейных склоках, и это была Жахан. Неужели и ее не миновала эта болезнь?.. Хан Джаныбек завозился на подушках и попытался перевести разговор в другое русло. - Вели-ка позвать Касыма! - сказал он. Жахан лукаво улыбнулась, посмотрела ему в глаза: - Вместе с нашим Хасеном? Она так произнесла это слово "нашим", что хан чуть было не подскочил на своем мягком ложе. Ему показалось на миг, что обнаженное сердце его царапнула кошка. - Да... да, вели его тоже позвать... Но ведь он только что был здесь... - Неужели ты заметил его, мой повелитель-хан? От такой наглости Джаныбек даже открыл рот. - Он же только сейчас был здесь! - повысил он голос. - А я что-то не заметила! С притворным равнодушием сказала это Жахан-бике и пошла к двери своей особенной походкой. Ни у одной из женщин не видел Джаныбек такой походки. И глаза ее были что-то больно веселые. - Абен... Абе-ен! - позвала она нукера-туленгута. - Абен... Пусть позовут султана Касыма. Высокий хан хочет видеть его... И моего Хасена не забудь позвать, Абен! "Опять "моего" Хасена!" - отметил про себя хан и нахмурился пуще прежнего. Но, когда она вернулась - светлая, сияющая, он невольно протянул ей пиалу: - Твой кумыс сладок, Жахан... Налей-ка еще! Она взяла пиалу, чуть-чуть коснувшись пальцами его ладони, и дрожь прошла по телу Джаныбека, как когда-то в ночном. Все подозрения пошли прахом... Жахан слегка оттолкнула Джаныбека, деловито вяза прокопченный кожаный бурдюк, полный свежего кумыса. - Этот бурдюк мне наши кереи закоптили и подарили... Специально для тебя!.. Джаныбек счастливо заулыбался: - Только ты знаешь, что мне нужно! Пришел султан Касым. Поприветствовав, как положено, отца-хана, он скромно уселся по правую руку от Джаныбека. Покосившись на сына, хан посмотрел на жену. "Точь-в-точь мать!" - подумал он. - Зато нос и подбородок наши, аргынские. И усы мои!" - А где же этот растеряха Хасен? - уже с досадой спросила Жахан-бике. - Ему же велено было с тобой прийти!.. Джаныбек не выдержал и рассмеялся.

***
Молча, втроем, пили они кумыс, и Касым с удивлением поглядывал на отца. Он знал, что просто так не станет приглашать его хан. - Да, я не просто так позвал тебя, султан Касым! - сказал Джаныбек, отвечая на его мысли. - Какое же дело предстоит мне, мой повелитель-хан? - с готовностью откликнулся Касым. - До дел еще не дошло время. - Джаныбек помолчал. - И все же юрту ставят загодя, а не во время бури, когда ветер рвет из рук кошму... Мне нужно посоветоваться с тобой, султан! - Ваша правда, мой повелитель-хан. Намокшую кошму уже не натянешь на юрту! - Так слушай, мой сын, и помни, что тебе продолжать начатое мной... повидимому, ты и сам уже знаешь, что надвигается решительная схватка. Абулхаир не дремлет. Что ни день захватывают его лазутчиков в наших аулах. Значит, есть люди, к которым приезжают они... Да, не все у нас довольны моим правлением. Но хотят эти люди или нет, а воевать придется. Не так уж мы слабы сейчас, чтобы не постоять за себя против Абулхаира. Он нас боится больше, чем мы его!.. - Со дня отделения мы все готовимся к войне с ним, отец. Так что это не будет неожиданностью для людей. Лучшие из джигитов давно уже готовы и ждут только вашего слова!.. - Да, с Абулхаиром все ясно... Но разве только оттуда грозят нам враги? У такого большого государства, как наше, враги со всех сторон. Разве Казань, Астархань, Крым, ногайлинские бии не готовы что ни день ворваться в нашу степь? А с востока разве не шипит черная богдыханская гидра? Ойротский контайчи лишь ее язычок. А она выжидает удобного момента, чтобы разинуть свою смрадную пасть... Словно далекие волны грохочут в мире, готовясь потопом хлынуть в нашу степь. Мы не будем выжидать и ударим туда, откуда прежде всего следует ждать нападения!.. - Ты хочешь спросить меня, отец, нужно ли первым выпустить стрелу в волка? - Да, об этом я и хотел посоветоваться с тобой. - Мне думается, что с волком и говорить следует по-волчьи. Вряд ли он понимает другой язык. Да и мы ведь не жалкие сайгаки. Но не мешало бы тебе, помимо меня, поговорить с Камбаром, с Бурундуком. Каждый какие-то вещи знает лучше другого. А начиная такую войну, следует все предусмотреть. Ведь с умом можно победить не только волка, но и яростного льва!.. - Я поговорю и с Бурундуком, и с Камбаром, и с прочими родственниками, биями и батырами. Но что бы ты предпринял сейчас, будучи ханом Белой Орды? - Первый наш враг сегодня - Абулхаир. Он уже не раз добирался до нас со своей конницей, а сейчас собирает армию вокруг Сыгнака. Мышь, рожденная в мельнице, не боится грохота. Так и ему кажется беззащитной наша степь... - Но хан Абулхаир не скрывает, что войска его готовятся к походу на Моголистан... - И Моголистан ему нужен, и Дешт-и-Кипчак. Если и пойдет он туда, то только с целью отрезать нас от зимовий и разъединить с казахами Семиречья и Восточного Туркестана. Мы должны действовать. Пока он собирает свое войско, нам нужно неожиданно захватить Сыгнак, Сайрам, Яссы, Сузак и Отрар. Пусть тогда попробует, имея нас на своей шее, пройти хоть в Моголистан, хоть в Дешт-и-Кипчак!.. Глаза горели у султана Касыма, но голос и лицо оставались бесстрастными. Джаныбек невольно залюбовался сыном. - Значит, мысли наши сошлись! - сказал он. - Мы лишь отберем то, что принадлежит нам по праву! - Касым твердо положил руку на колено. - Кто живет хуже наших братьев в этих городах и вокруг них? На своей земле являются они рабами. А разве не долг наш перед Моголистаном, пригревшим нас в трудный час, помочь ему теперь в борьбе с кровавым Абулхаиром? Ведь его месть обрушится прежде всего на проживающих там казахов!.. Жахан-бике переводила все время взгляд с отца на сына, и печаль была на ее лице. - Неужели нельзя избежать этой войны? - тихо спросила она. - Нельзя! Это ответил за себя и за отца султан Касым. - Но разве возможно справиться со всей Абулхаировой Ордой! - Что же, сто с лишним лет уже этой войне. Хромой Тимур начал ее против нас когда-то из Мавераннахра. Теперь Абулхаир занял его место. Нам ничего не остается делать, как воевать! - Стало быть, опять польется кровь? - Бескровных войн не бывает, мама... - И может так случиться, что сын моей любимой сестры Аккозы встретится на поле боя с тобой, мой сын? - Да, так может случиться! Жахан-бике нахмурила брови, сделала гневный жест рукой: - Не бывать этому! Отец с сыном растерянно переглянулись, не зная, что сказать. - Но... война, мама, - прошептал Касым. - Если не я его, тогда он убьет меня!.. Но Жахан-бике уже не слушала его. - Ни за что! - Она снова взмахнула рукой, словно отметая все возражения. - Мы с Аккозы дети одного отца и одной матери. Нельзя, чтобы вы убивали друг друга. Ничто не оправдывает вас!.. - И все же я иду на эту войну! - горячо заговорил Касым. - Ради нашего народа, ради будущего обнажаем мечи. Добровольно отказываюсь я от жизни, если предстоит мне рабство. А Абулхаир несет нам рабство. Мы будем стерты с лица земли, если уступим сейчас победу его Орде. Как же могу я пощадить кого бы то ни было из врагов! - И все же разве только война разрешает споры между народами?.. У нас говорят, что "теплым словом даже змею можно вызвать из норы". Не верю я, что нельзя найти общий язык с детьми моей дорогой сестры Аккозы!.. Молча слушавший этот разговор хан Джаныбек резко поднял голову: - С детьми - не знаю... Но найти общий язык с Абулхаиром - это значит дать ему выпить всю свою кровь до капли! - Но Мухаммед-Шейбани или Султан-Махмуд не станут пить кровь нашего Касымжана! - твердо сказала Жахан-бике. - Они дали в этом клятву своей матери, когда лежала она на смертном одре!.. Хан Джаныбек с удивлением посмотрел на нее. Он впервые слышал об этой клятве.

***
В прошлом году, в начале осени, после празднества, устроенного купцом альТарази, Аккозы приехала в Яссы, чтобы в мечети заказать специальную молитву и принести положенные жертвы во спасение своих двух сыновей от дурного глаза и болезней. В виде подаяний ханум раздала муллам, мюридам и убогим десять кип шелка и бархата, две арбы урюка и изюма, принесла в качестве жертвы сорок баранов, пять упитанных нежеребых кобыл и только после этого возвратилась в свой шатер. Войдя туда, она свалилась без чувств и больше не могла подняться... Приглашены были различные знахари и волхвы. Они спорили, пререкались друг с другом, но так и не смогли определить род болезни, постигшей ханум в святом городе. Когда Жахан-бике, извещенная отцом, приехала в Яссы, Аккозы была уже при смерти. В иссохший скелет превратилась одна из первых красавиц Абулхаировой Орды в течение одной недели. Жахан-бике, увидев сестру в таком состоянии, бросилась к ней и не могла сдержать рыданий. Аккозы едва слышно прошептала: - О сестра... Мне не хочется предстать на том свете с грузом грехов!.. - Что же ты хочешь? - тихо спросила Жахан-бике. - Я знаю некоторые тайны и хочу поведать их тебе, но только наедине. Не сможешь ли беречь их как собственную душу?.. - Зачем ты говоришь так, Аккозы?.. Разве твоя тайна не моя тайна? Разве не примчалась я к тебе по первому твоему зову? Аккозы сжала ей руку и попросила выйти всех посторонних. - Говори, мы одни! - сказала Жахан-бике. - В моей смерти никто не виновен, кроме меня самой!.. Она говорила через силу. - Наверно, и до вас докатились сплетни, распространяемые обо мне. Ты знаешь, какую клятву дала я на хлебе и Коране после вести о смерти батыра Орака. И вот Орак оказался жив, а любовь оказалась сильнее его нынешнего уродства и сильнее шариата. Я дважды встречалась с моим несчастным батыром. Не могла я запятнать честь моих сыновей и выпила зелье, приготовленное одним знахарем... Вот и все!.. Тут же по просьбе умирающей приглашены были ее сыновья Мухаммед-Шейбани и Султан-Махмуд. Они искренне любили мать и сидели притихшие, испуганные.
***
- Дети мои! - сказала она, взяв их за руки. - Я покидаю вас... А перед уходом хочу просить исполнить одно мое желание... Жестокосердый и решительный Мухаммед-Шейбани вдруг заплакал, за ним заревел и юный Султан-Махмуд. Мать гладила их по голове слабеющей рукой, пока они не притихли. - Выслушайте мою просьбу!.. - У Аккозы словно вдруг прибавилось сил, и она приподнялась на локте. - Вот моя дорогая сестра Жахан. Когда-то вместе с нею нас привезли из далекого Тарбагатая на чужбину. Может быть, потому, что были мы здесь совсем одни среди чужих людей, но мы всегда оставались родными друг другу. Сколько бы ни враждовали наши мужья и наши отцы, ничего, кроме глубокого родственного чувства, не питали мы одна к другой. И теперь, я требую от вас никогда... вы слышите... никогда не поднимать мечь на ее сыновей, и прежде всего на султана Касыма, который рано или поздно станет казахским ханом!.. Братья сидели ошеломленные и не знали, что им говорить. - Да, она возьмет ту же клятву с Касыма, и горе будет тому из вас, кто нарушит ее!.. - Аккозы показала пальцем на небо. - Материнское проклятие оттуда равноценно божьему проклятию!.. О, я знаю, что в вас течет ханская кровь и жестокость к людям гнездится в ваших сердцах. Здесь уж я бессильна что-либо изменить. От прадедов на вас это проклятие. Но не смейте поднимать руку на брата своего Касыма, если не хотите совершить смертный грех. Дайте клятву мне в этом на Коране!.. Она вынула из-за занавески Коран и пшеничную лепешку, подала сыновьям. Они поцеловали хлеб и книгу, принялись вслед за матерью читать молитву... В тот же день Аккозы отошла в иной мир. Все вокруг плакали, потому что искренне любили ее. Даже Абулхаир не мог отказать ей в высоком благородстве. Оба юноши - Мухаммед-Шейбани и Султан-Махмуд - проводили тетку Жахан далеко в степь и при расставании молча склонились перед ней, словно подтверждая свою клятву матери. У Жахан-бике осталось теплое чувство к ним, на них перенесла она любовь к сестре.

***
Об этой клятве рассказала она сейчас мужу и сыну. - Ладно, раз дана клятва, пусть будет так! - жестко сказал хан Джаныбек. - Мы не из тех, кто нарушает данное слово. Пускай дружат хоть всю жизнь Мухаммед-Шейбани и наш Касым. Рано или поздно, но именно Мухаммед-Шейбани займет трон Абулхаира, а Касым - мой наследник. Был бы неплох в будущем союз между ними. Однако будет ли так?.. Человек на ханском троне чувствует себя словно верхом на огнедышащей гидре. Чтобы она не проглотила его самого, он должен порой кормить ее мясом отца или единственного сына. Во все времена только так расплачивались люди за власть над другими людьми. И боюсь, что придется нашему Касыму отбиваться от того же Мухаммеда-Шейбани, несмотря ни на какие клятвы. Знаю я эту Абулхаирову породу!.. - Нет, он дал клятву матери и никогда не выступит первым против Касыма! - стояла на своем Жахан-бике. - Давая тогда клятву, твои милые племянники еще не знали, для чего вообще служат всякие клятвы у ханов! - Джаныбек криво усмехнулся. - Язык у хана лишь для того, чтобы умело скрывать мысли. Допустим, что Мухаммед-Шейбани и СултанМахмуд действительно не станут трогать Касыма. А как быть, если один из них друг пронзит своим копьем Адика или Камбар-батыра, которые не являются твоими сыновьями, но тем не менее приходятся Касыму братьями?.. Жахан-бике была в растерянности. А что, если случится так, как говорит Джаныбек, и она потеряет из-за этой клятвы своего Касыма? Кто знает, какими сделаются в будущем эти Абулхаировы внуки, которых родила ее сестра? И вправе ли Касым не мстить за братьев?.. Она резко вскинула голову: - Что же, в таком случае... - Твердость появилась в ее голосе. - В таком случае - кровь за кровь! Султан Касым обязан отомстить за смерть братьев, не дай Бог всем нам дожить до этого! Он убьет самого Абулхаира, срубит головы многочисленным его сыновьям. Но повторяю: пусть никогда мечи моего сына и сыновей моей сестры Аккозы не коснутся друг друга. Это может произойти лишь в том случае, если они нападут на него первым. Требую, чтобы он поклялся мне в этом. И если он не исполнит клятвы, я до конца своих дней буду брызгать в небо своим материнским молоком в знак проклятия! Будто острый кинжал вонзился в сердце султана Касыма от этих слов. Он вскочил, встал перед матерью на одно колено, вынул из ножен меч, приложился к нему лбом и поцеловал острие. - Клянусь тебе, мать! - закричал он. - Клянусь тебе, мой меч, не вынимать тебя первым из ножен против братьев моих Мухаммеда-Шейбани и Султан-Махмуда! А если нарушу эту клятву, то пусть ослепну от молока собственной матери!.. Жахан-бике взяла меч из его рук и тоже поцеловала острие, скрепляя клятву сына. - О сыновний меч, коль овладеет тобой жажда братской крови, то вонзись в мое сердце, минуя Мухаммеда-Шейбани и Султан-Махмуда! - тихо сказала она. - Но если они нарушат клятву, то и тогда не жалей меня, ибо ничего нет радостнее для матери, чем умереть вместо сына!.. Хан Джаныбек молча слушал и размышлял. Он и раньше знал, что Касым страстно любит свою мать, но только теперь ему открылась вся глубина этой любви и сыновнего уважения. И Жахан-бике со своей женской слабостью может выдержать любые испытания, если дело коснется чести и достоинства. Он пожалел сейчас, что решился испытывать ее чувства и даже позволил себе посмеиваться над ними.
***
На другой день Джаныбек собрал ханский совет. Два дня длился он, выступили все батыры, бии, родовые вожди, находящиеся при его ставке. Потом он принял окончательное решение. Назначен был срок наступления на Северный Туркестан. Войско разделилось на две части. Одна под началом хана Джаныбека и его сыновей пойдет на Созак. Другой будут командовать батыры, а возглавит их султан Бурундук. Эта часть войска должна идти на Сыгнак. Все войско перед тем, как разделиться должно было собраться в низовьях Сейхундарьи. А пока что к хакимам и бекам городов Северного Туркестана были направлены секретные письма. Они писались поразному, в зависимости от того, какой ориентации придерживался тот или иной владетель. Но смысл их был один и тот же: "Мы сейчас сильнее Абулхаира и ближе к вам, чем он. Война нам ни к чему, но мы полны решимости возвратить наши города. Ничто не угрожает вам с нашим приходом, кроме собственного неблагоразумия..." По-разному отнеслись к этим письмам беки и хакимы Абулхаира. Так, владетели Созака и Сыгнака дали издевательские ответы, уверенные в своей силе и мощи Абулхаира: "Если приславший эти письма действительно не боится великого Абулхаира, хана над всеми земными ханами, то пусть и сразится с ним. Коль победит, то мы с радостью поднесем ему ключи от нашего города..." Такой дерзкий ответ лишь ускорил события.. Не дожидаясь срока, Джаныбек с Бурундуком оставили свои аулы и прибыли в Кара-Озек... Вскоре здесь уже стояло около ста тысяч джигитов, и Джаныбек дал знак к выступлению. Словно два страшных вала потянулись к зеленым долинам Северного Туркестана. Сначала они двигались почти рядом, но в урочище Шиели разошлись, как расходится волчья стая для захвата. Бурундук направился к Сыгнаку, а сыновья Джаныбека, Жиренче и Махмуд, - на Созак. Сам хан Джаныбек вместе со своими сыновьями Касымом и Камбар-батыром остались в урочище Шиели, на берегу Сейхундарьи. Так испокон веков поступали степные полководцы при нападении на разбросанные в оазисах города... Как кобры, вставшие на хвосты, зашипели правители Созака и Сыгнака, увидев подходящее казахское войско. Немедленно были затворены все ворота, а население поголовно призвано к защите городских стен. И вот тут-то проявилась вся слабость Абулхаировой Орды. Не говоря уже о тех, кто в душе сочувствовал Джаныбеку (а таких было большинство, особенно из угнетенных беками и хакимами дехкан и мелких ремесленников), даже тяготеющие к Мавераннахру торговые аксакалы немедленно заговорили о сдаче. "Какое нам-то дело, - шептали они друг другу по чайханам и притворам. - Пусть придет Джаныбек. А победит его потом Абулхаир, мы тоже в стороне останемся. Зато уж если степняки ворвутся - никому несдобровать!" Почти все эти аксакалы, бии, купцы, содержатели караван-сараев были из степных родов. Среди подошедшего войска хана Джаныбека почти у всех были родственники в этих городах, и это древнее азиатское родство всегда спасало их от полного уничтожения. Поняв, какие настроения царят среди его поданных, правитель Сыгнака решил унести ноги, пока цел. Со всеми своими чадами и домочадцами, большую часть которых составлял гарем, он бежал в Самарканд. Следом за ним потянулись многочисленные чиновники, сборщики податей и все, кому грозили серьезные неприятности прежде всего от самого населения. Султан Бурундук вступил в Сыгнак, не выпустив ни одной стрелы... По-иному поступил правитель Созака Бахтияр-султан. Это был энергичный военачальник, державший в ежовых рукавицах свой край. Когда прибывшие в город купцы привезли предложение о добровольной сдаче, он приказал схватить их и заточить в зиндан. Сам город Созак был расположен в голой степи, не имел естественных прикрытий, а до верха его крепостной стены легко мог достать сидящий на верблюде человек. Поэтому Бахтияр-султан собрал тридцать тысяч лашкаров и решил сражаться с подошедшим войском казахов в открытой степи. Это и погубило его, ибо думал Бахтияр-султан, по старой памяти, что к городу подошла обычная кочевая масса, слабо знакомая с военным делом. Он не знал того, что по велению Джаныбека специально разосланные им люди уже два года занимались военной подготовкой джигитов разных родов. Превратить прирожденных воинов и наездников в первоклассное войско было нетрудно... Не дав даже развернуться громоздкому, плохо управляемому войску лашкаров, казахские конные тысячи лавой ударили по передовой лини Бахтияр-султана. Больше всего испугало опытного Бахтияр-султана ожесточение, с каким бросились в бой казахи. Да, это были уже не те мирные пастухи, которые прежде молча и покорно уступали силе. Теперь они сами представляли собою грозную силу, которой все нипочем. В таком состоянии народ добивается всего и ничего не щадит на своем пути, даже собственных детей. Бахтияр-султан немедленно запросил мира.

***
Сразу после взятия этих городов Джаныбек направил своих людей к правителям Отрара, Яссы, Саурана и Узкента. Всем им предлагалось сдаться без боя и признать его верховное правление.
***
Это произошло в 874 году, в год мыши, по казахскому летоисчислению, в 1468 году нашей эры. Хан Джаныбек опередил хана Абулхаира, который в этом же году во главе стотысячного войска в осуществление своей извечной мечты двинулся на завоевание Моголистана. Все планы Абулхаира были нарушены, потому что конница Джаныбека теперь действительно висела у него на шее... И все же стотысячное регулярное войско Абулхаира было неизмеримо сильнее казахского ополчения, вооруженного, по существу, лишь дедовскими мечами, пиками и дубинами. В хорасанскую сталь были закованы лашкары Абулхаира, исфаганские клинки их легко перерубали вражеские кольчуги из мягкого кустарного железа, а военачальники владели всеми тонкостями тогдашнего военного искусства. Гулко забилось сердце у Джаныбека, когда он услышал о выступлении Абулхаировой Орды. Ему послышался мерный топот стотысячной конницы. Он хорошо знал этот топот, потому что сам когда-то был одним из военачальников Абулхаира. Знал он также и полководческий ум и коварство своего противника. Разрозненный, раздираемый противоречиями Моголистан вряд ли сумеет долго сопротивляться Синей Орде. Вся надежда была лишь на себя. Едва заняв города Северного Туркестана, хан Джаныбек собрал всех знаменитых кузнецов и оружейников Сыгнака, Созака и пригородов. Он приказал им вздувать горны, день и ночь ковать оружие из захваченного на складах булата. Зарево стояло ночами над Северным Туркестаном. И вдруг пришла новая весть, которой поначалу даже трудно было поверить. Все изменилось... Гонец в черном прискакал к ханской ставке, еще издали крича о горе и смерти. Страшным врагом был хан Абулхаир, но весть о его смерти должна быть передана подобающим образом. И гонец слетел с коня, встал на колено, подставил хану Джаныбеку шею с висящим на ней в знак печали поясом... Джаныбек долго молча смотрел на гонца. Как живой стоял перед ним хан Абулхаир, и было у него не одно лицо, а тысяча лиц. Но никогда не забыть Джаныбеку, как обернулся он когда-то на охоте и увидел Абулхаира, нерешительно поднимавшего свою дубину над самым его затылком. Почему-то так и не ударил его тогда хан Абулхаир, хоть был самый удобный для этого случай...
***
В течение сорока лет этот человек заставлял трепетать всю степь Дешт-иКипчак, Мавераннахр, Ирак, Иран. Сколько горя принес он земле, которая вспоила и вскормила его! И вдруг его не стало. Ни золотой трон, ни слава, ни богатство не смогли хотя бы на один день продлить его жизнь. Даже волшебный напиток, изготовленный в сопровождении тайных заклинаний из шипов пустынной травы эбелек, не спас его от смерти... Хан Абулхаир усоп в безжизненной пустыне на полпути между Джейхуном и Сейхуном. Военачальники его Бахтиярбагатур и Карачин-багатур, чтобы тело хана не дало запаха в такую жару, положили его в огромный продолговатый деревянный чан, наполненный медом, и повезли в Созак, занятый сейчас казахами. Перед смертью отступает все - вражда, зависть и прочие страсти бренного мира. В мраморном саркофаге со всеми почестями похоронили хана Абулхаира у стен Созака. "Умер Мамай, и пропало твое былое величие", как говорится в народе... Джаныбек лежал в своей юрте, близкий к цели, заключавшейся в возвращении городского пояса своему ханству, и думал, что все в мире преходяще: победы и поражения. Подобны золотым перстням власть и слава. При жизни мы носим эти перстни, стараясь удивить и затмить окружающих. Но кто после смерти отца или деда хранит эти перстни? Разве что они действительно были отлиты из чистого золота и украшены редким камнем. Только тогда они не идут на переплавку. Слава человека во всем подобна такому перстню. Потомки будут ценить ее лишь в том случае, если она способна служить их интересам... Многие ли помнят, где похоронен Урус-хан, основатель государства? С чего же начинается народ, как не с умения разбираться в своем прошлом и уважать его? Но зачем думать о будущем, о памяти, которую оставишь ты в веках? Нужно делать свое дело, и если оно действительно имеет смысл, то не грозит ему забвение. Он, Джаныбек, ставит юрту казахского ханства на пепелище, оставшемся после предка его Урус-хана, а дело потомков - одобрить или предать забвению его деяния. Одно он твердо знает, что никогда не пройдет путь Абулхаира и не отвернется от вскормившей его степи!.. Придя к такому выводу, хан Джаныбек встал и вышел из юрты. Жизнь шла своим чередом, и нужно было продолжать свое дело... Пришел ответ от хакима Саурана. "Победи, и тогда говори со мной так!" - писал горделивый хаким, и Джаныбек дал знак к выступлению. Огромное войско, расположившееся по правому берегу Сейхундарьи, вновь разделилось на отряды. В течение двух недель приходили ответы из разных городов, и каждый раз выступал отряд к тому городу, который не пожелал подчиниться Белой Орде. По всему было видно, что беки и хакимы решили поторговаться и подороже продать себя...

***
В это время древний степной вестник "узун-кулак" разнес по всему свету сообщение, что вместо Абулхаира на престол Синей Орды садится его сын Шах-Хайдар. "Разумеется, Шах-Хайдар не распустит немедленно стотысячное войско, собранное Абулхаиром, - размышлял Джаныбек. - Но долго ли будет ханствовать он? Сейчас, очевидно, он больше должен думать об укреплении своей позиции с помощью войска, чем о серьезной войне. Так что вряд ли станет продолжать он поход на Моголистан. А вот чтобы завоевать авторитет, он вполне может повернуть в сторону степи Дешт-и-Кипчак, тем более что и повод достаточно основательный. Что ни говори, а потеря городов Северного Туркестана - плохое начало для ШахХайдара...
Что же делать, если регулярное войско, созданное и выпестованное Абулхаиром, всей своей мощью обрушится только на нас?.. Нет, не выдержит простое ополчение такого удара при всем его героизме и самоотверженности. На мощного быка похоже войско Шах-Хайдара. А с одним большим быком легче всего справляются оводы. С разных сторон налетают и жалят они его до тех пор, пока, не выдержав этого, бык не задирает хвост и не бежит куда глаза глядят!.. Так и придется воевать с Шах-Хайдаром. Всех батыров Средней Азии, недовольных Абулхаиром и после смерти его поднявших голову, следует объединить против его сына. Десятки, а то и сотни летучих отрядов нужно создать, чтобы день и ночь не давали они покоя войску лашкаров. Что-что, а устраивать засады и неожиданно нападать на регулярное войско батыры умеют. Пока оно дойдет к нам, терзаемое со всех сторон, пыл его поутихнет. А мы тем временем подготовимся как следует к его приходу!.." Придя к такому заключению, хан Джаныбек разослал множество писем с предложением объединиться против ненавидимой всеми Абулхаировой Орды. В первую очередь такие письма были направлены старым мастерам набегов и разбоя. С разных сторон принялись они окружать застрявшее в пути войско ШахХайдара. Вместе с тем и в Северный Туркестан все стекались отряды недовольных беков, эмиров, султанов. Они лишь номинально признавали над собой главенство хана Джаныбека, но уже и то было хорошо, что эти удельные властители откликнулись на его призыв. Вскоре войско Джаныбека превзошло по численности армию Шах-Хайдара, но слишком уж разношерстным было оно. Трудно предугадать заранее, как поведет оно себя в бою. В полной мере приходилось рассчитывать только на приведенных из степи казахских батыров и джигитов. Наступили осенние холода, а настоящей войны все еще не было. Летучие отряды хана Джаныбека много раз беспокоили войско Шах-Хайдара, пришедшее к Сейхундарье, но до большого сражения дело не доходило. Закованные в железо лашкары отбивали нападение степняков и вольных джигитов, сами делали вылазки в Северный Туркестан, но это и раньше было обычным явлением. Во время таких вылазок отдельные батыры с той и другой стороны проявили свое умение и отвагу. Особенно старался Карачин-багатур, имевший зуб против казахских батыров со времени своего позорного пленения султаном Бурундуком. Он настойчиво искал его во время схваток и всегда имел наготове аркан. Однако джигиты не подпускали его к своему султану... Несколько раз сельджукские лашкары Карачин-багатура атаковали самого хана Джаныбека, но у того была уже личная охрана их двухсот самых отважных батыров и джигитов, которыми командовал теперь Саян-батыр. Они всякий раз отбивали нападения лашкаров, а Саян-батыр, не отходивший от хана Джаныбека, дважды спас ему жизнь... Зима в этот год выдалась суровая, и вскоре Джаныбек отошел со своим войском за стены Сыгнака и в его пригороды. Отступил и Шах-Хайдар. Как водилось в то время, большая часть войск с той и с другой стороны была пока распущена по домам. А недруги покойного Абулхаира только и ждали этого. Едва Шах-Хайдар распустил свое войско и в сопровождении пяти тысяч всадников решил навестить Самарканд, вдруг словно из-под земли появился Айбак-хан с двадцатитысячным отрядом. Шах-Хайдар разослал нарочных, чтобы задержать отпущенные отряды, но не мог собрать значительного войска. Не очень уж заметным военачальником был Шах-Хайдар, да и храбростью не отличался, но на этот раз он превзошел сам себя. Плечом к плечу с Карачин-багатуром бился он с воинами Айбак-хана, пока хватило у него сил. Однако несколько стрел, пущенных в упор, насквозь пробили его панцирь и кольчугу. Обливаясь кровью, рухнул он на землю. Наиболее отчаянные джигиты с обеих сторон ринулись вперед, стремясь захватить тело Шах-Хайдара. Но он перед смертью успел еще крикнуть Карачин-багатуру, чтобы тот оставил его и спасал племянников. Уже мертвого рубили враги сына Абулхаира - Шах-Хайдара. А Карачин-багатур, убедившись, что битва так или иначе проиграна, прихватил с собой семнадцатилетнего Мухаммеда-Шейбани и пятнадцатилетнего Султан-Махмуда, получивших свое первое боевое крещение, и ушел сквозь заросли. Враги не смогли догнать его...

***
После гибели Шах-Хайдара многие сподвижники Абулхаира стали откалываться от его Орды. Они были словно дворняжки, способные лаять лишь от хозяйского порога. А когда понадобилось действовать самостоятельно, подобно идущим на волка борзым, то они быстро поджали хвосты. Разбежавшись по своим норам, они подавали голос только тогда, когда кто-нибудь приближался к ним вплотную или пытался забрать у них кость...
***
Конечно же этим обстоятельством немедленно воспользовались сам Джаныбек, а также его непостоянные союзники - могольские и джагатаевские ханы и султаны. К ним присоединились многочисленные тимуриды. Все они принялись рвать и растаскивать огромное и непрочное ханство, оставленное Абулхаиром. Не прошло и года, как от него осталось лишь воспоминание. "Великое ханство", которое столько лет сколачивал хан Абулхаир, превратилось в разрозненные, почти не связанные друг с другом вилайеты. Повторялась история Хромого Тимура... Хан Джаныбек все прочнее укреплялся в Северном Туркестане. С гибелью ШахХайдара можно было позволить себе небольшую передышку. К тому же зима, как обычно бывает в годы войны, наслала такие морозы, каких привыкшие ко всему казахи и на Жаике не видывали. Запасы у хана Джаныбека тоже были невелики. И Джаныбек распустил по домам большую часть ополчения, оставив при себе пять тысяч всадников. Столица теперь располагалась в древнем Сыгнаке, и все ханское войско уместилось в городских домах. "Быть наготове и выступать по первому зову!" - приказал хан Джаныбек вождям распущенных отрядов. К тому времени слово его стало законом, и войско могло собраться в самый короткий срок. И все же к весне, когда так нужны рабочие руки в кочевом хозяйстве, он не стал собирать большую армию. Без поддержки со стороны Абулхаировой Орды оставшиеся непокоренными туркестанские города не требовали крупных сил для их взятия. Объединить свои войска они не могли, и защищались теперь каждый порознь. К тому же беки и хакимы этих городов стали куда сговорчивей... Всю зиму шла переписка с ними. На этот раз Джаныбек не сомневался в успехе. Но что произойдет, если они попрежнему будут стоять на своем? В конце концов он возьмет эти города, однако сколько времени и средств уйдет на это! Яссы, Сайрам, Сауран, Отрар, Узкент и еще десятка два более мелких поселений. Полжизни можно потратить на то, чтобы штурмовать их по очереди. Особенно крепкие орешки - Яссы и Сауран. На всякий случай необходимо оглядеться: кто из соседей сможет помешать во время такой войны, а кто помочь... Издревле дружили казахские роды с могольскими и джагатаевскими ханами, которым куда выгодней видеть на своих северо-западных рубежах родственное казахское ханство, чем Абулхаирову Орду или тимуридов. "Путь сбреют мне усы топором, если не получу вещественную помощь от Жунус-хана!" - решил Джаныбек. Ведь Жунус-хан во всем наследовал своему брату Иса Буге, в том числе и его дружбу с Джаныбеком. Но дело не в одном Жунус-хане, а в его друзьях и родственниках тимуридах. Если Джаныбек договорится обо всем с Жунус-ханом, то и тимуриды будут в определенной степени обезврежены. Ведь именно они являлись в настоящее время основной силой, негласно претендующей на Северный Туркестан... Пока суд да дело, приходилось заниматься бесчисленными делами ханства. А дел было невпроворот, причем не менее важных, чем подготовка к боевым действиям против туркестанских городов. Составление нового свода законов, обложение налогами, создание денежных, продовольственных и фуражных запасов, реорганизация армии и подбор чиновников - все забирало уйму времени. Особо пришлось заниматься торговыми делами. Казахские купцы уже успешно торговали с Моголистаном, алтайскими улусами, Астарханью, Крымом, Казанью, далекой Москвой. Но этого было мало. К тому же совсем захирели торговые пути, издревле проложенные купцами разных государств и народов через казахскую степь. Годы произвола, раздробленности и безвластия сделали эти пути опасными, и торговые караваны, боясь нападений, шли в обход, лишая ханскую казну значительного дохода, а население - необходимых товаров. Жестокую борьбу повел хан Джаныбек с аламанами - бродячими шайками джигитов, смотревшими на проходящие караваны как на свою законную добычу. В этих делах пролетела весна. Вспомнив, что он сын кочевого народа, Джаныбек по весне перекочевал со своей ставкой к Сейхундарье неподалеку от Сыгнака. Там, в отличие от шумного, пыльного города, стояла первозданная тишина, пахло травой и цветами. Хотелось навсегда остаться в этом земном раю. Большинство хакимов туркестанских городов слали двойственные ответы. По всему было видно, что они хитрят, стремясь выиграть время. Дальше ждать становилось опасно. Хан Моголистана Жунус тоже крайне расплывчато отвечал на его предложения. Как обычно перед принятием важных решений, созвал Джаныбек свой совет. Это не было нововведением в казахской степи. Испокон веков степные вожди имели такое постоянное собрание, куда входили их ближайшие родственники, а также подчиненные им вожди и бии родов и племен. Хоть окончательное решение зависело обычно от хана, но при военно-кочевой организации он не мог не считаться с мнением наиболее авторитетных людей... По существу, хан Абулхаир покончил в степи в этой формой широкого для тех времен волеизъявления. Он самовластно менял свой совет, выживая оттуда неугодных, пока не оставались в нем лишь полностью безгласые люди. К концу его правления мало кто из уважаемых людей приглашался туда. Джаныбек не только восстановил эту форму военно-феодальной демократии, но и видоизменил ее, приспособив к новым условиям. При нем было два вида совета: первый назывался "Большой совет", а второй - "Малый совет". На первый приглашались все без исключения вожди родов и главные бии и батыры. На нем решались наиболее важные государственные дела, такие, как объявление войны или даже избрание нового хана. на Малом совете решались более мелкие дела: распределение пастбищ и прочих земельных угодий между родами, утверждение чиновников, отчеты сборщиков податей и налогов. Здесь присутствовало обычно меньше людей - в основном те, кто имел отношение к обсуждаемому делу. Но то, что хотел обсудить на Большом совете хан Джаныбек, раньше всего доверял он Жахан-бике и сыну Касыму, который к тому времени становился уже, по существу, соправителем своего отца. Происходило это обычно в юрте Жаханбике.

...Солнце только закатилось, и в ханском ауле наступила обычная вечерняя суматоха. Стоял шум от возвращающегося с пастбищ скота, громко переговаривались готовящие ужин женщины, с криком носились дети. День выдался знойным, лишь к вечеру подул прохладный ветерок. Хан Джаныбек сам открыл настежь дверь юрты, Приказал страже отойти подальше и не подпускать никого. - Сними бешмет, путь ветер остудит твое тело! - сказал он вошедшему сыну и указал на место рядом с собой. Они помолчали, глядя, как разливает кумыс Жахан-бике. В юрте уже стало совсем темно. - Лампу, что ли зажечь? Услышав слова мужа, Жахан-бике отставила кумыс, прошла к стене и принялась зажигать китайскую лампу, висящую на решетке-кереге. Джаныбек задумчиво проводил жену глазами. За последние три года она слегка отяжелела, но еще больше стала походить на гордого лебедя, плывущего по озерной глади. Джаныбек не торопясь отхлебнул глоток кумыса из тяжелой серебряной пиалы и заговорил, словно продолжая только что прерванный разговор: - Сегодня от хана Жунуса из Алмалыка приехал человек... - Он повернулся к Касыму. - Ты, наверно, слышал весть, поступившую от сауранского хакима... - начал Джаныбек и вдруг умолк. В тот же миг Жахан-бике, подошедшая к переметной суме, чтобы достать оттуда кресало и огниво, вскрикнула и метнулась к сыну, загородив его собой. В воздухе сверкнул кем-то брошенный кинжал, и Жахан-бике упала плашмя на ковер. Чья-то тень мелькнула у входа... Джаныбек подскочил к двери, но за ней никого не было. В синей тьме только промелькнула тень, словно от гигантской летучей мыши. - Схватить! Но и часовые не смогли догнать неизвестно как проникшего к ханской юрте человека. - Как тень иблиса! - Растаял, проклятый!.. Услышав их голоса, сидевший спиной к двери и ничего не понявший сначала Касым вскочил и бросился к матери. Руки ее были еще теплыми. Прямо напротив сердца торчала рукоять тяжелого кинжала. Касым с силой вырвал кинжал, и материнская кровь брызнула ему в лицо, омыла глаза. Вбежавшие люди с ужасом смотрели на него, а Касым молчал. Было это молчание вернее самой большой клятвы. Всю ночь не спали аулы - искали убийцу. Но поиски были напрасны. Лишь на рассвете с берега Сейхундарьи принесли черный шерстяной плащ, легкую шубу из лапок норки и сыромятные верблюжьи сапоги. Убийца, по-видимому, переплыл на тот берег. Люди не переставали удивляться этому. Река тут была бурной, а недавно еще больше вздулась, переполненная водой из быстро таявших ледников. "Наверно, это был не человек, а злой джинн, посланный с умыслом в нашу Орду!" - говорили люди. Однако многие безошибочно угадали по одежде, что преступник был их земляком - из степи Дешт-иКипчак...
С большой торжественностью была похоронена Жахан-бике, и тысячи людей искренне плакали, вспоминая ее ум, красоту и доброту. Никому в своей жизни не сделала она ничего плохого, а будучи женой хана, не чуждалась людей и вела обычный образ жизни казахской женщины. Когда прошли недельные поминки по ней, сразу постаревший хан Джаныбек снова позвал своего сына Касыма в ту же юрту, где свершилось подлое убийство. Он положил на ковер перед ним кинжал, которым была убита Жахан-бике, потом вытянул из-за пояса у сына его кинжал и положил их рядом. Касым ахнул: кинжалы были совершенно одинаковыми! - Да, мой сын, ты не обратил внимания на это, - сказал Джаныбек. - Но что ты думаешь теперь? - Они изготовлены одним мастером! - Не просто одним мастером... Что еще вспомнишь ты, взглянув на свой кинжал? - Мать как-то взяла его и сказала: "Пусть вместо твоего сердца вонзится он в мое, мой сын!" Это было тогда, когда я целовал его лезвие, давая клятвы не трогать первым Мухаммеда-Шейбани и СултанМахмуда, своих двоюродных братьев. Вот мать и сделала то, чего желала!... - Да, твоя мать была великой женщиной! - скорбно подтвердил Джаныбек. - Пусть же земля превратится для нее в ложе из белого пуха, ибо умерла она счастливой, заслонив сына от смерти. Какой матери еще выпало такое счастье на нашей памяти? - Но в кого же метил этот шакал? - вскричал Касым. - В тебя или меня. Больше никого не было в юрте. А теперь слушай. Вряд ли есть в нашей степи третий такой кинжал. Дело в том, что оба этих кинжала привез из Дамаска ездивший в Мекку ногайлинский бий. Один из них он подарил мне, а я пристегнул его к твоему поясу, когда тебе исполнилось семь лет. Другой кинжал остался в ногайлинской степи. - Стало быть, и оттуда, с берегов Едиля не ждать нам покоя? - Верно говоришь... Просторна, как верблюжья шкура, наша степь Дешт-иКипчак. Каждому хочется отрезать от нее хоть кусочек для подошвы к своим сапогам. А тем более сейчас, когда мы застряли в Туркестане и неизвестно когда еще выберемся отсюда... Нет, не сидели сложа руки все это время Темир-бий на Едиле и хозяин его Касым - султан астарханский. А на севере у нас Казань, на западе Крым. Все эти родственники недолюбливают нас за то, что степь наша широка и прекрасна. И когда в такой широкой степи растет новое молодое ханство, они начинают бояться за собственные шкуры. Алчность и страх движут ими. И этот кинжал, брошенный оттуда, говорит о многом. - Неужто они готовятся напасть на нас? - А как бы ты поступил на их месте? Разве не самый удобный момент сейчас для этого?.. Да, не сегодня-завтра следует ожидать их набега. Вот и подумай, что следует предпринять нам в таком положении!.. - Если с двух сторон враг, то ставку следует держать посредине, - сказал Касым. - Я читал, как поступали в таких случаях великие люди. Так сделал Искандер Двурогий, так поступили ромеи, перенеся в Константинополь свою столицу. И разве не так же сделал Батый, перенеся свою ставку в Улытау? - Нет, Улытау далеко от тех мест, откуда прилетел кинжал, убивший твою мать. А мы здесь уже достаточно укрепились, и, если ко всему возьмем Сауран, нам какое-то время нечего опасаться за эту границу. Тем более что, уведя свою ставку из этих мест, мы сами перестанем довлеть над Абулхаировой Ордой и тимуридами. Всем им будет выгодно соблюдать с нами мир и заниматься друг другом. Да и туркестанские города увидят, что им не угрожает полное закабаление с нашей стороны. Мы могли бы раздавить их и смести с лица земли, но не сделали этого... - Да, это правильно, отец! - Мы оставим Сыгнак и весь вилайет под управлением Бурундука, а сами неожиданно появимся на западных границах, где меньше всего ждут нас. Они ведь предполагают встретить в степи отдельные разрозненные и беззащитные аулы. Чем плохая добыча? - Куда же тогда следует перенести ставку на это время, отец? - Я думаю, в город Сарайчик на Жаике. Чтобы укрепить могущество нашей Орды, следует спаять воедино всех казахов, кочующих по Едилю, Жаику, Тургаю, Жему. Мы все время далеко, и они почти оторвались от нас. А без них невозможно существование ханства уже хотя бы потому, что сразу за ними расположены враждебные нам ханства... А если нам удастся закрепиться в Сарайчике, тогда можно подумать и о союзе с Русью... Все же мы станем ближе в русской земле... Знаешь, какое тогда создадим казахское ханство? Великое... Об этом и буду говорить я перед биями и аксакалами!.. На состоявшемся Большом совете это решение хана было поддержано всеми, но в первую очередь представителями тех родов, которые имели кочевья в западной части степи Дешт-и-Кипчак. Они на собственном горьком опыте знали, что такое набеги родственных по крови ногайлинских или астарханских биев и ханов. С наступлением зимы хан Джаныбек взял Сауран. К весне следующего года он оставил Сыгнак на попечение султана Бурундука, управление Созаком доверил своему сыну Махмуду, а Саураном - своему старшему сыну Жиренче. Сам же вместе со ставкой перекочевал на берег Жаика, осев в древней степной столице Сарайчике. Хан Джаныбек и сын его Касым предвосхитили события. Они почувствовали это сразу после переезда на Жаик. Еще бы несколько лет, и весь запад казахской степи попал бы под ярмо крымских, казанских и башкирских владык. Кочующие там казахские роды вряд ли могли бы долго сопротивляться сильным и лукавым противникам. К тому же часть этих же родов сама склонялась в их сторону, имея уже родственные и иные связи с соседними ханствами и торговые связи с русскими князьями. Со свойственной ему энергией и решительностью хан Джаныбек принялся и здесь укреплять власть своей Орды. Огнем и мечом прошел десятитысячный отряд джигитов Джаныбека по кочевьям тех аулов, которые пожелали признать над собой власть астарханского хана или других владык. Часть мятежников бежала со своими аулами за Едиль, в чужие пределы. Прошло совсем немного времени, и новые тучи появились на востоке молодого казахского ханства. После смерти Шах-Хайдара прямым наследником престола Абулхаировой Орды становился сын покойного Шах-Будаха Мухаммед-Шейбани - первенец Аккозы. Он и младший брат его Султан-Махмуд были рослые, стройные юноши, владеющие всеми видами боя и умевшие к тому же руководить сражениями. Школа лучших батыров при ставке Абулхаира не прошла для них даром. Отважные, как львы, они к тому же получили неплохое по тому времени образование в лучших среднеазиатских медресе, славившихся своими учеными и поэтами. Бывшие сподвижники хана Абулхаира возлагали большие надежды на то, что Муххамед-Шейбани, выделявшийся более острым умом, продолжит дело своего предка и станет в этом мире новым Чингисханом. Вывезя обоих наследников с поля боя, в котором погиб Шах-Хайдар, Карачинбагатур не отправил их в Самарканд. Время было такое, что на каждом шагу они могли быть убиты врагами или соперниками. Тайными дорогами повез Карачин-багатур юношей сначала в Астархань, а потом обратно в Мавераннахр.

***
По пути в ним присоединились несколько султанов и батыров, преданных Абулхаировой Орде и видящих свое будущее в ее возрождении, а затем и правители туркестанских городов Яссы, Отрара, Бухары, пока еще не взятых Джаныбеком. Все вместе решили они написать на своих знаменах имена внуков Абулхаира, чтобы восстановить разрушенный купол Синей Орды. Таким образом, с одной стороны, тимуриды, с другой - некоторые могольские властители при поддержке и содействии бывших сподвижников Абулхаира сплотились в борьбе против ставшей для них серьезной угрозой Белой Орды. Они провозгласили Мухаммеда-Шейбани ханом Синей, или Узбекской, Орды и начали лихорадочно готовиться к войне. Пока султан Бурундук ездил гостить к хану Джаныбеку на берега Жаика, молодой хан Муххамед-Шейбани лихим налетом отобрал у него Сыгнак и начал недвусмысленно угрожать Жиренче-султану, который стоял под Яссами. Вскоре пал и Сауран, бии и аксакалы которого быстро переметнулись на сторону Мухаммеда-Шейбани. Этим были сведены почти на нет недавние успехи Джаныбека в Северном Туркестане. Мухаммед-Шейбани пока не смел двигаться в степь Дешт-и-Кипчак, но ждать этого было недолго. Нетрудно представить себе, как восприняли все эти вести, одна за другой поступавшие из Туркестана, хан Джаныбек и его сыновья. Лишь только стала подниматься Белая Орда, как ее уже стремились уничтожить. И не случайно наступление на нее начиналось именно из Туркестана, где столкнулись интересы сразу нескольких ханств. Да, Северный Туркестан по-прежнему оставался яблоком раздора между четырьмя государственными объединениями. Казахские ханы намеревались остаться в его городах, чтобы прикрывать свою степь и иметь выход к мировым торговым центрам. Иначе говоря, они боролись за сохранение своего молодого ханства. Одновременно оттуда, из Северного Туркестана, они могли бы держать занесенный меч над несколькими своими врагами сразу. Могольские ханы желали владеть Северным Туркестаном, чтобы контролировать, а при случае и изгнать казахов из Семиречья, а также от своих северо-западных границ. Со смертью Абулхаира и восшествием на престол в Алмалыке прочно связанного с тимуридами Жунус-хана они уже не очень нуждались в казахском щите на своей границе, тем более что Джаныбек претендовал на руководство всеми казахами, включая и моголистанских. Тимуриды хотели по-прежнему контролировать Северный Туркестан, чтобы главенствовать в среднеазиатской торговле со степью и восстановить великое государство Хромого Тимура. А отпрыски Абулхаира попросту не хотели терять то, что еще недавно принадлежало им. Северный Туркестан был ключом к степи Дешт-и-Кипчак, откуда вышел сам хан Абулхаир.
***
Что мог предпринять в создавшихся условиях хан Джаныбек? Мог ли он продолжать оставаться на берегах Жаика, где было спокойно и просторно? Потеря Северного Туркестана низводила Белую Орду на положение второразрядного ханства без будущего, а с этим не мог согласиться никто из тех, кто хоть немного смотрел вперед!.. И хан Джаныбек, вопреки мнению многих из своего окружения, решил вернуться в Туркестан и продолжать борьбу. Не только войска, но и множество аулов повел он туда с собой. Он понимал, что лишь тогда станет Северный Туркестан полностью казахским, когда осядут на его землях целые племенные объединения... Даже мудрый Асан-Кайгы укорял хана Джаныбека в том, что покидает такие привольные места:
Там, в степях, носятся дикие лани И серебряная рыба играет на отмелях великих рек, От отъевшейся дичи шуршат прибрежные тугаи, И люди не знают, что такое голод!.. Но у Жема-реки ты сходку не созывал, А своей волей оттуда народ отозвал!.. Прекрасен был Уил, и вода его сладка: Сравнить ее прозрачность можно только со слезами радости! Но и там, на Уиле, ты сходку не созвал, А своей волей оттуда народ отозвал!..

Так пел Асан-Кайгы, но, вопреки ему, хан Джаныбек поступил на этот раз посвоему. Снова к берегам Чу и Сарысу решил вернуть он покинувшие их казахские аулы. Про Чу сложил Асан-Кайгы шуточные куплеты:
По обе стороны Чу - солончак, И заболеть желудком можно, глотнув одного лишь воздуха. Из ножен там не выходит нож, И мужчины, как мерины, бессильны, Само собой разумеется, что тамошние женщины Двуличные и дикие злюки!..
И Каратау, где рассеял хан Джаныбек часть аулов, тоже вовсю хулил народный жырау:
Никаких там не слышно птиц, кроме зловещей кукушки, И зеленой травинки не увидит глаз. На испорченный плод нам похожа земля, Женщины - в три обхвата, А мужчины гремят на ходу костями. По земле и народ!.. Даже добрый конь за пять лет превращается в одра, А у двадцатипятилетних джигитов слезятся по-стариковски глаза. О, Богом наказанная земля!..
Нет, Джаныбек был непреклонен. Волоча за собой хвост растянувшихся на всю степь караванов, шел он на восток. Люди ехали грустные и подавленные. Но не только о сегодняшнем дне следует думать человеку, строящему государство... По приезде хан Джаныбек немедленно начал готовиться к сватке с воскресшей Абулхаировой Ордой. На город Сыгнак вновь двинулось войско. В окружении джигитов Саян-батыра ехал посредине его хан Белой Орды, не зная, что глаза его в последний раз видят встающее солнце. На широкой равнине между Саураном и Яссами встретились войска Джаныбека и Мухаммеда-Шейбани. На этот раз не было никаких поединков. Прямо с марша бросил вперед свою конницу хан Джаныбек. Страшным тараном прошла она сквозь три линии лашкаров. И здесь Джаныбек не выдержал. Забыв, что ему уже шестьдесят лет, он вскинул на дыбы своего коня и помчался в бой. Не было в степи лучшего коня, чем у самого хана: джигиты Саянбатыра едва поспевали за ним, и вскоре на добрых двести шагов вырвался вперед Джаныбек. В тот же миг с обоих боков наперерез ему устремились на своих текинских лошадях лашкары-сельджуки из личных телохранителей Мухаммеда-Шейбани, которыми командовал могучий Аксофыходжа. Три раза вплотную приближались они к продолжавшему нестись вперед хану Джаныбеку, и трижды валились в сторону от него перерубленные чуть ли не пополам туловища и катились головы в высоких косматых папахах. Но на четвертый раз сам батыр Аксофы-ходжа оказался рядом, и, пока хан Джаныбек замахивался налево, он справа нанес ему страшный удар палицей. Вместе с конем рухнул на жесткую, потрескавшуюся землю хан Белой Орды... В этот момент словно смерч налетел и закружил все вокруг. Это догнавшие своего хана джигиты Саян-батыра обрушились на кружившихся вокруг тела хана Джаныбека лашкаров. В короткое мгновение лашкары были изрублены в куски, а сам Мухаммед-Шейбани, прискакавший, чтобы увидеть мертвого врага, едва избежал плена. Его спас Аксофыходжа, промчавшийся мимо и увлекший за собой ханского коня. А поникшие в глубоком горе казахские батыры уже и не преследовали отступивших врагов. Они подняли с земли тело своего хана и ускакали с ним далеко в степь... Сама с собой прекратилась эта битва. Мухаммед-Шейбани отвел свое поредевшее войско за крепостные стены в Яссы, а казахи остались в степи. Завернув тело своего хана в белую кошму, они погрузили его на белого верблюда и двинулись в город Созак, которым правил второй сын Джаныбека - Махмуд. Рядом с мавзолеем Абулхаира с голубым куполом был воздвигнут точно такой же мавзолей, в который лег Джаныбек. Два волка, которым при жизни было тесно вместе в бескрайней степи Дешт-и-Кипчак, теперь молча переносили свое соседство. А люди, приходившие помолиться сюда, вскоре воздавали уже одинаковые почести обоим...

***
Когда прошло положенных сорок дней траура, бии и вожди Белой Орды подняли на белой кошме в знак провозглашения ханом отважного и сурового батыра Бурундука. Пришла по старшинству его очередь занять ханский престол... Не успели отпраздновать это событие, как Султан-Махмуд, младший брат Мухаммеда-Шейбани, двинулся на город Созак во главе огромного войска, собранного с разных концов Мавераннахра, а также предоставленного могольскими ханами и тимуридами. К нему присоединились большие отряды из Ташкента, Яссы и Отрара. Снова кровь лилась рекой, но вынужден был отступить от Созака воинственный внук Абулхаира. Результатом этих сражений было все большее разделение родственных народов на две орды.
***
Помрачнел и возмужал в эти месяцы султан Касым, который рано или поздно должен был стать ханом. Смерть матери, заслонившей его своим телом, а потом смерть отца в бою потрясли его. Далеко в степь уезжал султан Касым, когда одолевали его думы. Бескрайние просторы успокаивали разгоряченную голову, ветерок уносил ненависть и злобу. Нет, никогда не нарушит он данную матери клятву, ибо ничего нет страшнее для имеющего душу человека!.. "Но это нетрудно делать, пока я лишь простой исполнитель приказов Бурундука, - подумал он. - В один прекрасный день поднимут меня на белой кошме, и кого из людей станут интересовать мои клятвы? Действий потребуют они от меня. А кто сейчас основной враг нашей Орды, как не мой двоюродный брат Мухаммед-Шейбани?" Этот год выдался особенно тяжелым для султана Касыма. Дважды приходилось ему уступать в бою с военачальниками Мухаммеда-Шейбани. Не слишком-то умный Бурундук в самый невыгодный момент заставлял его вступать в бой. Хан Бурундук был из тех безрассудных степных полководцев, которые вступают в битву, лишь увидят врага. Их не интересуют последствия, а бегут они от врага с такой же легкостью, как и нападают на него. Именно эта кочевая безрассудность приводила их в конечном итоге к поражению. Нет, не так должны вести себя настоящие ханы!.. Тревожило султана Касыма и другое. Все больше и больше стекалось к отряду Одноглазого Орака бедных людей и беглых батыров со всей земли Дешт-и-Кипчак, и все чаще стал он угонять табуны богатых и знатных, не разбирая, какой орде принадлежат они. Эти его действия выражали озлобление народа против имущих. Султан Касым увидел в набегах Орака действия, разлагающие единство нового ханства, и намеревался напасть на его отряд и уничтожить раз и навсегда. Касым искал случая встретиться с Ораком, но такой случай не представлялся. Орак был слишком недоверчив к ханам и султанам и умел от них скрываться. Мало того, неуловимый Одноглазый батыр, объявивший войну всем ханам, стал особенно лютовать после смерти своей суженой Аккозы. В эту зиму он угнал два главных табуна, принадлежавших самому Касыму и выпасавшихся на берегах Каратала. Говорили, что Орак-батыр роздал этих лошадей жителям бедных аулов вокруг Аральского моря. Предлагали поехать туда с большим отрядом и возвратить их, но султан Касым отказался от этого. Он знал, что станет ханом, и не с карательного набега на подвластные аулы следовало начинать ему свою деятельность... Пришла в эту зиму и радость в юрту султана Касыма. Никогда степные султаны не жаловались на недостаток детей, но Касым почему-то особенно обрадовался рождению сына Хакназара. Может быть, угадал он, что именно этому сыну завещает он потом дело всей своей жизни... А пока что, несмотря на постигшие его убытки, султан Касым по случаю рождения сына закатил пир на полстепи с борьбой, конными играми и раздачей богатых подарков. - Батыр Орак знал, что родится у меня такой замечательный сын! - заявил, смеясь, султан Касым на этом пиру. - Пусть разданные им лошади будут моим подарком людям во славу Хакназара...
IV

Еще и еще раз повторяли в Белой Орде старую казахскую поговорку: "Чтобы глаза не выклевали друг друга, Аллах воздвигнул между ними нос". С восшествием Бурундука на ханский престол султан Касым был утвержден всеобщей сходкой главным военачальником. И с первого же дня начались распри. Слишком уж различные были они люди. А вот мудрого носа-миротворца как раз и не было между ними, и противоречия закономерно перерастали во вражду. Главное, в чем не сходились оба султана, был взгляд на будущее ханства. Будущее своего народа Бурундук видел в непрерывных войнах. Недальновидный вояка, он могущество государства ставил в зависимость от завоевания территорий соседних ханств. Всю жизнь не слезал Бурундук с коня и требовал того же от всех, забывая, что людям нужно пасти скот, содержать семьи, отдыхать и радоваться...
***
Султан Касым твердо решил продолжать дело Джаныбека. Не случайное ополчение по методу далеких предков-саков должно было иметь, по его мнению, государство, а регулярную, хорошо оснащенную армию, способную защитить труд скотоводов-казахов. И не война должна быть главным занятием казахов, потому что ведет она к вырождению. Пример чингисхановских войн лучше всего показал это. Хватает земли у казахов, и дай Бог суметь защитить то, что есть!.. "Я хотел бы добиться того, чтобы на спинах овец в нашей стране гнездились жаворонки!" - говорил Касым. Но Бурундук отвергал все его советы, утверждая, что непрерывная война закаляет народ, превращая его в бесстрашных волков, днем и ночью рыщущих по степи в поисках достойной добычи. Такому народу не страшны ни зной, ни голод, ни холод. Все богатства земли станут они свозить в свои юрты. Не будет на земле никого богаче казахов, и все вокруг будут трепетать при одном их имени! В безвыходном положении находился султан Касым. Он сам стоял за единовластие хана и поэтому не мог не подчиниться Бурундуку. Бепрекословно выполнял он все его приказы, понимая их вред. Не раз терпели казахские войска поражения из-за того, что ничего не хотел понимать хан Бурундук в подлинной стратегии. Одно лишь наступление признавал он и мало заботился о подготовке и необходимом оснащении войска. А в политике хан Бурундук разбирался и того меньше. Главными врагами ханства он считал одних лишь "Абулхаировых барсов", как называли Мухаммеда-Шейбани и Султан-Махмуда. Ему казалось, что стоит покончить с ними, и все пути будут открыты. А султан Касым к этому времени уже понял, что не из-за одного родства с Аккозы мать брала с него клятву. Своим глубоким женским чутьем она поняла, что в скором времени необходим будет мир между великими родственными ханствами, и только так смогут они укрепиться и возвеличиться. Касым уже не сомневался, что именно его мать подсказала своей сестре Аккозы мысль о клятве. Такие мудрые женщины встречались в многовековой истории степи... Да, политика мира на долгие годы выгодна сейчас обоим ханствам. Ни в коем случае не пренебрегая собственными интересами, в том числе и в споре за города Северного Туркестана, следует показывать свое желание мира с МухаммедомШейбани. Пусть будут развязаны у него руки для борьбы с тимуридами, которые являются такими же врагами и для Белой Орды. Пусть молодой и горячий Мухаммед-Шейбани устремится на юго-восток, куда всегда устремлялись воинственные орды Средней Азии. Туда, к Индии, Ирану, Афганистану, пусть переместится центр тяжести интересов Абулхаировой Орды. Разве не выиграет от этого казахское ханство? За эти годы именно оно станет основной силой здесь, в древней своей колыбели.
***
А что даст убийство обоих "барсов", кроме немедленного усиления тимуридов, джагатайских и могольских ханов? А у них зубы не только остры, но и ядовиты. Нет, уж лучше иметь дело с барсом, чем со змеей!.. Щель, появившаяся между ханом Бурундуком и его военачальником Касымом, быстро расширялась, превращалась в трещину. Хан Бурундук уже не скрывал, что ему непонятны симпатии Касыма к смертельным врагам. Именно этим симпатиям приписывал он понесенные поражения.

***
Между тем "Абулхаировы барсы", сами того не ведая, участвовали в решении этого спора. Захватив ключевые позиции в Туркестанском крае, какими были города Сыгнак, Отрар, Ахрук и Узкент, МухаммедШейбани решил овладеть и Саураном. Узнав об этом, хаким города собрал многочисленных домочадцев и близких и бежал в Яссы, а аксакалы, беки, купцы и прочие знатные люди города решили сдать его младшему брату Мухаммеда-Шейбани - "лихому батыру" Султан-Махмуду. Тот немедленно прибыл по их зову и вступил в город. Мухаммед-Шейбани вошел туда на правах гостя своего брата. Но, уезжая из города, он сказал Султан-Махмуду: "Не с добрыми мыслями сдали тебе город... Изгони или убей сдавших его тебе!" Но Султан-Махмуд не послушался братского совета и вскоре за это поплатился... С каждым днем росла слава и власть Мухаммеда-Шейбани. Эмиры, беки, мирзы и султаны, растерявшиеся после крушения Синей Орды, со всех сторон собирались под его знамя. А Мухаммед-Мазиттархан, старший из северотуркестанских хакимов, не находил себе места от страха. Решив укрыться от опасного соседства за стенами Самарканда, Мухаммед-Мазиттархан для начала отправил туда караван с драгоценностями. С этим же караваном он снарядил свою любимую дочь - четырнадцатилетнюю Ибадат. Но случилось так, что об отправке каравана узнал один из приверженцев МухаммедаШейбани. С отрядом джигитов он напал на караван и, захватив добро, привез его Мухаммеду-Шейбани. Из всех драгоценностей молодой хан выбрал одну красавицу Ибадат и взял ее себе пятой женой. Вот тогда-то Мухаммед-Мазит-тархан и обратился к Бурундуку с просьбой о союзе. Через своего человека он предложил совместно напасть на Мухаммеда-Шейбани и изгнать его из Туркестана. Так или иначе, но выжидательная политика, которой под прямым воздействием султана Касыма придерживался в последнее время Бурундук, дала свои первые плоды. Объединенное войско Белой Орды и главного северотуркестанского хакима окружило Сауран, и Султан-Махмуд стал деятельно готовиться к обороне. По совету султана Касыма Мухаммед-Мазит-тархан написал послание биям и аксакалам Саурана, напоминая об их подданстве и предлагая во избежание кровопролития сдать город без боя. Они послушались и на тайном совете решили сдаться на милость хана Бурундука. Посланные ими людьми схватили ничего не подозревавшего "Абулхаирового барса" Султан-Махмуда и выдали его вошедшему в город султану Касыму... Это и явилось той каплей, которая переполнила чашу спора между Бурундуком и Касымом. Осаждавшие город султан Касым и его союзник Мухаммед-Мазит-тархан устроили пир по случаю взятия Саурана и возвращения его под эгиду Белой Орды, с чем наконец-то согласился упрямый главный хаким. Прибывший в город хан Бурундук развалился на шелковых подушках и одеялах, принадлежавших Султан-Махмуду, и пиалу за пиалой пил густой кестам. Не переговорив даже со своим военачальником, он приказал: - А ну-ка доставьте мне сюда этого Султан-Махмуда! Вместо внука Абулхаира вошел султан Касым. Он отдал необходимый поклон хану Белой Орды по древним законам, присел на указанное ему место. - Мне передали, что вы, мой повелитель-хан, приказали привести к вам пленного батыра Султан-Махмуда, - сказал он тихо. - Зачем он вам сейчас? - Мне передавали, что он большой герой, - сказал, нахмурившись, словно осенняя туча, хан Бурундук. - Хочу приказать при мне отрубить ему голову. Вот и посмотрим, как завизжит он: по-батырски или по-бабьи!.. Султан Касым нисколько не возвысил голос: - Султан-Махмуд попал к нам не как раб, купленный за деньги, и не как воин в открытом бою. Так что мы не властны расправиться с ним без общего решения. Что бы там ни было он - внук хана и единственный брат хана. Чтобы отрубить ему голову, нужно согласие если не Большого, то хотя бы Малого совета!.. Шея, лицо, руки у хана Бурундука налились кровью. На огромный мешок с кизяком стал он похож посреди шелковых подушек. Вдруг он вскочил на корточки. Брови его сошлись в одну линию, глаза едва не вылезли из орбит от страшного гнева. - Я буду и Большим и Малым советом для абулхаировского отродья! - прорычал он. - В таком случае прошу вас не забывать, мой повелитель-хан, о другом древнем законе... - Султан Касым по-прежнему говорил тихо, не повышая голоса. - Султан-Махмуд является моим пленником. К тому же он мой двоюродный брат по материнской линии. Я, таким образом, являюсь здесь самым близким его родственником и представляю его интересы. Даже Бурундук не осмелился противоречить этому древнему закону, принятому в степи. Он поник и забормотал невнятно, с присущим ему косноязычием: - Чего же ты требуешь от меня?.. Сколько казахских батыров убил этот Султан-Махмуд!.. Что хочешь?.. Неужели отпустить его на все четыре стороны? Говори!.. Султан Касым понимающе кивнул головой: - Нет, я не требую отпустить его. Но чтобы решить его судьбу, необходимо созвать совет. Мы же не разбойники, а государство, и не к лицу нам подавать примеры беззакония... - Да... да... - соглашался Бурундук. - Только созывать этот совет сейчас не время. Мои ертоулы донесли, что Мухаммед-Шейбани подошел под Яссы. С ходу ему не удастся взять такую крепость. А мы, не теряя времени, должны внезапно захватить Отрар!.. Это предложение уже больше понравилось Бурундуку. - Ладно, выступай, - согласился он и фыркнул. - А твой Султан-Махмуд все равно не избежит волосяной петли! - Там будет видно!.. Долго еще кипел злобой Бурундук, размышляя над случившимся. Он был похож на кота, у которого из-под самого носа утащили кусок сала. Почти не прислушиваясь к чьим-либо советам, хан Бурундук в особенности не терпел советов султана Касыма. Он бы и сейчас не послушался и казнил пленника, но тот находился под охраной джигитов Касыма и был недосягаем для Бурундука. По прибытии к себе султан Касым немедленно призвал Саян-батыра. Самым близким человеком ему стал честный и преданный батыр. Он неизменно выполнял наиболее опасные поручения, выказывая при этом недюжинный ум и отвагу. - Жиен-ага, я хочу поручить вам одно важное дело! - сказал султан Касым, обращаясь к нему как к старшему по возрасту. - С самого рождения не было у меня ни одного безопасного дня, - улыбнулся Саян-батыр. - Приказывай! Султан Касым помолчал в нерешительности. - Вот какое дело... Не совсем безопасно оставаться здесь нашему пленнику Султан-Махмуду, и я хочу тайно отправить его в Созак. Тебе придется сопровождать его и быть там с ним до нашего возвращения из Отрара. - Да, нелегкое поручение даешь ты мне, - согласился батыр. - А не кажется ли тебе, мой султан, что доставить в Созак Султан-Махмуда - это все равно что доставить его на тот свет. Там ведь сидит правителем ваш брат и его тезка Махмуд с оторванным носом и рассеченной губой. И сделал это наш пленник!.. - Не будет мой брат мстить безоружному за то, что случилось в поединке! Саян-батыр покачал головой: - Телесная рана быстро затягивается и перестает беспокоить. Но душевная... - Нужно во что бы то ни стало уберечь Султан-Махмуда. Я перед матерью поклялся, что не причиню зла детям Аккозы, если сами не поднимут на меня руку!.. - Ладно, я все сделаю, чтобы вы сдержали эту клятву. Но разве неизвестно людям, что я прихожусь по отцу родным братом Рабиа-султан-бегим, жене покойного Абулхаира? - Нет, я не знал этого. Но что же тогда меняется? - Разве не от Рабиа-султан-бегим родился Суюнчик? И разве не в войске Мухаммеда-Шейбани сейчас Суюнчик, мой прямой племянник? - Там ему и место... - Так-то так, но, если сбежит вдруг от меня Султан-Махмуд, не окажусь ли я волей-неволей твоим недругом? - Я верю тебе так же, как себе! - Испытай лучше меня на другом деле, - стоял на своем честный батыр. - Еще раз прошу тебя поручить это кому-нибудь другому! - Нет другого такого человека! - твердо сказал султан Касым. - К тому же Султан-Махмуд, очевидно, знает о твоем родстве с ним и не будет упираться при переезде. Нам надо сберечь ему жизнь и вернуть его домой живым и невредимым!.. - А почему в таком случае не отпустить мне его? - Хан Бурундук тогда обвинит меня. Нет, пусть ханский совет решает его судьбу. Там большинство пойдет за мной!.. - Тогда не нужно посвящать во все это самого пленника. Мало ли что может решить ханский совет. А вдруг Бурундук настоит на своем? - Твой долг состоит в том, чтобы охранять Султан-Махмуда до нашего возвращения из Отрара! - размеренно произнес султан Касым, глядя в глаза батыра. - Понимаю... - Саян-батыр многозначительно улыбнулся. - Сделаю все, что в моих силах, мой султан! - Отправляйся сегодня же, пока не случилось ничего непредвиденного. А пленника - в колодки! - Слушаюсь, мой султан!

***
В тот же день Бурундук с Касымом во главе всего войска Белой Орды двинулись к Отрару. Но Мухаммед-Шейбани, как только соглядатаи доложили ему об этом, немедленно снял свою осаду Яссы, чтобы не потерять своей лучшей крепости в Туркестане. Он хорошо помнил степную поговорку о комолой козе, которая просила у Бога рогов, но лишилась ушей. Когда казахское войско подошло к Отрару, Мухаммед-Шейбани уже успел с немалыми силами укрыться за его толстыми стенами. Стены здесь были толще и выше, чем в Яссах, и вдобавок снабжены башнями со специальными бойницами для лучников. Высота их была в сорок мер, а прокаленная серая глина, из которой они возводились, не уступала по крепости граниту. Продовольствия в городе собрали на год осады, воды и топлива тоже вдоволь. Зато осаждающие находились в голой, выженной солнцем степи, продовольствие и фураж приходилось подвозить издалека, вода в арыках была грязная, и нукеры болели от нее. Уже через месяц осады все здравомыслящие люди говорили о бессмысленности стояния под стенами Отрара. Но упрямый Бурундук, как всегда, не уступал. Он приказал подкапываться под крепостные стены и в нетерпении ждал, когда напьется свежей крови обоих "барсов". Но в один прекрасный день со стороны Ташкента поднялась пыль. Ертоулы донесли, что на помощь Мухаммеду-Шейбани движется новое большое войско. Продолжать осаду не имело уже больше никакого смысла, и в тот же день Бурундук приказал наконец снять ее. Сам хан Бурундук с пятитысячным отрядом поскакал вперед, и только через неделю подошли к Созаку остальные войска во главе с Касымом. Когда уже показались вдали неровные стены Созака, увидели мчащегося оттуда всадника. По всему было видно, что он торопится сообщить нечто важное. Султан Касым и его спутники встревожились: мало ли чего можно ожидать в такое время. За каждым холмом возможна засада... Это был Жадик - один из младших братьев султана Касыма. Конь его был взмылен, как после трехдневной скачки, и сам он чуть ли не кубарем скатился с седла. - Ассалаумагалейкум!.. - Уагалайкум ассалам! - ответил Касым. - Все ли в порядке в наших аулах, Жадике? - Все хорошо в аулах... Одна лишь неприятная весть! - Говори!.. - Из каменного зиндана бежал Султан-Махмуд, с ним один из охранников... - А где был батыр Саян? - Они зарезали его!.. По рассказу Жадика случилось это так. Помимо часовых наверху Саян-батыр сам спал рядом с Султан-Махмудом, опасаясь, что его убьют подосланные Бурундуком люди. Видимо, в отсутствие батыра пленник нашел общий язык с охранником из мангитов, посулив тому золотые горы. Так это было или не так, но в то время, когда Саян-батыр спал, охранник перерезал ему горло. Под стеной зиндана был заранее вырыт подземный ход, и оба бежали. Спохватились лишь наутро, но след из затерялся в степи... Услышав о смерти самого близкого человека, султан Касым даже качнулся в седле от душевной боли. Он слушал рассказ как во сне. Даже когда все войско спешилось, чтобы прочитать упокойную молитву Саян-батыру, которого все очень любили, Касым не смог этого сделать. Он считал себя виновным в смерти друга...
***
Войско пошло к городу, а он сделал знак, чтобы его оставили там, где услышал он страшную весть. Вскоре султан Касым остался один в степи. - О Саян-батыр! - сказал он громко. - Клянусь, что стократ отомщу за тебя!.. Потом султан встал на колено и зашептал тихо, горестно: - О дорогая мать!.. Пытаясь быть верным данной тебе клятве, я потерял своего отца... Моего брата Махмуда та же рука сделала калекой... А теперь я убил своего лучшего друга на всем белом свете... Что же делать, мама? Ветер шелестел сухой травой, где-то в белесом туркестанском небе заливался невидимый жаворонок. Никто не отвечал султану на его вопрос, и горестное недоумение было в его глазах. - Я беру обратно свою клятву тебе, мама... Я отомщу им за смерть отца и друга... За твою смерть, потому что они оба были там, откуда прилетел к тебе кинжал!.. Нельзя больше жертвовать живыми ради клятвы мертвым!.. Да, султан Касым твердо обещал пленному Султан-Махмуду, что отпустит его домой живым и здоровым. Он просил его не отчаиваться и ничего не предпринимать. Тот обещал... К такому человеку не может быть пощады!..

***
Уже у самых ворот Созака догнал султан Касым свое войско. Позади ехал его брат Жадик. - Я забыл сообщить тебе, что в Созаке гостит сейчас Темир-бий из Едиля, - сказал ему Жадик. - Говорили ведь, что он тяжело болен... - глухо откликнулся султан Касым. - Да болен... Говорят, что это от огорчения... Но на коня он садится сам и сам же соскакивает с коня! - Значит, будет еще жить... - А еще я не сказал, что Бурундук, наш повелитель-хан, считает Саян-батыра виновником бегства Султан-Махмуда... - Так его же убили! - Все равно... И в отместку покойному отдает бывшую жену его Гульбахрам Темир-бию, отрывает ее от детей. Вспомнил, что она дочь Абулхаира! - Эй, послушай... Ведь Темир-бий болен, да и возраст у него уже близок к возрасту пророка. Что он будет делать с Гульбахрам? - Да, он совсем дряхлым стариком был, когда приехал к нам, - принялся рассказывать Жадик. - С коня и то едва сполз. Но, когда сказали ему о Гульбахрам, он сразу приободрился и ходит вразвалочку, как молодой гусь. Люди говорят, что раньше времени он постарел оттого, что не смог сделаться полновластным хозяином земли Едиля и Жаика... А он, когда услышал о смерти Саян-батыра, сначала опечалился, а потом стал говорить, что вдова принадлежит только ему. И едва хан вернулся из Отрара, Темир-бий заявил свои претензии. Дяде это тоже понравилось. Ну а когда первенец батыра Саяна - пятнадцатилетний Аян услышал про это, бросился на старика Темир-бия с кинжалом. Сейчас Аян-джигит в зиндане, для него готовят виселицу. Вот я и поскакал вам навстречу, чтобы поторопить! Жадик заглянул в лицо брату, но оно было непроницаемо. Только чуть-чуть тронул султан Касым своего коня, и тот поскакал вперед, обгоняя войско. Весть о происходящем в Созаке уже распространилась среди батыров, и они один за другим молча присоединились к Касыму. Хрустела сухая трава под копытами, пыль тяжело оседала на землю... Не доезжая ставки, Касым отобрал из скакавших за ним людей нескольких батыров из разных родов, с ними и с двумя джигитами личной охраны, которыми прежде командовал Саян-батыр, он приблизился к ставке Бурундука. Толпа стояла на площади. От людей негде было яблоку упасть. - С дороги... С дороги!.. Это закричали люди, расступаясь перед султаном Касымом. Не слезая с коня, остановился он у порога ханского дворца. Только теперь огляделся и увидел вдруг перед собой Бурундука. Огромной квадратной глыбой высился он на пороге, а в стороне стоял готовый к выступлению отряд. Впереди него в плетеной кольчуге и чешуйчатом железной башлыке на плечах сидел на огромном старом коне Темир-бий. Он ссутулился от старости и казался нелепым в своем боевом облачении. А в самом конце отряда лицом к хвосту в знак позора была посажена на коня маленькая Гульбахрам, вдова Саян-батыра. В рабыни была отдана Темир-бию дочь грозного Абулхаира... Руки ее были туго связаны спереди, а чтобы не слышались рыдания, рот ее заткнули кляпом и перевязали сверху шелковым платком. Иссиня-черные длинные косы ее были пропущены промеж ног сидящего впереди нее рябого джигита и накрепко привязаны к нагрудному ремню коня. Так делали обычно джунгары, угоняя в плен казахских девушек... В другую сторону посмотрел султан Касым и невольно вздрогнул. Под белой струганной виселицей стоял с тонкой волосяной петлей на шее джигит Аян, как две капли воды похожий на своего отца Саян-батыра. Конец перекинутого через перекладину аркана держал в своих руках ханский палач - здоровенный, чем-то похожий на самого Бурундука детина. Аяна бы уже повесили, но Бурундук во что бы то ни стало хотел, чтобы это произошло на глазах его матери, а Гульбахрам долго сопротивлялась и не давала себя связать. Даже Темир-бий просил хана Бурундука не казнить джигита Аяна, но Бурундук был неумолим.
***

Не так уж глуп был Бурундук, понимавший, что джигит Аян вырастет и будет мстить за мать. А старевший Темир-бий, проживший свой век среди тысяч смертей и жестоких несправедливостей, не стал настаивать на своей просьбе. Он лишь склонился перед Бурундуком и поблагодарил его за Гульбахрам, которой добивался столько лет. Как будто ожидавший лишь взгляда султана Касыма, палач подтянул к себе аркан. - Отпустить!.. Тихо, но грозно сказал это султан Касым, и палач растерялся. Он ослабил, но не бросил аркан, с испугом глядя на военачальника, чье имя уже передавали из уст в уста в степи Дешт-и-Кипчак и всех сопредельных странах. Но потом палач обернулся в сторону Бурундука и закричал тонким голосом: - По велению нашего хана!.. - Отпустить!.. - еще тише приказал султан Касым, и палач, словно змею, отбросил от себя конец аркана. Такая тишина стояла на площади, что слышно было, как жужжит вокруг головы джигита Аяна прилетевший из степи большой полосатый шмель. Медленно наливался кровью хан Бурундук, вытаскивая из ножен тяжелую саблю. Шагнул к своему коню, которого держали под уздцы два нукера. Но второго шага не сделал: стена батыров стояла за спиной султана Касыма, и крайний из них чуть заметно качнул окованной железной дубиной. Бурундук понял, что сделай он следующий шаг - и эта дубина вобьет ему голову в желудок. Он обвел взглядом строй. Мрачный огонь горел в глазах батыров. - Снимите с коня женщину и приведите ко мне! - приказал Касым. Самый младший из батыров - Онай соскочил с коня, подбежал к Гульбахрам и отвязал ее косы. Потом он сорвал платок с ее рта, вытащил кляп. Истошный вопль прокатился по площади. Кто-то перерубил веревку, которой были связаны за спиной руки джигита Аяна. Освободившись от волосяной петли, он подбежал к матери. - Сохранение их жизни поручаю тебе, Онай-батыр! - сказал сылтан Касым. - Слушаюсь, мой султан! Люди выполняли распоряжения султана Касыма, даже не глядя в сторону Бурундука. Вдруг Темир-бий, яростно колотя пятками своего пегого коня, подъехал к султану. - О, оперившийся кобчик уже щиплет перья старому орлу! - закричал он старчески надтреснутым голосом. - Вернули бы мне лет двадцать пять, и я бы живо поволок тебя на хвосте своего коня, султан! - Не роняйте своей чести, Темир-бий! - вполголоса сказал султан Касым.
***
Но Темир-бий не унимался: - Твой отец Джаныбек не смог отомстить мне за то, что я не дал объединить под его властью казахские роды Едиля и Жаика, но теперь это сделал ты, закопав меня заживо! - кричал он, обращаясь к толпе за сочувствием, и вдруг круто повернул коня. - Прощай, хан Бурундук... Остерегайся не Мухаммеда-Шейбани, а Касымасултана... Помни всегда мои слова!.. Он поскакал прочь со своим отрядом. - Живи многие годы, батыр Касым!.. Словно из единой груди вырвался у толпы этот крик, и Бурундук повесил голову... Ни Бурундук, ни Касым не сомкнули глаз в эту ночь. Все достоинства Бурундука состояли лишь в бесстрашии и воинской доблести. Умом хан Бурундук не был богат, но даже он догадался, в чем смысл происшедшего. В лице своих батыров казахские роды станут теперь в ущерб ему поддерживать Касыма. Но он не стал думать о том, как возвратить к себе уважение людей. Одну только злобу питал он по отношению к отвернувшимся от него батырам и все объяснял происками Касыма... "Остерегайся не Мухаммеда-Шейбани, а Касымасултана!.." Бурундук вновь и вновь слышал эти слова, сказанные Темир-бием, и скрежетал зубами от ярости. "Если хочешь осилить нового врага, подружись со старым". Как факел в ночи, вспыхнули эти слова в сознании Бурундука, и он начал перебирать в памяти всех врагов Белой Орды. Первыми среди них были оба Абулхаировых "барса"... Совсем о другом думал в эту ночь султан Касым. Он понял, что дело не в их спорах с Бурундуком, а в том, что нет единства и согласия в Белой Орде, которые были при Джаныбеке и Керее. И причина всему - недальновидная политика Бурундука. Одним лишь страхом хочет он сковать людей в единое государство. Недолговечный это клей - человеческий страх. Да и суровость лишь тогда приносит плоды, когда идет в ногу со справедливостью. Малейшее лукавство или отступление от правды - и жестокое самовластие выступает наружу, чтобы похоронить в скором времени все под собой. Разве не показал его предок Чингисхан, что это прямой путь к национальному вырождению? Да, сегодня в первую очередь не свой авторитет уронил в пыль на площади хан Бурундук. Это был авторитет всей Белой Орды, а завтра уже будут рассказывать об этом на базарах Алмалыка, Ташкента и Самарканда. Может быть, не нужно было при всех так противодействовать Бурундуку. Дать совершиться такой несправедливости - это значит навеки запятнать ханство. Кто из батыров будет тогда уверен, что после его смерти с его женой и детьми не поступят таким же образом? Стоит ли сражаться тогда за государство, где царит произвол и беззаконие!.. Самый неудобный момент сейчас для разногласий. Дело идет к зиме, когда волей-неволей придется распустить по домам большую часть войска. А Муххамед-Шейбани, воспользовавшись ссорой ташкентского и отрарского правителей, опираясь на Ташкент, захватит Яссы. Потом он поглотит и сам Ташкент, а затем восстановит власть прежней Абулхаировой Орды над всей Средней Азией. Тимуриды, как обычно, грызутся между собой и не в состоянии долго сопротивляться ему... А вот куда он направит своих коней потом: на юго-запад - в Хорасан и Иран или в степь Дешт-и-Кипчак? Разумеется, этого пока не угадаешь. Но несомненно, что это будут те земли, где нет единства и сплоченности для отражения вражеского нашествия. Так повелось уже с древних времен, и вчерашняя ссора может дорого обойтись Белой Орде. Что же предпримет Мухаммед-Шейбани, если сочтет, что пришло время отвоевать у казахов Дешт-и-Кипчак? Если сравнить казахскую степь с сундуком, полным богатства, то замок на ней - это, конечно, Созак и Улытау. А ключ к нему - разногласия хана Бурундука с войском! В свою очередь, и Бурундук хочет прямо в лоб напасть на Мухаммеда-Шейбани и отобрать у него другие города Северного Туркестана. Ему мало осечки с осадой Отрара. Такими необдуманными действиями он наверняка отвратит жадные мысли Мухаммеда-Шейбани от Хорасана и Ирана, привлечет их к себе. И тогда большая война неизбежна. Даже в случае удачной обороны выиграет ли от нее казахское ханство? Бурундук хоть сегодня готов дать знак к выступлению. На маленькую бессмысленную рыбку чебачка, которая сама лезет в пасть к голодному окуню, похож Бурундук. Сначала следует отрастить иглы, как у ерша, а потом и с окунем можно разговаривать. Когда будет у Белой Орды регулярное, хорошо обученное войско, то и с Муххамедом-Шейбани можно будет поговорить по-другому. А пока, несмотря на ссору, следует протянуть руку хану Бурундуку. Нельзя давать врагам повод считать Белую Орду прогнившим яблоком!.. А наутро к султану Касыму явился ханский нарочный. - Наш повелитель-хан зовет вас к себе! - сказал он, склонившись. Одеваясь, свой дамасский кинжал, обычно висевший поверх бешмета на ремне, Касым подвязал под бешмет. Убедившись, что кинжал не торчит из-под одежды, он направился к хану. Бурундук протянул руку: - Настоящие батыры лишь крепче дружат после стычки... Что же посоветуешь, мой султан: воевать или заключать мир с Мухаммедом-Шейбани? Касым усмехнулся: - Иногда батыры и без стычки начинают дружить... Как Мухаммед-Мазит-тархан с Муххамедом-Шейбани, например.

***
Лучше самого отрарского хакима спросить, много ли пользы от такой дружбы!.. Что же, Мухаммед-Мазит есть Мухаммед-мазит, а хан Бурундук есть хан Бурундук! Касым теперь откровенно рассмеялся, глядя прямо в глаза хана Бурундука... Тот действительно был смешон в своем неуемном самомнении. Ничего не поделаешь. "Каждый хозяин ценит своего козленка выше чужого козла". Кто не считает себя умнее всех!.. "Но каков же этот Бурундук, - подумал султан Касым. - Он хочет, чтобы я принялся сейчас ратовать за примирение с Мухаммедом-Шейбани. Тогда он получит возможность обвинить меня чуть ли не в сговоре с врагами. И свидетели - вот они: человек двадцать здесь!.." - По тому, как ты взял под свою защиту "барса" Султан-Махмуда, я решил, что вы не прочь подружить и с МухаммедомШейбани! - не выдержал Бурундук. - Мой повелитель-хан, не одно и то же предлагать мир при поражении или при победе, - сказал султан Касым. - Нужно одержать победу, и я готов выступить хоть сегодня. Приказывайте, на какой город!.. - Об этом надо подумать! - пробормотал опешивший Бурундук. - Думать надо быстро! - Почему? - Пока мы здесь, Мухаммед-Шейбани наверняка осадит Яссы. Если мы выступим против какого-нибудь города, он отступит от Ясс, как произошло уже с Отраром. А пока все это будет продолжаться, Мухаммед-Мазит-тархан договорится с прочими хакимами о совместных действиях против Мухаммеда-Шейбани... - Да, об этом стоит подумать!.. С самого начала султан Касым заподозрил неладное, и теперь Бурундук выдал себя с головой. Когда такие люди начинают хитрить, не очень трудно догадаться, куда они гнут. Действительно, вскоре был заключен мир с Мухаммедом-Шейбани, только инициатива его исходила от хана Бурундука, а Касым лишь присоединился к его мнению. Правда, и на этот раз не все сошло гладко. Бурундук тайно обещал Мухаммеду-Шейбани выдать своего союзника Мухаммеда-Мазит-тархана. Но султан Касым предупредил об этом злосчастного хакима, и тому удалось вовремя ускользнуть... Но что значил мир, заключенный в то время между ханами? Не прошло и месяца, как вновь по дорогам Туркестана пылили кони, пылали мирные селения и кровь лилась потоком. Все происходило, как предугадал султан Касым. МухаммедШейбани снова двинулся к Яссам. Но по дороге он получил известие о нахождении в Хан-Таге своего бежавшего из плена брата Султан-Махмуда. Он повернул все войско в сторону Хан-Тага, и вскоре братья-"барсы" встретились. Вслед за этим Мухаммед-Шейбани молниеносным рейдом захватил Сауран и предал жестокой казни тех, кто открыл ворота султану Касыму и выдал ему Султан-Махмуда. У многих были отобраны скот и имущество, а жены и дети проданы в рабство. Только после этого братья вновь осадили Яссы. На этот раз город пал, и Мухаммед-Шейбани добрался наконец до своего тестя Мухаммед-Мазит-тархана. Но родство обязывало, и вместо казни несчастный хаким был только забит в колодки и отправлен в Отрар. Как волки из разных стай, ворвавшиеся со всех сторон в одно стадо, рычали, озирались, следили друг за другом ханы, эмиры, хакимы. Ташкентский правитель вдруг с ужасом понял, что наступила его очередь. Мухаммед-Шейбани недвусмысленно смотрел в сторону Ташкента. Правитель принялся лихорадочно искать себе союзников среди своих родственников - могольских эмиров. И, посоветовавшись между собой, могольские эмиры решили запросить помощи у казахского хана. Бурундук искренне обрадовался их посланию. Плюнув от удовольствия в ладони, он воскликнул: - Ну, теперь повоюем! Потом, подняв над головою Коран и соприкасаясь грудью, они дали клятвы о вечной дружбе и верности друг другу. А султан Касым был грустен. Ничего доброго не предвещала эта война казахам... Вместе с могольскими ханами пришлось выступать на завоевания Туркестанского вилайета, который уже почти полностью принадлежал Мухаммеду-Шейбани. Первым делом хотели захватить Яссы, но там в это время находился сам Мухаммед-Шейбани с большим войском, и тогда повернули к Отрару. Бессмысленная была эта война и велась беспорядочно. Отрар тоже не удалось захватить. Там уже сидел младший сын Абулхаира. Выросший в волчьем выводке без особых усилий постигнет тонкости волчьего дела. Он жестоко расправился с теми, кто лишь заговорил о сдаче города, отстоял его. Пришлось разношерстному объединенному войску двинуться на Сайрам, чтобы хоть как-нибудь оправдать эту войну. По дороге начались грабежи, насилия и угон скота у мирного населения. В свою очередь, Мухаммед-Шейбани послал летучие отряды в степь Дешт-и-Кипчак, которые начали грабить и вырезать казахские аулы. Занятое осадой Сайрама, войско не могло защитить всю страну... С обеих сторон кровь лилась рекой, смешиваясь со слезами. Сотни городов, селений и аулов были преданы огню, десятки тысяч юношей и девушек оказались проданными в рабство. На невольничьих рынках всего Востока можно было увидеть бритые казахские головы. И случилось так, что рядом продавались рабы, захваченные Бурундуком в Туркестане... В кровавый ад превратилась казахская степь. И тогда клич прокатился по ней из конца в конец, и все от мала до велика сели на коней. Позабыты были родовые и племенные распри. Народ возглавили многочисленные безвестные батыры. Одним из них был знаменитый Одноглазый батыр, о котором слагали песни. Грозою для грабителей и захватчиков стали отряды народного ополчения. Подобно израненному тигру боролся народ за свое существование. Только теперь поняли люди то, что раньше понимали лишь отдельные дальновидные вожди и народные жырау-прорицатели. Без сильного единого государства не останется на земле казахов...

***
И вдруг по степи пошла недобрая весть о том, что хан Бурундук помирился с Мухаммедом-Шейбани. Мира ждали, но не теперь, когда народ встал на борьбу за свое существование. Не было человека в степи, который бы не понимал, что Мухаммед-Шейбани желает лишь получить передышку, перегруппировать свои силы и тогда уж навалиться на степь Дешт-иКипчак. Именно теперь, опираясь на разгневанный народ, можно было раз и навсегда преградить дорогу в степь Абулхаировым "барсам". Но Бурундуку не было никакого дела до народа. Во многом сам вызвавший эту войну, он вдруг предпочел помириться с коварным врагом. Величайшим ханом в истории стал считать себя недалекий Бурундук. И более сильные умы спотыкались на этом. Где уж тут было устоять простоватому степному султану, волею судьбы сделавшемуся вдруг ханом огромного степного государства! А Мухаммеда-Шейбани он посчитал равным себе. По его мнению, два таких властителя ближе друг другу, чем какой-то там народ. Импрам - масса - ничего не значит в сравнении с ханом!.. А Мухаммед-Шейбани принялся с новой силой восстанавливать Абулхаирову Орду. Все понимали, что как только увенчается успехом его мечта, казахам несдобровать. Руководимая напыщенным Бурундуком, Белая Орда не сможет устоять перед окрепшим Мухаммедом-Шейбани... Но не только ослепление властью было причиной такого поведения хана Бурундука. В глубине души он понимал, что казахские вожди и батыры, не говоря уже о простых кочевниках, все больше склоняются к султану Касыму. Вещие слова Темир-бия продолжали звучать у него в ушах. "Моя дружба с Мухаммедом-Шейбани быстро заткнет крикливые глотки всем этим недовольным! - думал он. - Теперь они побоятся переходить на сторону Касыма и будут беспрекословно выполнять мои веления. Чуть что, и конница Мухаммеда-Шейбани придет в степь мне на помощь. Да и моя конница всегда поможет ему справиться со своим импрамом! А чтобы скрепить нашу дружбу, я приложу свою грудь к груди Абулхаирова "барса" и стану ему сватом!.." Так и сделал Бурундук. Самую красивую из своих дочерей - Гулбаршын он отдал в жены "барсу" Султан-Махмуду, которого недавно взял в плен и хотел казнить и который бежал из плена ценою жизни Саян-батыра. Другую дочь - Жаухар отдал младшему сыну Абулхаира, правителю Саурана. Сорок дней продолжалось веселье в ханской ставке, после чего Бурундук отправил обеих дочерей - одну в Отрар, другую в Сауран. За каждым шагом султана Касыма следили теперь соглядатаи Бурундука. Безоглядно раскрыв объятия лютым врагам, Бурундук продолжал негласно обвинять Касыма в измене. На разные лады обговаривали историю бегства Султан-Махмуда, речи Касыма о необходимости мира с соседями. На него же сваливали все понесенные поражения и неудачные осады туркестанских городов. Это было не ново в ханской политике того времени, да и последующих времен. Султан Касым возмужал и научился еще лучше владеть собой. На висках у него появилась седина, и он стал как две капли воды похож на своего отца Джаныбека. Это еще больше привлекло к нему сердца людей, понявших на горьком опыте, кем был хан Джаныбек для казахов. Однажды в юрту султана Касыма явились Каптагай-батыр и молодой Онар-батыр. Но пришли они не сами по себе, а от имени всех ведущих батыров Белой Орды. Общая сходка батыров у султана Касыма вызвала бы подозрение ханских приспешников, несмотря на то, что султан Касым по-прежнему числился главным военачальником Орды. - Действия хана Бурундука переполнили чашу терпения казахских родов! - сказал Каптагай-батыр. - Теперь он докатился до того, что породнился с лютыми врагами, не успевшими смыть казахскую кровь со своих рук. Мы пришли к тебе, мой султан, чтобы сказать: или пусть хан вернет своих дочерей домой, или пусть уходит от нас!.. - Вы против свадьбы ханских дочерей или против мира с Мухаммедом-Шейбани? - спросил у них султан Касым. - Не нужно нам ни то и ни другое! Хан - око народа. Стало быть, и дочери его не принадлежат ему одному. А если он хочет мира с Мухаммедом-Шейбани, то пусть тот сначала возвратит всех наших сыновей и дочерей, проданных в рабство, пусть оживит мертвых отцов и матерей!.. Если же хан Бурундук не в силах заставить своего нынешнего друга сделать это, то пусть развяжет наши руки!.. - Вы снова хотите воевать? - Да! - Не забыли ли вы еще, как держать пики? - Разве не воюем мы со дня своего рождения?! Только выяснилось, что все наши жертвы были во имя того, чтобы абулхаировские последыши насладились дочерьми казахского хана!.. Кровь между нами и Абулхаировой Ордой. Мы хорошо помним самого Абулхаира и не желаем идти в услужение к его отпрыскам. На клыки Абулхаировых "барсов" хочет опереться Бурундук, чтобы переломить спину собственному народу! - Хан не посчитается с вашим мнением. - В таком случае и он нам не нужен. Пусть уезжает куда глаза глядят! - Куда же ему ехать? - Да хоть к своим родственникам! - Вот что, батыры... Я ждал вашего прихода и отвечу с той же прямотой. Не нужно втаптывать в грязь имя Белой Орды. Пусть ошибается хан, но не ханство. Если изгнать сейчас Бурундука за то, что отдает своих дочерей в жены врагам, то над нами же будут смеяться. А в предстоящей войне опять-таки обвинят нас. А мы не настолько сильны, чтобы пренебрегать сейчас чьим-либо мнением о себе. Нужно сделать так, чтобы Абулхаировы "барсы" сами дали повод для войны. Этого ждать уже недолго. Мухаммед-Шейбани увидел, что мы слабы и разрозненны. Степь Дешт-иКипчак кажется ему созревшим яблоком. Остается лишь тряхнуть яблоню, что он и попытается сделать в самое ближайшее время. - И мы все так думаем... Слишком большая пропасть пролегла между нами и Абулхаировой Ордой - куда шире она стала, чем при самом Абулхаире. Но почему не понимает этого хан? Может быть, он и не хочет понимать? - Может быть, - спокойно подтвердил султан Касым. - Не так-то он прост, как кажется на первый взгляд. И ваши настроения ему хорошо известны. Все надежды хана на то, что если его одного не испугаетесь, то уж вместе с новыми родственниками он наверняка разделается с вами!.. - Что же делать нам?.. - Ждать и готовиться к предстоящей войне. Чем лучше подготовимся к ней, тем вернее избежим ее!.. - Но как быть с Бурундуком?! - Рано или поздно он выйдет из игры, которую затеял. Сами события заставят его сделать это... Лучше всего будет, если он, не дожидаясь этих событий, сам уедет куда-нибудь. - А если не захочет он уехать? Султан Касым лишь улыбнулся в ответ, и батыры не стали больше ни о чем его спрашивать. Прошло еще два дня, и группа главных казахских батыров во главе с султаном Касымом прибыла в ханский аул, куда поехал отдыхать от непрерывных празднеств Бурундук. Батыры не захотели больше ждать и категорически предложили султану Касыму ехать с ними. Бурундук рассвирепел, когда услышал требование батыров. В первую минуту он хотел было крикнуть нукеров, собрать войско и разгромить аул Касыма и прочих мятежников. Но почти все казахские батыры стояли перед ним, и он смирился. Никто в степи не осмелился бы выступать против них... Отряды султана Касыма все время маячили в виду ханского аула, пока Бурундук собирался с отъездом. Через две недели огромный ханский караван, в котором находились семь ханских жен в сопровождении семи своих аулов и пятисот нукеров, медленно двинулся в северо-западном направлении, к Сарайчику на Жаике... Посередине каравана с почерневшим от ярости лицом ехал Бурундук. Лишь время от времени бросал он косые взгляды на огромный мешок, который везли на отдельном верблюде, и в глазах его вспыхивали торжествующие огоньки. Хоть в одном он добился успеха... Дело в том, что в последний год Одноглазый батыр всю свою ненависть к властителям сосредоточил на одном хане Бурундуке. И когда пошли по степи слухи об изменчивых действиях хана, джигиты Орак-батыра в течение нескольких ночей отбили и угнали большую часть ханских табунов. Одних лишь чистопородных серых в яблоках аргамаков, которыми издавна славилась степь, было захвачено около пяти тысяч голов. Все кони были розданы жителям аулов, наиболее пострадавших от набегов нового ханского родича Мухаммеда-Шейбани. Вся степная беднота молилась о здоровье благородного батыра, а приехавших за лошадьми ханских туленгутов встречали насмешками. Тогда везиры Бурундука подсказали ему старый испытанный прием, и однажды ночью два предателя из отряда Оракбатыра привезли хану Бурундуку захваченного и связанного во сне степного вождя. Сейчас Бурундук взял его с собой, чтобы надлежащим образом расправиться с ним подальше от людских глаз. Кругом рыскали джигиты из простонародья, разыскивали своего вождя и хан приказал положить закованного Орак-батыра в кожаный мешок.

***
Сыновья Джаныбека давно уже начали отмежевываться от Бурундука. С этой целью еще три года назад они остались на берегах Чу, а по осени откочевывали к старому отцовскому стойбищу на Каратале. Именно туда поехал султан Касым, и там была созвана всеказахская сходка вождей и батыров. Предвидения султана Касыма сбывались. В короткий срок Мухаммед-Шейбани привел к прежнему повиновению тимуридов, владевших Мавераннахром, завоевал Андижан и Хорезм, подчинил Ташкент. Наступил час Белой Орды. По имевшимся у Касыма сведениям, Абулхаиров "барс" собрал пятидесятитысячное войско и готовился к походу на Созак и Улытау, стремясь поначалу лишить Белую Орду всех связей с внешним миром, во всяком случае с этой стороны. Обитавший в Сарайчике Бурундук лишь формально числился ханом, и все решал теперь султан Касым. Очевидно было, что МухаммедШейбани попытается сыграть именно на этих разногласиях между ханом и главным военачальником. Вернувшись по весне на берега Чу, султан Касым дал знак собирать ополчение. Он разослал во все концы степи Дешт-иКипчак гонцов с призывом съезжаться под знамя Белой Орды. Лишь одну фразу говорили гонцы в каждом ауле: "Если мы не отстоим Созак и Улытау, казахи будут стерты с лица земли!" Все новые и новые отряды прибывали к султану Касыму, и вели эти отряды батыры. Забылись разногласия, взаимные обиды и неурядицы. Речь шла о жизни и смерти... А Мухаммед-Шейбани настолько уверился в том, что Белая Орда окончательно развалилась, что решился воевать одновременно на юге и на севере. Причем сам с пятидесятитысячным войском двинулся на Хорасан и Иран, а против Белой Орды направил два отдельных войска. Новый правитель Ташкента - сын Абулхаира Суюнчик - с двадцатью тысячами лашкаров двинулся в глубь степи на Улытау, а его брат Кушкинчик, возглавивший Туркестанский вилайет, осадил с тридцатитысячным войском Созак... Появление невиданной огромной армии Белой Орды во главе с султаном Касымом и братом его Камбар-батыром было полной неожиданностью для обоих сыновей Абулхаира. И хоть еще недостаточно обучена была эта армия, но от первого натиска ее побежали регулярные войска, состоящие из опытных, закаленных в боях лашкаров. В один и тот же день были наголову разбиты оба полководца Мухаммеда-Шейбани и больше половины их войска полегло у самых подступов к степи Дешт-и-Кипчак. Оставшиеся в живых обратились в бегство, и разрозненные отряды беглецов соединились на том самом месте, откуда выступили в поход. А конница Белой Орды продолжала преследование через безводные пески и солончаки. Тысячи трупов гнили и разлагались под туркестанским солнцем. Мало кто из выступившего войска добрался до Ташкента. Султан Касым вынужден был удерживать батыров, желавших ворваться в Ташкент и Мавераннахр. Им по простоте душевной казалось, что эта победа решила все. А султан Касым хотел, чтобы Мухаммед-Шейбани как можно дольше оставался в Хорасане и Иране. Он понимал, что Белая Орда еще не готова к решительной схватке. Вскоре после этих событий с негласного разрешения всеказахской сходки прикочевал с Жаика со всеми чадами и домочадцами хан Бурундук. И словно вместе с ним пришли бедствия. Неслыханный джут "Д ж у т - массовый падеж скота обрушился на степь, а особенно на казахские и киргизские кочевья Притяньшанья. Зима выдалась на редкость холодной, и многие аулы оказались в бедственном положении. Часть аулов рода дулат не смогла, как в другие годы, выехать на джайляу к Чу и Жуан-арыку. Скот был истощен, а вдобавок все взрослые мужчины, способные сидеть в седле и носить оружие, стояли под знаменем Белой Орды на туркестанской границе. Неясно было еще, будет ли Мухаммед-Шейбани продолжать свои завоевания в юго-западном направлении или вернется и всей своей мощью обрушится на степь Дешт-и-Кипчак... Пока что оставшиеся дулатовцы заняли пустующие угодья вдоль реки Талас. Но в один несчастливый день мирные беззащитные аулы были разбужены громовым кличем: "Керей!.. Бурундук!.. Бурундук!.." Неизвестно откуда взявшиеся всадники хлестали направо и налево плетями, сбивали людей с ног, топтали лошадьми. Загорелись юрты, дикие крики, вопли, стоны и плач смешались в страшную симфонию, которую так хорошо знала степь... Это был возвратившийся Бурундук. Узнав, что на его джайляу поселились чужие аулы, он обрадовался, что сможет хоть чем-нибудь досадить казахским родам, не пожелавшим его правления. Джайляу испокон веков считались навеки закрепленными за определенными родами, аулами и семьями. Этот порядок не смел ломать никто, даже хан. Так что султан Касым не будет иметь никакой возможности защитить дулатовцев. И полный злорадства хан Бурундук во главе полутысячи туленгутов с дубинами и плетями в руках напал на беззащитные аулы. - Я покажу, как врываться в чужое хозяйство!.. - вопил он, возвышаясь над плачущими женщинами и детьми на своем громадном коне. - Грязные собаки! Кто разрешил вам занимать мое урочище? Воры!.. Нахальная голытьба!.. - Ведь мы же казахи, ваши подданные! - умоляли его седобородые старики. - Подождите хоть до утра и не громите наши юрты! Как рассветет, мы сами уедем отсюда!.. - Немедленно вон, или всех привяжу к хвостам!.. - заорал Бурундук и принялся хлестать камчой стариков. От него не отставали и туленгуты. Многие аксакалы были избиты до полусмерти. Давно не нюхавший крови на поле боя Бурундук получил истинное наслаждение. Всю ночь он носился по несчастным аулам, похожий на колдуна-упыря, порастерявшего своих джиннов. Еще до рассвета все жители были выгнаны в открытую степь, а юрты их разгромлены и сожжены.

***
Люди шли как после вражеского нашествия, неся на плечах погибших сородичей, которых не позволили даже похоронить... Услышав о том бесчинстве, воины-дулатовцы в приступе гнева решили пустить по ветру ханские аулы. Им вызвались помочь джигиты из других родов, которые вместе с ними плечом к плечу сражались с войском Абулхаировой Орды. И только глава рода дулат отговорил их от этого: - В ханстве живем мы, хоть и недостойный у нас хан. Не будем же повторять беззакония, потому что конца-краю им тогда не будет. Поставим в известность обо всем султана Касыма!.. Но султан Касым уже сам скакал в ханское урочище, чтобы узнать, что там произошло. Лишь несколько батыров сопровождали его. Словно заранее узнав о его приезде, встретил Бурундук султана на краю своего аула. Хан сидел, подобный гранитной глыбе, на гигантском вороном жеребце. А позади на конях - четверо ханских сыновей, похожих на балбалы вокруг каменного идола. Все они были с ног до головы закованы в броню, литые латы закрывали им грудь, руки и ноги обмотаны кольчугой. Палицы с чугунными наконечниками свисали с боков, двуострые пики торчали над головами... В грозном молчаливом строю встретили они приближающихся батыров. Имевший даже в обычные дни устрашающий вид, Бурундук был сейчас по-настоящему страшен. Почерневшее лицо его было давно не брито, щетина торчала, как у старого камышового кабана, глаза налились кровью... Батыры остановились на расстоянии. - Ассалаумагалейкум, Бурундук-хан! - поздоровались они, не слезая с коней. Только сыновья едва заметно пошевелили губами, а Бурундук даже не ответил на приветствие. - Подъезжай-ка ко мне, мой султан Касым, - прорычал он, помахивая дубиной. - У меня есть о чем с тобой поговорить! Вряд ли мог остаться в живых тот, кто познакомился бы с дубиной Бурундука. А от этого человека можно всего ожидать. Чтобы исполнить задуманное, он не отказался от самых гнусных преступлений. Теперь же он походил на тарантула, умирающего от собственного укуса. И казахские батыры невольно двинулись вперед, прикрывая своими телами султана Касыма. - Прочь с дороги, подлая чернь! - заорал Бурундук, потрясая дубиной. - Не можете вы быть посредниками между ханами! Сам иди ко мне, Касым!.. Батыры невольно опешили от такого оскорбления. - Подайтесь назад, я сам поговорю с ним! - спокойным голосом приказал султан Касым и, раздвинув батыров, подъехал к Бурундуку. И вдруг Касым в растерянности опустил руки. Из глаз Бурундука катились слезы величиной с лесной орех. Они пробегали по почерневшему лицу и падали в пыль. Лишь однажды в детстве видел Касым плачущего от ярости черного верблюда и невольно вспомнил эту жуткую картину. Мурашки поползли у него по спине, и он невольно отшатнулся. Но Бурундук не обратил внимания на это. Нисколько не стесняясь своих слез и даже не вытерев их, он грозно надвинулся на Касыма. - Оказывается, ханский титул только жжет и мучает человека, если люди отвернутся от его! - заговорил он каким-то не своим, надтреснутым и охрипшим голосом. - Почему ты не сказал мне об этом раньше? - Такие вещи словами не объяснишь! - тихо промолвил султан Касым. - Гнев свой хотел я излить на кого-нибудь, потому и напал на мирные аулы, - продолжал Бурундук. - И не думай, я никогда не паду к ногам этой черни с повинной. Ты это лучше других знаешь, Касым. Нет лекарства от моего недуга, раз не нужен я стал родной земле!.. Смерти заслуживает мой поступок с этими людьми, но что для меня смерть?.. Никогда я не боялся ее и теперь не испугаюсь. Самое страшное наказание выбрал я для себя, и не оставлено мне другого пути. Завтра я навсегда покину родную степь... Он помолчал, и все молчали, понимая, какое страшное возмездие постигло этого человека, который долгое время был их ханом. - Да, так я сделаю!.. - Бурундук горько вздохнул. - Ты не победил, и я не побежден. В Самарканд поеду я к моему зятю Мухаммед-Темир-султану. Вместо того чтобы зятя заставить переехать к себе в качестве приемного "зятя-щенка", я сам еду к нему в виде принятой из милости бездомной "дворняги-тестя"... И это хан Бурундук!.. Таким едет он в Орду врага своего Абулхаира! Разве можно придумать большую пытку для человека!.. Давай на этом закончим наш разговор, Касым. Возвращайся назад со своими батырами и не вздумай только делиться сейчас со мной своим умом, иначе весь его потеряешь вместе с умной головой... Не поминай лихом, брат мой Касым!.. Круто повернув коня, Бурундук поскакал к своему аулу. Касым грустно смотрел ему вслед. Сам он был той же крови и понимал состояние Бурундука... Только и разговоров было в степи, что о предстоящем отъезде Бурундука в Самарканд. Люди покачивали головами. Кто хвалил его за такое решение, кто упрекал, ни никого не огорчил его отъезд. Все понимали, что хан изжил сам себя. Однако Бурундук перед отъездом все же сотворил еще одну подлость. В темную ночь его туленгуты сожгли дотла построенный некогда по его повелению город, который так и назывался - Бурундук. "Пусть не останется и памяти обо мне на этой земле!" - сказал он.

***
После этого Бурундук тронулся наконец в путь. Но съехавшаяся с разных сторон толпа народа не дала и шагу продвинуться его туленгутам. Степь до горизонта была заполнена людьми, и грозный рокот прокатился из конца в конец этой взволнованной толпы. - Нашелся он... Нашелся Одноглазый батыр! - В доме Бурундука он... На цепи его держит Бурундук и кормит из одной миски со своим волкодавом!.. - Эй, хан, освободи нашего Орак-батыра, или останутся тут лишь твои кости!.. Впервые увидел казахов в таком состоянии, султан Касым не поверил своим глазам. Не бии и аксакалы, как обычно, вели людей, а какие-то безвестные вожди из черни. Черная кость волновалась и грозно требовала возмездия самому хану. Такого еще не случалось в степи... На взмыленном коне примчался Касым в аул Бурундука. - Твой аул окружен людьми, Бурундук, - сказал он. - Не упорствуй!.. - Вижу стаю грязных, лохматых дворняжек, желающих попробовать волчьего мяса! - ответил Бурундук. - Если не хочешь захрустеть у них на зубах, отпусти сейчас же Орак-батыра! - А если не отпущу? - Не только твой прах, но и прах близких тебе людей будет пущен по ветру. Верь мне, что бессилен я помочь тебе на этот раз!.. Бурундук заскрипел зубами и сделал знак рукой. Туленгуты откинули полог у черной закопченной юрты, стоящей на отшибе. Султан Касым невольно вздрогнул. Рядом с громадным ханским псомволкодавом, с которым обычно ходят на тигров, свернувшись, лежал закованный в цепи громадный человек со страшно изуродованным лицом. Тут же стояла миска - одна на двоих, и валялись обгрызенные кости. Это был Одноглазый батыр - защитник народа, известный всей степи Дешт-иКипчак и далеко за ее пределами. Самый большой урон нанес именно он вторгшимся когда-то лашкарам МухаммедаШейбани. Тысячи людей вызволил он из плена, многие аулы спас от голодной смерти... - Уезжай! - глухо сказал султан Касым Бурундуку, и тот на этот раз не стал ничего больше говорить...
***
Не прошло и месяца, как вожди и старшины казахских родов подняли на белой кошме султана Касыма. Его, как и положено, омыли в молоке сорока белоснежных кобылиц и провозгласили ханом... К весне следующего года, когда хан Касым готовил свои аулы к перекочевке на джайляу в Улытау, к нему прибыла группа жителей Сайрама во главе с посланником хакима. Они просили о принятии в подданство, потому что не могли самостоятельно оборонять город от всех желающих разграбить его в это смутное время. Так как город издавна принадлежал Белой Орде и подавляющее большинство его жителей были кровно связаны со степью, горожане решили возвратиться именно под булаву Касым-хана. Они сказали, что раньше не сделали этого только из-за боязни перед Бурундуком. Вскоре Касым-хан с огромным войском вошел в Сайрам, город стал подчиняться ему. Касым продолжал продвижение в Северный Туркестан по направлению к Ташкенту. Завет отца своего Джаныбека, помнил он: не может существовать казахское государство без своих южных городов. Долгая и жестокая предстояла борьба, но другого выхода не было... Прежде всего новый хан наладил отношения с соседним Моголистаном. Еще при Джаныбеке породнилась его семья с ханом Моголистана Жунусом. Один из сыновей Джаныбека был женат на дочери Жунуса, той самой отчаянной Султан, что спасла когда-то три тысячи чистокровных коней отца ценою ночи, проведенной в юрте султана Касыма. Когда муж Султан умер, по древнему казахскому закону, она перешла в дом его брата - султана Касыма. Наконец-то исполнилась ее мечта - она стала женой Касыма! Одного не знала прекрасная Султан, что через пятнадцать лет не станет хана Касыма, она уедет в Моголистан к своим родным и вскоре будет в четвертый раз выдана замуж за ненавистного ей с детства кашгарского правителя, над которым когда-то она жестоко посмеялась за его уродство.

***
Роды, кочующие вдоль Чу и Таласа, признали пока хана Касыма. И по примеру своего отца он настойчиво принялся восстанавливать единую Белую Орду. Снова ко всем казахским родам и племенам поскакали гонцы с призывом к объединению. Тем временем события развивались своим чередом. Происходило все так, как предсказал еще Джаныбек. Покорив всю Среднюю Азию и по-прежнему не видя чересчур агрессивных действий со стороны Белой Орды, Мухаммед-Шейбани отложил дальнейшее завоевание степи Дешт-и-Кипчак и все свои помыслы устремил на Иран и прилегающие к нему страны. "Когда везет человеку, брошенный им камень катится в гору". То же происходило и с Мухаммедом-Шейбани. Одно сражение за другим выигрывал он, пока окончательно не отнял у Ирана Хорасан и Герат. Но ему все было мало, и он продолжал испытывать свое счастье. Мухаммед-Шейбани повернул свое войско к Памиру, рассчитывая легко справиться с горными, недостаточно хорошо вооруженными племенами. Но горные жители, знавшие как свои пять пальцев все тропы, оказались неуловимыми для регулярного войска. Не привыкшие к головокружительной высоте и турьим тропам, лашкары срывались вниз и погибали на чудовищных камнях. Все пропасти были усеяны костями. Лишь к осени выбралось войско из тысяч ущелий. Больше половины осталось в горах, и ни одной лошади не было у лашкаров. На беду пошли дожди, и великое множество людей утонуло в разлившихся реках. Сам чуть живой от тропической лихорадки, Мухаммед-Шебани с остатками своей армии еле добрался до Хорасана... Нет, это не было уже грозное войско, перед которым трепетала недавно вся Средняя Азия. Жалкие скелеты, качающиеся от ветра, пришли наконец в Мерв. Лашкары, при одном имени которых переставали плакать дети, превратились в беспомощное сборище оборванцев. Даже оружие побросали они по дороге, и теперь несколько женщин с кочерыжками могли бы разогнать эту армию. Понимая, что пользы от такого войска мало, Мухаммед-Шейбани распустил всех по домам, чтобы дать подкормиться. Лашкары разбились на множество мелких шаек и разбрелись по всей Средней Азии, грабя, убивая и сея смуту... В этот момент, не без подсказки со стороны хана Касыма, и появился под стенами Мерва шах Исмаил, владетель Ирана. Ничего не оставалось делать Мухаммеду-Шейбани, как принять сражение. Вот как говорили об этом историки: "Кто заставляет пить до дна чашу шербета предсмертной агонии, тот напьется сам этой отравы... Его предсмертная чаша переливалась уже через край, птица счастья улетела с его макушки, острый кинжал его притупился, потеряв былую остроту. Сколько заставлял он пить из чаши смерти других, столько же и сам отведал!.." В этом сражении, намного не дожив до возраста своего деда Абулхаира, погиб в поединке с молодым шахом Исмаилом хан Мухаммед-Шейбани. Что ни год вторгался он в пределы Ирана, принося неслыханные страдания его народу. Теперь шах Исмаил приказал изготовить из черепа завоевателя чашу для пиров, и, как говорят в народе, вино из этой чаши становилось слаще...
***
А в это время хан Касым продолжал сплачивать казахские роды в единое государство и создавать регулярное войско. И хоть немало приходилось ему воевать, усиления своего ханства и его влияния в Средней Азии добился хан Касым не войнами, а умелой, сдержанной и выжидательной политикой. Продолжая дело отца, он медленно, но верно отвоевывал северотуркестанские города. Только накануне своей гибели Мухаммед-Шейбани распорядился о недопущении кочевников в степи Дешт-и-Кипчак на базары Туркестана. Тех, кто продавал им что-нибудь, ждало наказание, вплоть до лишения жизни. Так дальше продолжаться не могло. И вот время пришло!..
***
День выдался ясный, солнечный. Осенний легкий ветерок шуршал пожелтевшей травой. В окружении ведущих казахских батыров всех родов и жузов стоял Касым-хан на крыльце своего дворца в Созаке. Трехсоттысячное конное войско, на треть уже регулярное, ждало сегодня ханского знака, чтобы двинуться на врагов, которые снова появились на границах казахского ханства: с востока и юга - войска китайского богдыхана, ойротского контайчи, тимуридов, с запада - отряды крымских, ногайлинских и прочих султанов... Касым-хан медленно обвел взглядом выстроившиеся войска. Казалось, от одного конца степи до другого неподвижно застыли железные квадраты готовой пройти перед ханом конницы, сверкали на солнце ровные ряды стальных пик, литые щиты были заброшены за спины воинов. И вдруг, нарушая все правила, вынесся откуда-то из синей степи небольшой отряд. Во главе его скакал огромный батыр в черном панцире. Капюшон покрывал его лицо, и только узкая щель у глаз оставалась открытой. Хан сразу узнал всадника, и лицо его озарила улыбка. - Орак-батыр!.. - Одноглазый батыр!.. Знакомое имя прошелестело по всему войску из конца в конец. "Да, если Оракбатыр захотел принять участие в походе, то это хорошее предзнаменование, - подумал Касым-хан. - Стало быть, мое дело по душе народу!" Так и открыл воинское шествие Орак-батыр, и, хоть не очень ровным строем проехал мимо его отряд, хан Касым и все стоявшие с ним батыры и военачальники подняли руки в воинском приветствии... А следом уже мчались квадраты регулярной конницы. Касым-хан невольно засмотрелся на юного батыра в зеркальном серебряном панцире на молочно-белом аргамаке во главе одной из тысяч. - Кто этой? - спросил он у стоящего рядом батыра. Тот улыбнулся. - Разве так давно не видели вы своего сына Хакназара, мой повелитель-хан? Ни слова не промолвил Касым-хан, только в глазах его загорелся едва заметный огонек. Он словно предвидел будущее.

***
В течение восьмидесяти лет сражались казахские ханы за города Северного Туркестана. И только что проскакавший мимо юноша - будущий хан Хакназар - освободит полностью северотуркестанский вилайет и перенесет свою ставку в Яссы. При нем произойдет окончательное размежевание казахской степи на три жуза и воссоединение их в едином ханстве с киргизами... - Будь здоров, мой сын! - тихо прошептал хан Касым и оглянулся: не слышал ли кто невольно вырвавшихся слов. Шли и шли на рысях мимо него грозные конные тысячи, по команде выхватывали сабли из ножен в положенном приветствии, а хан Касым думал о судьбе казахской степи. Чего только не видела она, каких потрясений не пережила за свою многовековую историю! Кажется, не было на земле завоевателей, которые не прошли бы по ней огнем и мечом. Но, как примятая копытами трава, снова расправлялся и оживал народ. Да, покуда корни в родной земле, не вырвать, не вытоптать его. Снова и снова оживет он!.. Касым-хан повернул голову к своему майсары - Онай-батыру. - На что похож этот народ? - спросил он, указывая на летящих мимо всадников. Склонив копья, мчались они, словно буря, и от сотен тысяч копыт дрожала земля под ногами. - На заговоренный меч похожи они... Помнишь об этом мече, который крепче алмаза? - В чьи руки отдался он, тот и победит! - ответил Онай-батыр словами из древнего сказания, и умные глаза его сверкнули. - В умении держать его заключается тайна. И еще в том, против кого вынимается из ножен алмазный меч!.. Касым-хан кивнул головой: - Это правда... Трудно, очень трудно сражаться с таким мечом в руке... Будешь непрерывно бить по камню - даже он затупится. Не вынимай все время из вражьей крови - станет резать в ослеплении правых и виновных... Да, не всякому дано пользоваться этим мечом... Но тот, кто им владеет честно, - выстоит против любого врага!
КОЧЕВНИКИ КНИГА ВТОРАЯ ОТЧАЯНИЕ
Ильяс ЕСЕНБЕРЛИН
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Гигантской тысячекилометровой подковой охватывают с юго-востока Великую Казахскую степь высочайшие в мире горы. Они - естественная граница этого открытого всем добрым и недобрым ветрам края. Трудно проходимы эти горы. Но в одном месте, там, где снижаются, уходят в землю каменные хребты Тянь-Шаня и лишь в туманной дымке проступает Алтай, самой природой оставлены ворота, оттуда вместе с ледяным ураганным ветром век за веком, тысячелетие за тысячелетием вырывались на бескрайние евразийские равнины кровавые всеуничтожающие нашествия. Волна за волной приливали оттуда полчища Аттилы, тумены Чингисхана, безликие полки великоханских фангфуров. Большие и малые смерчи обрушивались прежде всего на тот древний народ, который испокон веков пас свои стада, строил города и возделывал землю у гор, а потом катились дальше, через всю казахскую степь, оставляя пепел и кости. Вот почему от века, лишь только загорались сигнальные огни на сопках, все способные держать оружие в степи устремлялись сюда, чтобы телами своими преградить дорогу врагу... Уже неделю шла страшная битва в Джунгарских воротах при урочище Сойкынсай между казахским ополчением и регулярным китайским войском. Как волки, резались люди, и кровавые цветы взошли в межгорье. С трудом уже лезли китайские солдаты через горы трупов, но равнодушный полководец с застывшем лицом, как обычно, все слал и слал их вперед не считая. Синей безликой массой выходили они из-за его спины, доходили до казахских батыров и валились подкошенные, как скудная зимняя трава. И все же на восьмой день к месту битвы в зеленом шелковом паланкине, несомом сорока рабами - кули, прибыл сам великий богдыхан Канси. - Как идет битва?- спросил он у полководца, хоть хорошо знал от своих многочисленных шпионов положение дел. И полководец, похожий лицом на старую женщину - без усов и бороды, склонился до земли. - Битва проходит под знаком собаки, великий богдыхан!.. Это означало, что сражение проходит с переменным успехом как у схватившихся из-за кости собак. - Дурак... - Глаза высокого богдыхана были так же равнодушны, как и полководца. - Битва проходит под знаком воды. Сколько ни рассекай ее мечом, волны все равно смываются... Триста лет династия Тан все тыкала мечом в эту степь, а потом вынуждена была отгородиться от нее стеной!.. Полководец пригнулся еще ниже, широко расставив пухлые руки. Это означало вопрос и полное повиновение. - С тиграми воюют головой, а не руками... - Богдыхан говорил тихо, размеренно, и слова шелестели, как перья опахала. - Тигр перед тобой... Где ты видишь по соседству другого тигра? Глаза полководца забегали по кисточкам паланкина. - Он сейчас за спиной у тебя, этот тигр... Дикие, непокорные ойроты тревожат середину мира, где стоит наш трон. Древняя стена для них не помеха. Почему бы не выпустить их через эти ворота на другого тигра?.. Богдыхан сделал знак, и полководец поднял глаза. - Брось ойротскому тигру кусок чужого мяса за этими горами. А сам приди тогда, когда они оба будут истерзаны и крови у них хватит только для того, чтобы доползти и лизнуть нашу руку!.. - На помощь одному тигру может прибежать другой, побольше. Я говорю о Луссии, великий богдыхан!.. Богдыхан посмотрел через головы сражающихся куда-то далеко на запад: - Да, я помню о Луссии. Но пока она прибежит, это степной тигр превратится в вола. А у вола большая шкура. Можно и поступиться частью ее для опоздавшего!.. - Повинуюсь, мой государь! - сказал полководец и для знак к отступлению. На следующий день многочисленное посольство с дарами было отправлено к ойротским контайчи...

I
Страна казахов была похожа на освежеванную жертву, приготовленную к кокпару - древнему празднику козлодрания. Враги с разных сторон уже готовились к этой кровавой игре, да и внутри страны многочисленные султаны-игроки не дремали. Кто окажется сильнее и с гиканьем и свистом, отобрав у другого, подомнет кровоточащую тушу под голень в седле и умчится к дымящемуся костру? А по дороге будут рвать жертву из-под ноги, отрывать куски мяса, ноги, голову... И в предчувствии всей этой кровавой сумятицы кому-то нужно было присмотреться, разобраться, определить, как уцелеть целому народу на всех четырех ветрах истории. Народные опыт, мудрость, стойкость должны были сказать свое нелегкое веское слово. В том, откуда навалится первый, самый беспощадный игрок, сомнений не было... И двухсот лет не просуществовало созданное Чингисханом Монгольское ханство. Уже с перенесением ханом Хубилаем столицы из Каракорума в Пекин оно, по существу, перестало быть монгольским. Зато последующие богдыханские, императорские династии, пользуясь этим, стали из века в век претендовать не только на древние монгольские земли, но и чуть ли не на все страны, завоеванные некогда рыжебородым "Потрясателем Вселенной". Их не смущало, что сам-то Пекин оказался под пятой завоевателя, который одно время раздумывал о том, не превратить ли ему всю Поднебесную империю в безлюдное пастбище для скота. Нелегко пришлось многочисленным родам и племенам, входившим в великомонгольский племенной союз, когда распались держава Чингисхана. Особенно трудно было западным родам ойрот, чорас, торгаут, тулеут и тулегут, вошедшим потом частично в Джунгарское и затем в Калмыцкое кочевые государства. Неустанно и беспощадно теснимые китайскими войсками, они теряли свои древние пастбища - джайляу и вынуждены были в поисках новых пастбищ двигаться на запад. Это в полной мере удовлетворяло китайских богдыханов (к какой бы династии они ни принадлежали), видевших в этих воинственных племенах как бы авангард своей экспансии в Казахскую степь, Сибирь и Среднюю Азию. Когда отдельные контайчи выходили из подчинения этой коварной политики и обращали оружие против китайских, а затем маньчжурских войск, они планомерно и беспощадно уничтожались. Кочевники вырезались целыми аймаками - со стариками, женщинами и детьми. Многие роды двинулись в Сибирь, Прииртышье и горы Тарбагатай, вытесняя местное население. Другие прошли дальше и, перейдя Казахскую степь, образовали за Волгой, у Астрахани, свой Калмыцкий аймак.
***
С 30-х годов ХVI века ойротские контайчи, осевшие в горах Тарбагатая, в пойме реки Или и по берегам озера Зайсан, уже что ни год совершают кровавые набеги на казахские и киргизские кочевья. Положение еще больше ухудшилось, когда здесь образовалось большое Джунгарское ханство, объединившее вокруг себя некогда разрозненные племена и роды. Во главе его стал верховный контайчи Батур - сын Хара-Хулы. Свою ставку он расположил севернее озера Зайсан, в верховьях Иртыша. Ему удалось распространить свое влияние на многие западномонгольские племена, и Джунгарское ханство стало силой, всерьез обеспокоившей китайских политиков. После смерти Батура, не раз сталкивавшегося с Тауекель-ханом, а затем и с ханом Есимом, Джунгарией стал править сначала один сын - Сэигэ, а затем другой - Галден. По приказу китайского императора он жестоко расправился с поднявшими восстание родственными восточномонгольскими племенами. Монголия обезлюдела после его кровавого карательного набега. Но потом Галден-контайчи сам огрызнулся в сторону Китая. Он перенес было свою ставку к китайским рубежам и захотел вернуть захваченные китайцами монгольские земли. Наголову разбитый во много раз превосходящими силами Поднебесной империи, Галден-контайчи зарезался... Но не менее строптивым оказался и захвативший власть в Джунгарии его племянник Сыбан Раптан. Не оставляя в покое казахские и восточнотуркестанские земли, в чем ему с радостью содействовали маньчжуро-китайские политики, он не раз нападал и на селившихся на бывших монгольских землях китайцев. А в 1714 году он вместе со своим сыном Галден-Цереном разграбил китайский город Хали. Вот тогда китайский император Канси из новой маньчжурской династии Цин, захватившей вместе с Китаем и основную Монголию, издал фалин - указ, по которому у джунгар отбирались все примыкающие к Китаю земли, а в возмещение джунгарскому контайчи совершенно явно предоставлялась свобода рук в Средней Азии и Казахстане. По требованию китайского императора должен был быть созван специальный джунгарский курултай. В случае отказа император пригрозил поголовным уничтожением джунгар. Контайчи ничего не оставалось делать, как пойти по намеченному богдыханом пути. Сыбан Раптан перенес назад свою ставку, а многочисленные джунгарские отряды затопили Семиречье и Казахскую степь... Как только ослабло джунгарское давление на границах Китая, а острие джунгарских набегов повернулось в сторону Казахстана и Средней Азии, китайские арсеналы снова открылись для контайчи. В его разношерстных войсках опять появились маньчжуро-китайские военные советники, которые в то же время внимательно следили, не думает ли коварный Сыбан Раптан снова повернуть свою конницу против империи. Большую помощь в организации джунгарского войска оказал и, швед по происхождению, российский подданный унтер-офицер Ренат, попавший в плен во время истребления джунгарами российской экспедиции Бухгольца недалеко от Усть-Камня.

***
На огромное летнее пастбище была похожа к этому времени страна казахов, где без опытного табунщика брели табуны лошадей, и каждый жеребец был всевластным хозяином своего косяка, ревниво охраняя его неприкосновенность. Там, где этот вожак-жеребец оказывался более сильным и кусачим, косяк чувствовал себя в относительной безопасности, пасся вольно, не имел отбившихся. И степные волки обходят стороной такой косяк, зная, что здесь им не поживиться и жеребенком. Матерый жеребец обычно даже не подпускает волчью стаю к своему косяку, выносится с диким ржанием навстречу, бьет стальными копытами, кусает, давит могучей грудью... С незапамятных времен родовые бии и батыры были такими всевластными хозяевами в степи. Они решали, куда перекочевать роду по весне или где зимовать, вершили суд и расправу. Они же организовывали сопротивление многочисленным барымтачам из соседних племен и родов, угонявшим скот. При случае приходили они на помощь кочующему рядом соседу, но и только. Перед большим вражеским нашествием разрозненные родовые вожди были бессильны... Правда, числился к этому времени ханом всех трех жузов - так называемой Большой Орды - третий сын хана Тауке и внук Есим-хана, Булат, но был он безвольным, вечно больным и не имел нужного авторитета в степи. Фактическим ханом Среднего жуза был Самеке, его младший брат. Тем более не слушался хана Булата хан Младшего жуза Абулхаир. Старшим, или Большим жузом в это время правил тоже не слишком авторитетный Жолбарыс-султан, старший брат Абулхаира. Многочисленные ветви рода найман, хотя и входили Средний жуз, жили обособленно, на границе Казахской степи с Джунгарией, и чувствовали себя почти отдельным ханством. Ими управляли внуки Шагая - своевременный султан Барак и султан Кучек. Неплохо было пока и то, что еще существует Белая Орда, хоть и в таком расколотом виде. В этом была определенная заслуга предшествующего хана Тауке, которого не случайно прозвали в народе АзьТауке, что значит "Мудрый Тауке". Пожалуй, Тауке-хан первый всерьез понял опасность джунгарской угрозы и все коварство маньчжуро-китайской политики. Именно он осознал все преимущества сближения казахов с Россией, где в это время во всей своей широте проявлялся гений Петра Великого. Уже в 1702 году посылает он своего посла к русской крепости на берегу озера Ямыш, но тот попадает в засаду к ойротам и погибает. И вот в 1715 году в месяце кузтоксан, то есть в конце лета, большое посольство хана Тауке во главе с Тахмурым-бием прибывает в Уфу. От имени русского царя уфимский наместник шлет ответное мирное послание. Но хана Тауке оно уже не застает в живых.
***
Хоть и не был Тауке-хан таким влиятельным, как его предшественники, и власть его не распространялись на все казахские земли, но в трудные годы распада и дробления казахских земель он сделал все, что мог. Немало сражений провел он, дав отпор агрессивным устремлениям властителей Бухары, Хивы и Коканда. Но самой главной его заслугой являлось постоянное сдерживание в союзе с киргизскими родами действий джунгарских контайчи... При нем был дан закономерный исторический толчок к сближению с Россией. И когда Азь-Тауке-хан ушел из жизни, его наследники уже по традиции продолжали вести ту же политику. Сменивший его дядя Каип немедленно дал ответ на письмо уфимского наместника, а вскоре направил послов к сибирскому губернатору князю Гагарину в Тобольск. Во главе посольства находились наиболее уважаемые люди Среднего жуза - Екеш-улы-бий и Бури-улы Байдаулет-аксакал, а в письме "белому царю" говорилось уже о практическом союзе: "Мы всей душой желаем быть с вами в вечной дружбе и согласии, а для совместных действий против джунгарского контайчи можем выделить немедленно отряд в двадцать или тридцать тысяч всадников..." Да, уже не отдельные мудрые люди, а весь народ понимал, что в борьбе со страшной угрозой с востока страна казахов могла найти реальную поддержку лишь со стороны России. В свою очередь, послы Каип-хана заверили губернатора, что те казахские родовые вожди и отдельные батыры, которые станут нападать на русские городки и караваны, будут караться смертью или передаваться для суда над ними в Тобольск. На пограничной линии должен был воцариться длительный и прочный мир. Такие же письма были посланы в Казань и Уфу. Князь Гагарин немедленно отправил послание казахского хана в Петербург. Сенат благосклонно отнесся к нему, одобрил его и лично царь Петр. Но, понимая, кто подталкивает джунгарских контайчи к столкновению с казахскими и на чью мельницу льется при этом вода, он призвал казахского хана к осторожности. В это же время российские посланники прощупывали почву у самого контайчи, намереваясь помешать назревающей провокации. "Киргиз-кайсацкая орда должна жить в дружбе не только с нами, но и избегать военных столкновений с дружественными или подчиненными нам державами", - таково было указание царя Петра... Но в том, что рано или поздно следует ждать неминуемого нападения из Джунгарии, никто не сомневался. Князь Гагарин направил к Каип-хану в Туркестан посольство во главе с боярским сыном Никитой Белоусовым. Задача его заключалась в ознакомлении со страной казахов, изучении их хозяйства и потребностей на случай предстоящей войны. Целый год пробыл Никита Белоусов при ханской ставке и в казахских кочевьях. В своих письмах настойчиво предлагал всячески поддерживать казахского хана в его противодействии джунгарскому контайчи. Исторически неотвратимое сближение с Россией вплоть до принятия российского подданства закономерно стало политикой Каип-хана и хана Абулхаира. И как бы в подтверждение правильности этой политики в 1717 году произошло кровавое столкновение в районе Аягуза - напротив Джунгарских ворот, когда передовая часть войск Сыбан Раптана напала на объединенное казахское войско. Все понимали, что это такая же разведка боем, которую перед большим нашествием обычно предпринимал Чингисхан, заповеди которого из века в век помнили его разноплеменные последователи... А в конце 1717 года по приказу царя Петра было снаряжено специальное полномочное посольство в Казахскую степь во главе с Борисом Брянцевым. Двадцать первого числа второго месяца кузтоксан, или в 1718 году по российскому исчислению, посольство вошло в пределы казахских владений, а пятого числа месяца кокек, соответствующего приблизительно русскому маю, произошла официальная встреча Брянцева с ханом Младшего жуза Абулхаиром. Получив от него военное сопровождение, посольство направилось в глубь степи и двадцать пятого числа месяца эказтоксан прибыла в Туркестан - ставку Каип-хана. Посольство убедилось в поистине неограниченных возможностях торговли и развитии отношений с Казахской степью. Здесь проходили пути в сказочные страны Азии, и прежде всего в Индию, которая манила впечатлительную душу Петра Великого. Широкий выход на традиционные азиатские рынки сразу делал Российскую империю великой европейской державой. Происходящие мирные смещения в ту или иную сторону отражались на многих втянувшихся в это движение странах и народах. Так или иначе, но казахскому народу и народам Средней Азии этот приход России - при всех ужасах и несправедливостях колониальной экспансии - помог выжить и остаться в истории. То, что посольство было отправлено и без всяких осложнений достигло Туркестана, показывает, как далеко зашли дружественные отношения России с казахскими ханствами. Ведь только накануне, за несколько месяцев перед этим, в соседней Хиве по приказу хана был коварно вырезан русский полутысячный отряд князя Давлет-Киздена-мурзы, или Александра Бековича Черкасского, как назывался он на русской военной службе. Однако вскоре после отбытия посольства Брянцева неизвестная рука устранила Каип-хана. До сих пор неясны обстоятельства его смерти, но по дальнейшим событиям становится очевидно, кому она была выгодна. Сменивший Каип хана безвольный и недалекий хан Булат погряз в межродовых спорах Среднего жуза. Другие жузы теперь даже номинально не подчинялись ему. Некому стало теперь говорить с Россией от имени всей страны казахов. А в Джунгарских воротах уже стояла готовая к бою семидесятитысячная боевая конница Сыбан Раптана с несколькими пушками, за спиной которой явственно вырисовывались на горизонте очертания китайского императорского дракона... Во много раз больше могла выставить Казахская степь смелых и отважных воинов, но кто соберет их вместе, кто поведет в битву за общие интересы? Как стадо своего пастуха, держались они своих родовых биев, аксакалов, батыров. А те, в свою очередь, не хотели никому подчиняться. Большая политика была вне их понимания. Не находилось уже среди многочисленных султанов человека, который бы осмелился претендовать на всеобщую власть. Родовых вождей устраивали слабовольные и послушные ханы собственных жузов. Эта была закономерная логика родового строя. А царское правительство с необычайной осторожностью и осмотрительностью относилось к центральноазиатским делам, предполагая, что рано или поздно ему придется налаживать отношения со всеми участниками назревающей трагедии. Одновременно с посольствами в Казахскую степь направлялись посольства и в Джунгарию. После неожиданной смерти Каип-хана оно заняло выжидательную позицию, надеясь извлечь как можно больше выгод из создавшегося положения.

***
Тактика волчьей стаи, готовящейся к охоте на оленей, всегда была присуща таким войнам, к которой готовился контайчи Сыбан Раптан. Общее руководство джунгарским войском взял на себя младший брат контайчи Шуно-Дабо-багадур. Вторжение должно было идти с востока двумя крыльями. Одно крыло - через горы Каратау и поймы рек Чу и Талас. Другое - в район реки Чирчик. Для этого джунгарское войско было разделено на семь частей, и каждая выполняла свое дело. Одни должны были пугать свою жертву, другие - гнать ее сторону приготовившейся засады, третьи - загнать до изнеможения, четвертые - впиться в горло... Семь десятитысячных отрядов контайчи, под общим командованием его брата Шуно-Дабо, заняли исходные позиции для нашествии на казахские земли у истоков рек и на склонах гор. Разрисованные драконами хвостатые знамена были воткнуты в землю возле каждой ставки. Первый тумен занял позицию на склонах Алатау, недалеко от озера Балхаш. Им командовал сын контайчи - Галден-Церен. Второй тумен сосредоточился между реками Коктал и Коктерек, севернее реки Или в межгорье Алтын-Эмеля и Койбына, и командовал им брат контайчи - Хорен-батыр. Третьим туменом, закрепившемся на восточном берегу реки Нарын, командовал семнадцатилетний внук контайчи Амурсама. Восемнадцатилетний сын Галден-ЦеренаСыбан-Доржи командовал четвертым туменом - у истоков реки Челек. На берегу Иссык-Куля, в междуречье Аксу и Койсу, водрузил свое знамя второй сын Галден-Церена - Лама-Доржи, командующий пятым туменом. При впадении реки Большая Кебень в Чу расположился шестой тумен под командованием нойона Дода-Доржи из рода меркит. Седьмым туменом командовал сам контайчи Сыбан Раптан, и главное знамя Джунгарии развевалось над его золоченым шатром у стен города Кульджа... И время для нашествия джунгарский контайчи выбрал самое удобное - весну. Он хорошо знал, что в это время казахские скотоводы проводят кастрацию коней-двухлеток, и половина табунов в течение двух недель не в состоянии передвигаться на большие расстояния. Трудно двигаться в это время и овечьим отарам с только что родившимся молодняком. К тому же весной вздуваются при половодье многочисленные степные реки, которые не могут служить серьезной преградой для боевой конницы, но препятствуют перегону мирных стад. Был первый теплый весенний день. И так же, как овцы, коровы, собаки и другие животные накануне землетрясения, чувствовали себя в этот день люди в степи. Тяжкое предчувствие вселенской беды навалилось на степь. Ветер со стороны гор Алатау приносил пряные запахи распустившихся раньше времени цветов. И еще, казалось, пахло в степи свежей кровью... А тут еще в один день распространился по степи слух о чудовищном убийстве в Туркестане. Что-то страшное предвещало оно... Из рода алтын-хан, древнего и почтенного, была Нурбике, одна из жен хана Тауке. Когда-то давно она с двухлетним сыном Аблаем поехала погостить к далеким родичам и там умерла. "Мы потеряли единственную дочь, - писали родители хану в Туркестан. - Иссяк светлый ручеек, утоляющий нашу жажду, погасла единственная лучинка, освещавшая нам путь во мраке жизни. Но пусть хоть будет утешением нам на старости лет ее семя, пусть сын твой Аблай останется с нами до своего совершеннолетия. У тебя есть другие дети, а мы будем беречь его как зеницу собственного ока. Когда же он подрастет, то сам найдет дорогу к отчему дому!.." Тауке-хан не стал их обижать и согласился оставить им на воспитание двухлетнего Аблая. Да, видно, чрезмерная любовь, хуже благоразумной ненависти. Когда через пятнадцать лет султан Аблай появился в доме отца, Тауке-хан невольно вздрогнул. Сын его был смугл, скуласт, с большими, навыкате, овечьими глазами, в которых явственно читалось что-то нечеловеческое. Они не мигали и смотрели тускло, как у мертвого. Словно могильным тленом повеяло на отца. Он вспомнил, что, по рассказам, у Шагай-хана был такой же странный взгляд... Однако хан Тауке не придал значения своим впечатлениям и вскоре женил сына на пятнадцатилетней красавице Зерен - младшей дочери своего старого друга - влиятельного киргизского манапа Тиеса. Он выделил сыну несметные табуны лошадей, поставил неподалеку от себя белоснежную юрту с целым аулом челяди. Через год красавица Зерен родила двух великолепных сыновей-близнецов. Им дали имена Валий и Балхи. И в день пира по случаю рождения внуков хан Тауке стал свидетелем непонятной жестокости сына. Любой казахкочевник способен без ненужных волнений зарезать овцу или заколоть кобылу к празднику. Но никто не напрашивается на это из любви к убийству. Тем более ханский сын, которому вообще не к лицу заниматься этим. Но сын его Аблай сам напросился. Он чуть ли не силой отобрал нож у туленгута и самолично порезал неисчислимое количество скота. Кровь текла у него с обеих рук, а тусклые глаза разгорелись и пылали каким-то мучительным пламенем. Люди с ужасом смотрели на него, а старики шептали молитвы. Поначалу хан Тауке отнес эту особенность сына к наследственным достоинствам чингизидов, для которых кровь человеческая была дешевле воды. Но нет, самые жестокие из них были просто равнодушны к проливаемой крови и не находили в этом сладостного удовлетворения. Одни любят песни, другие охоту, третьи женщин, а вот такие - проливать кровь... "Почему он такой, - размышлял наедине сам с собой Тауке-хан. - А может быть, алтынханцы попросту подсунули мне вместо моего сына этого кровожадного юношу? Или это наказание божье за мои грехи?.." Потом несчастный хан вспомнил рассказы о кукушках, которые подкладывают свои яйца в чужие гнезда, и решил, что природа наказала и его каким-то своим, неведомым ему путем. До самой своей смерти он боялся оставлять Аблая с другими своими детьми и, хоть вынужден был допускать его во дворец, всегда беспокоился о том, чтобы тот не оставался на ночь. Но мудрый Азь-Тауке не знал, что именно потомкам этого кровожадного сына будет суждено прославить его род. Внук этого Аблая, сын Валия, Абулмансур в восемнадцатилетнем возрасте в одном из боев с джунгарами повел казахские войска с кличем: "Аблай!" - и ему присвоили имя кровожадного деда. Он стал впоследствии легендарным ханом Аблаем. Это произошло спустя почти шестьдесят лет, а пока собственный сын хана Азь-Тауке славился одной лишь жестокостью... После смерти отца он не преминул оправдать все его опасения. Спасаясь от этого чудовища, один из его братьев бежал в Сайрам, другие - в Ташкент, третьи - куда глаза глядят. Если в доме угнездилась змея, кто может там оставаться спокойным? Туркестан почти обезлюдел. Опасаясь Аблая, хан Булат перенес свою ставку в северные роды Среднего жуза, и в бывшей столице ханства никого не осталось. Большинство домов стояли пустыми, и караваны стороной обходили город, где жило это чудовище. "Кровавым Аблаем" называли его даже самые близкие к нему люди. Одним из таких людей, оставшихся еще Туркестане, был хаким города, всеми уважаемый Кудайберды-багадур. В эту ночь телохранители Аблая - специально подобранные им в различных зинданах преступники - прокрались вместе со своим хозяином во дворец почтенного хакима, чтобы зарезать его. Но его и след простыл. Какая-то добрая душа предупредила хакима о готовящемся убийстве, и он накануне вечером бежал в Сайрам. Во дворце осталась лишь Сулу-айым-бике - жена хакима с грудным ребенком. Древние степные предания почти не упоминают о случаях убийства женщин с детьми даже в отмеску врагу. На этот же раз произошло неслыханное. Пришедшие наутро к своей госпоже слуги увидели лишь мелко изрубленные тела матери и младенца. По всему дворцу валялись части их тел. В народе говорили шепотом, что кровь выступила в это утро на камнях мавзолея святого Ходжи Ахмеда Яссави... А султан Аблай утром, напившись чаю, с просветленными глазами прошел во дворец хакима, делая вид, что ничего не знает о происшедшем. Приказав никого не пускать во дворец, он уселся на место правителя, подогнув ноги и размазывая левой рукой по ворсистому ковру еще не смытую кровь. - С сегодняшнего дня я здесь хан и бог! - сказал он угрюмо. - Да, ты наш хан и бог! - зашумели со всех сторон его сообщники и телохранители. - А вы... вы - мои верные нукеры! - Да, мы твои верные нукеры... Посылай нас хоть с иблисами сражаться, мы пойдем за тобой, наш повелитель-хан!.. - А если я захочу вас умертвить? - Скажешь: умрите, и мы умрем, наш повелитель-хан! - Тогда слушайте мое первое ханское распоряжение! - Слушаем и повинуемся, наш великий хан! - Сегодня состоится великий пир... - Аблай улыбнулся, и в глазах его зажглось поистине дьявольское пламя. - Но какой пир для нас без запаха вражьей крови. Подлый Кудайберды-багадур не захотел остаться с нами, поэтому мы приправим свой сегодняшний обед кровью его людей!.. - Смерть им! - завопили, завизжали палачи. Но не состоялось кровавое пиршество в этот день. Ибо дверь распахнулась от мощного пинка, и во дворец ворвался огромный батыр с четырьмя повисшими на нем охранниками: - Враг идет, султан Аблай!.. Ни один мускул не дрогнул в лице кровавого Аблая. - Какой враг? - спросил он равнодушным голосом. - Контайчи Сыбан Раптан ... С семи сторон - с семьюдесятью тысячами воинов!..

***
- Многовато... - Аблай притворно вздохнул и развел руками. - А у меня всего-то семьдесят нукеров. Что я могу с ними сделать против славного Сыбан Раптана? - Но во все времена десять тысяч всадников выставлял в один день славный Туркестан! - закричал батыр. - Нет у нас людей, - сказал Аблай и осклабился. Не осталось... О-о, скоро много крови прольется на земле. Мало останется живых людей!.. Много крови прольется... Много!.. Батыр Кара-Керей Кабанбай из рода найман с изумлением смотрел на султана Аблая. Губы у того вспыхнули, почернели, и большой рот казался в крови. Глаза султана горели огнем безумия. Рука знаменитого батыра невольно сжала рукоять сабли, чтобы одним-единственным движением снести голову этому вурдалаку. Но он вспомнил о скачущих через степь полчищах джунгарских контайчи, о дыме над аулами - и опустил руку. Этот страшный человек, сидящий перед ним, все же из рода тюре-чингизидов, а именно тюре должны, по правилам, возглавить отпор врагу. На то им и почет из века в век... - Как же вы, султан, думаете защищать славный город Туркестан? - вскричал Кабанбай-батыр. - А кто сказал тебе, что я собираюсь защищать эту груду опустевших развалин?.. Ты же сам говоришь, батыр, что у контайчи семь туменов войска... - Что же вы думаете предпринять? - Уйду куда-нибудь с верными людьми. Пусть подлый народ сам защищает себя!.. Батыр, который не принадлежал к главенствующей касте тюре и не имел права распоряжаться в Туркестане, схватился за голову руками... Да, вот таким тюре всегда было наплевать на других людей. Сколько раз приходилось расплачиваться простонародью за слепую веру в тюре! Нет, не тюре спасут город и страну. В каждом ауле есть храбрые молодцы из народа, есть неродовитые батыры. Да и простые пастухи становятся львами, когда выходят на защиту своего кочевья!.. Надо немедленно бить тревогу по всей степи и прежде всего послать гонцов в другие жузы, оповестить Абулхаира, Самеке-хана... Аблай медленно встал с подушек, выпрямился во весь свой рост. - Кому же вы оставляете город? - спросил батыр. - Сыну своему Валию... В голосе Аблая появились усталость и безразличие. Глаза потускнели и приняли сонное выражение, как у наевшейся мертвечины гиены. - Защиту города поручаю моему внуку Абулмансуру! - и пошел к выходу. С изумлением посмотрел ему вслед батыр. Ханскому внуку Абулмансуру едва исполнилось четырнадцать лет...
***
..Кабанбай батыр с несколькими джигитами ехал через степь, когда до него дошла весть о нашествии. Ближе всего из крупных казахских городов был Туркестан, и он поскакал сюда со своими джигитами, загоняя подменных лошадей. Не думал и не гадал он, что город находится в таком положении и что даже некому возглавить его защиту... Кабанбай-батыр поскакал в сторону майдана - большой площади перед мавзолеем Ходжи Ахмеда Яссави. Там обычно собирался народ, объявлялись ханские указы, стояли виселицы для приговоренных к смерти... Оказалось, что и без него, непонятно как, народ уже все знал о надвигающейся беде. Трех коней загнал батыр, чтобы сообщить эту весть, и никто не мог определить его. Таково уж, очевидно, народное чутье. Об этом и подумал батыр Кабанбай увидев молча стоящих горожан. И еще удивился он великий многолюдности Туркестана. Это только поначалу казалось, что город вымер. Едва услышав о нашествии врага, они все пришли сюда, люди города: из ближайших плавней, из степных аулов, из пригородов и других близлежащих городков, где спасались от гнусностей султана Аблая и его палачей. Все были здесь, пришли даже старики и старухи, женщины и дети. Могущие держать в руках оружие сидели на конях с копьями, дубинками и старинными секирами. Много было и пеших мужчин с простыми рогатками. Многочисленные дервиши, ученые мюриды, ученики и мелкие духовные прислужники тоже вооружились длинными ножами, не полагаясь на одну лишь божью помощь. Весь тридцатитысячный Туркестан стоял здесь. - Где же хаким Кудайберды-багадур? - спросил батыр Кабанбай, подъехав, у аксакала, стоящего впереди толпы перед мечетью. - Убежал! - От джунгар? - Нет, от брата своего, жаждущего человечьей крови... Кабанбай-батыр обернулся в сторону только что оставленного им дворца хакима: - А где же Аблай? - Уже ускакал! Кабанбай-батыр опустил голову, раздумывая, как ему поступить. До него долетели из толпы обрывки разговоров: - Говорят, питающийся кровью Аблай оставил за себя султана Валия, своего сына... - Лишь молиться умеет Валий, а не драться с шуршутами! - Да били мы этих шуршутов и не раз! - Теперь их семь туменов идет на нас. Семь огнедышащих гор, закрытых кровавыми тучами... - Шуршутов - неисчислимое множество. Видно, конец пришел славный стране казахов...

***
Шуршуты - насмешливое название китайских вояк, не раз являвшихся завоевателями в эти края. Всякий раз им приходилось потом бежать отсюда. Теперь и джунгар называли в народе шуршутами, понимая, кто сзади подталкивает джунгарского контайчи. Кабанбай-батыр бросил поводья коня одному из своих джигитов, твердым шагом взошел на возвышение перед мечетью. - О народ мой! - Он широко раскинул обе руки, словно стремясь обнять ими всю площадь, всю степь до самого горизонта. - Не из вашего я края, но к одному корню принадлежим мы все, большие и малые, рыжие и черные, кочующие и пашущие землю. Я - батыр Кабанбай из рода кара-керей, слышали ли вы обо мне?.. - Слышали... Знаем тебя, славный Кабанбай-батыр! - Веди нас на проклятых шуршутов! - Слава батыру Кабанбаю! Кабанбай батыр резко опустил правую руку. - Страшная, невиданная опасность надвигается на нас. Ветер войны задул с Востока. Никогда этот вечер не приносил радости в наши города и аулы. Контайчи лишь слуга императора шуршутов и идет к нам, чтобы стереть с лица земли страну казахов. В единении и стойкости наша сила. Но для того, чтобы с успехом обороняться от такого страшного врага, следует иметь вождя. Меня ждут в другом месте, ибо семью огненными головами выполз в нашу степь шуршутский дракон. Но я от всей души рекомендую вам воина, которого видел уже в бою. Не смотрите, что он не из знатного рода и молод. Знатность подлинного воина проверяется в бою, а молодость - залог успеха! В едином порыве закричал весь майдан: - Скажи нам его имя, батыр! - Мы слушаем тебя, Кабанбай-батыр! Кабанбай-батыр поднял руку и указал на громадного батыра, стоящего в стороне от толпы: - Вот он - Елчибек, которого вы сами прозвали когда-то "Бала-палуан"!.. Да, его знали в городе, хоть он только наезжал сюда время от времени из Чирчика. Елчибек-батыр был похож на молодого барса - высокий, подтянутый, перепоясанный широким ремнем. С пятнадцати лет принимал он участие во всех состязаниях и всегда оказывался первым среди джигитов. За это и получил он свое прозвище "Мальчик-богатырь". Хоть было ему немногим больше двадцати, он уже несколько раз участвовал в сражениях с джунгарами и получил звание сотника. Все понимали, что только незнатнное происхождение помешало стать ему темником в ханском войске. Из уст в уста передавались рассказы о том, как он с двумя сотнями джигитов разгромил полутысячный отряд, состоящих из джунгар и хунхузов, отобрав у них всю захваченную в мирных аулах добычу...
***
- Веди нас, Елчибек-батыр! - Спасибо тебе за добрый совет, батыр Кабанбай!... Елчибек-батыр вышел вперед и молча поклонился народу. Ничего нельзя было прочесть на его суровом лице воина. Все понимали, какая нелегкая задача - защищать этот брошенный всеми начальниками город от грозного джунгарского контайчи. Защищать без регулярного войска, без необходимых боеприпасов и без надежды на чью-либо помощь. В глубине майдана послышались крики: - Эй, дорогу!.. - Освободите дорогу султану Валию, нашему защитнику!.. - Сюда, мой султан!.. На возвышение поднялся человек лет тридцати, с очень бледным лицом, на котором выделялись черные усы вразлет. На нем были парчовая шуба и соболья выскоая шапка. Умные темные глаза обежали толпу, рука с книгой в черном переплете слегка дрожала. - Жители города Туркестана! - начал он тихо, и площадь сразу замолкла. - Отец оставил меня с четырнадцатилетним сыном Абулмансуром, чтобы мы руководили защитой города. Но все вы занете, что я никогда еще не держал пики в руках. У меня другая страсть - наука. С великой радостью услышал я слова славного батыра Кабанбая о том, чтобы мой друг Елчибекоглан возглавил ополчение в этот трудный час. По мере своих скромных сил обещаю быть ему верным помощником... И султан Валий, известный своей ученостью, протянул руку простому джигиту, с которым он давно дружил. Гром приветствий прокатился по площади. И лишь на правой стороне от возвышения, где стояли знатные и богатые люди, кто-то недовольно крикнул: - Не к лицу тюре уступать власть какому-то безродному палуану!.. - Когда шуршуты поднимут на пику твою отделенную от тела глупую голову, то крикнешь тогда славу всем тюре, бросившим нас на произвол судьбы! - насмешливо ответили ему из толпы. - Те, кто хочет и может сражаться с врагом, останьтесь. Остальные уйдите с майдана! - громким властным голосом приказал Елчибек-батыр, и люди, теснясь, начали разделяться на воинов и тех, кто при обороне должен играть вспомогательную роль. Ибо не нашлось ни одного простого человека в городе Туркестане, кто бежал бы из него в минуту опасности. На следующее утро славный батыр Кабанбай уезжал со своими джигитами из Туркестана. Когда он подошел к коновязи, его слегка тронули за рукав. Он обернулся и увидел стройную девушку с длинными светлыми косами. Ее нельзя было назвать красивой, но что-то необыкновенно милое было в тонком носике и диковатых карих глазах. Ей очень шла каратауская соболья шапочка, оттеняющая высокий чистый лоб. - Дайте я провожу вас по традиции, наш батыр! - сказала она и смело взялась за повод знаменитого боевого коня по кличке Кок-Даул - "Синяя Буря". Он и впрямь был с синеватым отливом, этот воспетый в сотнях песен конь, и, казалось, ударом одного лишь тяжелого копыта мог превратить девушку в прах. Но конь спокойно дался ей в руки, и это поразило батыра. - Прими повод, батыр Кабанбай! - сказала девушка. Батыр принял у нее повод, и она придержала ему стремя, когда он садился в седло. - Как зовут, тебя, девушка? - спросил он, прямо посмотрев ей в глаза. - Меня зовут Гаухар, что значит "жемчужина". Я сестра Малайсары-батыра из рода басентиин. - Она протянула батыру узкую белую руку. - Пусть будет удачен ваш путь... Да сохранит вас Бог в битвах. И пусть... пусть поможет он нам встретиться вновь!... - Да исполнится наше желание, Гаухар! - серьезно сказал Кабанбай-батыр и пришпорил коня. Вихрем вынеслись боевые кони из Туркестана, прогрохотали тяжелыми копытами по деревянному мосту через ров. Только на пригорке батыр Кабанбай оглянулся. Маленькая фигурка все стояла у хорошо видной отсюда дворцовой коновязи. Вот она подняла руку с белым платком. Батыр поднял свою в тяжелой черной кольчуге. - До встречи, Гаухар! Жемчужина! - закричал он что было силы, но ветер подхватил его слова и унес куда-то в степь. А Гаухар все стояла и смотрела в пустую степь...

***
В три-четыре дня узнала вся страна казахов - от Семиречья и Алтая до Жаика и Есиля - о страшном нашествии. Но что могла она сделать, не имея единого и постоянного войска! Как нож в масло вошли семь голов джунгарского дракона в тело страны. Пылали застигнутые врасплох города и аулы Семиречья, Прибалхашья, Туркестана. Вороны беспрепятственно клевали трупы на пепелищах. С тех пор и пошла страшная поговорка о размокшей от людской крови земле... Лишь немногие аулы казахов и киргизов спаслись тем, что, покинув основной скот, успели уйти высоко в горы, куда не смогла добраться джунгарская конница. А основную массу населения постигла страшная судьба. Молодых женщин джунгары угоняли в свои стойбища, привязывая их попарно косами друг к другу, чтобы не убежали. Всех способных держать оружие убивали на месте, а стариков, старух и беспомощных детей загоняли бичами в безводные места, где они погибали от жажды. При налете на аул расправа начиналась с того, что джунгары с диким хохотом поднимали на пики всех детей до семилетнего возраста. Потом начиналось поголовное насилие на глазах у родственников. Родители рвали на себе волосы, сходили с ума, и только это спасало их самих, ибо единственные люди, которых не убивали солдаты контайчи, были сумасшедшие. Их, отмеченных Богом, нельзя было трогать, по древней монгольской традиции. Тысячами бродили по степи эти сумасшедшие, и, казалось, вся она наполнилась дикими воплями и стонами... За месяц, пройдя древним методом облавы половину степи, отряды контайчи вышли к северотуркестанским городам. Что могли поделать плохо вооруженные и оставшиеся без единого руководства защитники? Сделанные по китайским чертежам стенобитные машины крушили одряхлевшие стены, а когда это не помогло, вступали ход пушки. Нескончаемыми вереницами, словно отставшие от своих стай перелетные птицы, тянулись через степь караваны беглецов. Чудом уцелевшие люди бежали из Семиречья, от берегов Чу и Таласа, с подножья гор Казыкурт, Караспан и Каратау куда глаза глядят. Северотуркестанцы, отбившись от наседавшей конницы контайчи, уходили к верховьям Сейхундарьи и к Аралу; беженцы Большого и Среднего жузов, огибая город Сауран и через поймы озера Алакуль, - в сторону Ферганы, Андижана и Самарканда, а беженцы Младшего жуза - к Хиве и Бухаре. В знаменитой поэме "Калкаман-Мамыр" описывается трагическая любовь юноши Калкамана и девушки Мамыр из рода тобыкты. Престарелый предводитель аргынов - девяностопятилетний Анет, прадед, справедливейший наставник и судья Среднего жуза, обвиняет юного батыра Калкамана в том, что тот полюбил красавицу Мамыр, приходящуюся ему родственницей. Калкаману предстоит, по приговору справедливого Анета, промчаться на своем скакуне сквозь строй лучников, которые будут пускать в него смертоносные стрелы. Если ни одна стрела не заденет его, - значит, он невиновен и оправдан. Иначе говоря, ни один из мужчин рода не считает его виновным. Жизнь и смерть его в руках людей... Калкаман мчится через строй лучников, тучи стрел выпускаются в его сторону, но ни одна не коснулась его. Однако, обиженный приговором Анета-баба, лихой батыр Калкаман, не сбавляя шага своего коня, уносится в далекое Семиречье. Род тобыкты готовит самых лучших скакунов, чтобы отправиться за своим батыром, и в этот год как раз происходит нашествие джунгарского контайчи. Песня-хроника повествует об этом в следующих выражениях:
В том же неудачном году Случилось сражение с джунгарами... Сыбан Раптан, искусный в военном деле, Был их военачальником. Стеной стояли казахи и джунгары,
Проверяя, сколько трусов в каждом войске, Пятеро сыновей Анета-прадеда погибли от стрел. И дрогнули казахи... Троих из каждой пятерки Потеряли они в этой страшной сече! И тогда побежали они в Сары-Арку, Оставив прибрежные тучные пастбища... Так и остался не разысканным своими родичами Калкаман, Ибо поздно было его искать. И остался на пути бегства старый Анет-баба, Умирать остался, брошенный на голых холмах!..

В поэме "Калкаман-Мамыр" поется о том, что джунгары уничтожили три пятых казахского населения, и это близко к истине. Такой катастрофы не переживал еще казахский народ. Даже Джучи в своих знаменитых походах в Сары-Арку и пойму Сейхундарьи смог уничтожить только треть местного кочевого населения. Дело в том, что Джучи нуждался в воинахсоюзниках для своих войн, а джунгарские контайчи, теснимые манчжуро-китайскими войсками, нуждались лишь в пастбищах и скоте. В этом всегда состоял весь ужас шуршутских нашествий с Востока на земли Казахстана и Средней Азии. Китайские чиновники загодя подсчитали, что казахов было около двух миллионов. Это значит, что свыше миллиона людей было уничтожено при джунгарском нашествии. Если уж знатного Анета-баба оставили умирать одного в степи, то что говорить о простых, незнатных людях! До сих пор находят в степи скопища человеческих скелетов на путях бегства. Оставшиеся без скота кочевники были обречены. Они ели траву, пили весенний березовый сок, искали степные грибы и в конце концов собирались вместе у какого-нибудь холма и вместе умирали. Так началась эта четвертьвековая народная трагедия, получившая в народе название "Актабан шубырынды, Алкаколь сулама", то есть: "Время, когда весь народ со стершимися от бегства подошвами лежит, о бессиленный, вокруг озера скорби". Именно в эти годы родилась великая неутешная в своей человеческой горести песня "Елим-ай" - "О мой многострадальный народ":
Караваны горя спускаются с гор Каратау, И возле каждого каравана уныло плетется Сиротинушка-верблюжонок. О, как тяжко лишиться родины, Крупные слезы мешают смотреть на мир... О, что за время пришло - время страданий! Птица счастья покинула нашу горькую степь. Люди бегут из родных мест, как развеянные бурей птицы, Холоднее лютых буранов зимних оставляемый ими белый след.
О, что за время пришло - время скорби великой! И нет просвета в безбрежности времен... Как одинокое дерево, оставшееся от родного леса, Купаю свои ветви в озере горьких слез. О, как тверда черная земля, когда спишь на ней голым телом! Откуда этот безбрежный поток горя и страданий? Тяжко ступать ногам по этой земле... Где ж наши быстрые кони, о господи?! О, что за время пришло - время разлуки, Дети на земле остались без родителей, Ничего нет тяжелее прощания, Когда не знаешь, встретишься ли вновь!..
Широкой волной катилось через степь семиглавое джунгарское войско. И так же, как волна в океане, завертелось, закружилось оно вокруг Туркестана, словно нарвавшись на каменный утес. Несколько дней оборонялся город. По нескольку раз на дню посылал остервеневший контайчи свою конницу на штурм невысокого земляного вала, опоясывавшего в те времена Туркестан. С диким воем летела на штурм конная лава и всякий раз откатывалась, наткнувшись на яростное сопротивление горожан. За день до прихода джунгар были отправлены из города семьи защитников, и каждый день задержки контайчи под стенами города отдалял погоню за ними... Накануне падения города началась жестокая песчаная буря. Все колодцы города засыпал песок. В двух шагах ничего не было видно. И, пользуясь этим, вырвалась и ушла в степь небольшая группа всадников во главе с Елчибек-батыром. На следующий день солнце светило ярче обычного. Так всегда бывает после бури. Ворвавшиеся в город солдаты контайчи увидели только мертвых - в домах и на стенах. Разъяренный Сыбан Раптан приказал стереть город с лица земли. И с городом поступили точно так, как за пятьсот лет до этого поступил с ним рыжебородый пращур контайчи. Много дней еще курился прах над мертвым Туркестаном.
II

"Как могла случится с нами такая беда? Куда делось наше могущество, которое было двести лет назад?" Кто ответит на этот вопрос?.. Большой открытый лоб известного всей степи мудреца и поэта Бухара-жырау прорезала морщина сомнения. Его бородка клинышком то и дело поворачивалась в сторону сидящего пониже юноши лет четырнадцати-пятнадцати. Возраст юноши можно было определить лишь по бледному лицу, которое не знало бритвенного лезвия. Плечи у него были широкие, мужские, да и рост, пожалуй, вровень с крупом породистого текинского коня. Обращали на себя внимание глаза - большие, серые, немигающие. Во всем облике, в движениях юноши было что-то горделивое, не присущее простым скотоводам. Он явно не родился в такой черной лачуге, где сидели они. Уж глаза поэта ничто не обманет... Вместе с ханом Младшего жуза Абулхаиром вещий певец Бухар-жырау попал в эту дымную черную юрту пастухов совершенно случайно. Во время одного похода против джунгар хан, пригласив Бухара-жырау, решил сам идти в разведку. Оба прекрасные наездники, они оторвались от ханских джигитов, два дня искали дорогу в солончаках, пока не наткнулись на чабанское стойбище в тугаях Сейхундарьи, как раз на границе с Большим жузом. Абулхаир, высокий, статный мужчина лет тридцати, со строгим, красиво очерченным лицом и ухоженными черными усами, так и не посмотрел ни разу в сторону чабанов... Их было всего двое пастухов в этой юрте. Второй - сутуловатый пожилой великан, с окладистой бородой и задубевшим от солнца и ветра лицом, явно был простолюдином. Бухар-жырау все время думал о том, что могло свести этого юношу из знатной семьи и простого раба. Зоркий взгляд поэта давно уже заметил рабскую метку на руке великана... Поэт не ошибся. Сероглазый юноша был сыном правителя Туркестана Валиясултана, а великан Ораз - его рабом. Во время осады Туркестана оба они попали в плен. Четырнадцатилетний сын султана Абулмансур, на которого его дед АблайКровопийца оставил Туркестан, чтобы не вышло худшей беды, скрыл свое происхождение, и их, скованных одной цепью, привезли для продажи на невольничий рынок в Хиву. Оттуда они бежали вместе и, благодаря ловкости и опытности старого раба, сумели скрыться в кочевьях у Сейхундарьи. Уже второй месяц поджидая удобного случая, чтобы добраться до султанских родственников, они выдавали себя за простых чабанов и пасли верблюдов, принадлежащих бию Большого жуза Толе. Поведение обоих выдавало их с головой. Младший, по существу еще мальчик, сидел неподвижно, а старик хлопотал по хозяйству. Даже приезд столь знатных гостей не смутил юношу. Бухар-жырау, как простолюдин, тоже оставил своего хозяина-хана и вышел вслед за старым рабом якобы с целью помочь ему. Потом они вернулись вместе, принесли в миске шубат и казан с мясом молодого барашка. Все четверо сели за еду. Абулмансур сообщил гостям о том, что давно уже пасет верблюдов, и сразу же перевел разговор на другое. Уже дважды его немигающий взгляд сталкивался со взглядом проницательного жырау. И Бухаржырау понял, что юноша обо всем догадался. Да, так оно и было: когда они выходили вместе из юрты, раб Ораз, узнав в своем общительном госте знаменитого народного певца, рассказал ему про все. Юный султан был обязан жизнью своему верному рабу. Сейчас жырау стало почемуто тревожно за судьбу этого старого человека. Слишком уж необычный взгляд был у юноши... Молодой султан вдруг показал на сидящего у самого входа в юрту Ораза: - Он мне почти отец, этот человек. Не будь его, я не остался бы в живых! Так искренне это было сказано, что даже многоопытный жырау поверил в добрые чувства юноши. - Знаю! Он кивнул головой и в тот же миг понял, что невольно обрек раба на смерть. Ему ведь приходилось уже видеть этот немигающий взгляд чингизидов. Знал он и Аблая-Кровопийцу. Как же он мог поддаться на удочку этого юнца! А Абулмансур задумчиво посмотрел на ничего не подозревающего старика у входа и отвернулся. Нужно было спасать положение, и жырау тронул рукав рванного халата, наброшенного на плечи Абулмансура: - Да, мой мальчик, раб рассказал мне обо всех ваших мытарствах и муках в плену. Иметь такого верного человека - большое счастье в наши дни. Такие люди верны и в горе и в радости, что встречается еще реже!.. Вещий жырау говорил и с каждым словом все больше убеждался, что это напрасно и участь бедного раба решена. Юный табунщик смотрел прямо в лицо своими немигающими глазами. По спине у жырау невольно пробежал холодок. "Какие все-таки у него глаза: как у змеи! - подумал он. Так же блестят и то же бесстрастие. Откуда это? Наверное, от вампира-деда, которого не называют иначе, как Аблай-Кровопийца. И конечно же не преминет он ужалить этого доброго человека, спасшего ему жизнь. Одна из мудростей чингизидов в том, чтобы не оставлять в живых свидетелей собственного позора или бесславия, а то и просто людей, много знающих о них. О боже, как спасти несчастного человека?.." Его раздумья прервал хан Абулхаир. Он-то задал этот вопрос, который никому не давал покоя в степи: - Как же случилось, мой жырау, что докатились мы до такой беды? Почему, словно сайгаки, побежали наши племена и роды перед джунгарами? Где наша былая сила?.. Нелегкий был этот вопрос, и жырау только угрюмо покачал головой. Но хан Абулхаир не отставал: - Тебя называют хранителем нашего прошлого, жырау. Слава о твоей мудрости идет по всей степи. Скажи же, почему все это происходит? Неужели после Касым-хана не родилось в нашем народе ни одного человека, который мог бы предвидеть такую беду и заставил бы людей подготовиться к отпору врагу!.. - Почему же, были такие люди!.. - Бухар-жырау махнул рукой. - Но одно дело - желание, другое - умение управлять людьми в степи. Кочевники мы, и всякий, коль не по нраву ему что-нибудь садится на коня и едет на все четыре стороны. Сам Касым-хан не смог до конца справиться со своеволием родовых старшин. Разве не погиб от рук тех же ногайлинских биев, которых хотел сплотить в одно ханство? И туркестанские города, за которые воевал он всю жизнь, разве не переходили потом из рук в руки? Пока сам народ не поймет, что в единстве его спасение, никому не под силу справиться с этим делом!.. - Так ли это?! Сам хан Абулхаир, не обращавший до сих пор внимания на хозяев юрты, с удивлением обернулся. Этот вопрос тихим, то твердым голосом задал юноша-табунщик. И тогда, чтобы отвлечь от него внимание, быстро заговорил жырау: - Да, это так. И в доказательство, если позволит мой хан, я расскажу вам историю Хакназара, который пошел дорогой своего отца Касыма, но споткнулся и погиб в самом конце пути... - Да, конечно, поведай нам про это, жырау! - сказал Абулхаир, отворачиваясь от странного юноши-табунщика, осмелившегося говорить на равных с благородными гостями. - Тогда слушайте! Бухар-жырау опустил руки на колено, смежил веки и замер, словно пытаясь увидеть что-то сквозь толщу лет. И когда он начал говорить, то сразу раздвинулись прокопченные стены бедной чабанской юрты, и все присутствующие тоже увидели живые, зримые образы минувшего... - Что в этом бренном мире горше раскаяния? Смерти подобно, когда, упустив превосходящей силе противника, ты изведаешь горечь поражения. Невыносимо это чувство для сердца, - начал Бухаржырау. - Но еще горше, еще невыносимей, когда, ослепленный сознанием собственного могущества, ты поддаешься презренному великодушию и возвращаешь свободу врагу. А враг этот, облагодетельствованный тобой, вонзает тебе в спину нож, и тогда ты плачешь не от боли, а от позора за недостойное мягкосердие!.. Ни шутки и прибаутки, ни звонкий молодой смех, которым наполнена была до краев огромная двенадцатикрылая юрта, не могли рассеять мрачные мысли хана Хакназара. Самые красивые девушки и самые лихие и веселые джигиты собрались у него. Это всегда помогало в таких случаях, словно пропитывая все вокруг вечной, быстро забывающей горе юностью. Но на этот раз рана оказались слишком глубокой. Он хмуро молчал, лишь порою рассеянно смотрел на огромный кувшин выше человеческого роста, где на древнетюркском языке было написано:

Этот кувшин должен наполниться золотом. Или чистым звонким серебром. Или сладким густым вином. Если не ими, то горькими человеческими слезами.
Хан оставался нем даже к милому щебетанию своей будущей свояченицы, всеми избалованной красавицы Акбалы, которая, нежно навалившись на его правое колено, нашептывала ему прямо в ухо безобидные колкости. - О мой царствующий зять! - С малиновым смехом, она больно ущипнула его за бедро сквозь расшитые золотом бархатные штаны. - Хоть улыбнулись бы, великий хан, хоть пару слов подарили бы нам. А то собрали гостей и сидите подобно Кульмес-хану, который за всю жизнь ни разу не улыбнулся людям! Шаловливая родственница, по всем степным законам, имеет на это право, но он должен ответить в том же духе, чтобы не испортить проходящие сейчас свадебные торжества. И он тоже легонько притянул к себе за талию свояченицу. Но в глазах его стояла ночь, а в груди словно были насыпаны красные жаркие угли. Мысли неумолимо возвращались к тому известию, которое привез гонец-шабарман. Времени, равного одной кобыльей дойке, еще не пришло с тех пор... Снова где-то под ухом звонко засмеялась неугомонная Акбала, подергала его за рукав: - Про вас говорили, что вы бесстрашнее тигра в бою, а испугались девушек Сарайчика Не бойтесь, мы не питаемся мрачными властителями! И тут только хан Хакназар вспомнил, где сейчас находится и как должен себя вести... Да, он в Сарайчике!
***
На руинах Золотой Орды поднялись три ханства: Казанское, Крымское и Астраханское. А великий Сарай на Едиле, куда сходились торговые дороги, куда со всех сторон земли шли караваны с неслыханными богатствами и откуда полмира ждало ханского приказа, погиб. Вместо него теперь Сарайчик - небольшой городок на берегу Жаика. Запущенными выглядят белокаменные караван-сараи, поблекли и потрескались голубые купола мечетей и дворцов, где обитают сейчас астраханские и ногайлинские бии и мурзы. В крепостях вокруг города осели стены, обвалились башни. И все же жизнь не замерла здесь. По-прежнему идут через город караваны, полнятся верующими мечети и блестят при солнце и луне золоченые полумесяцы. Чего же не хватает этому городу, чтобы вернуть себе былую мощь?.. Ногайлинские бии, в основном из главенствующего рода мангит, сделали после падения Золотой Орды Сарайчик своей столицей. Потом к Ногайлинскому ханству присоединились многочисленные казахские племена и роды, кочевавшие вдоль Едиля и Жаика, и Сарайчик стал центром большой разноплеменной страны. Передравшиеся между собой ногайлинские вожди вместе со своими подданными постепенно разошлись в разные стороны: одни в Казань, другие в Астрахань, некоторые в Синюю Орду, но многие остались и смешались с казахами в единую Белую Орду, а от некогда могущественного Ногайлинского ханства осталось лишь древнее название да этот город - Сарайчик. Так обстоит дело теперь, когда он хан казахской Белой Орды, Хакназар, прибыл сюда из своей восточной столицы Сыгнака с большим войском, имея тайную цель, которой ни с кем не делился... Его отец, хан Касым, отобрал у потоков Абулхаира и Хромого Тимура древние казахские земли по нижнему течению Сейхундарьи, зеленые поймы Каратала, Сайрама, Таласа и Чу, прихватив попутно и часть киргизских, каракалпакских и ногайлинских владений, которые остались без сильных покровителей. И хоть сам хан Касым обычно сидел в неказистом Каратале, его конница могла в короткий срок пересечь казахскую степь в любом направлении и обрушиться на непокорных или тех, кто зарился на подвластные ему области. Подобно своему пращуру Чингисхану, он раздал подвластные земли своим сыновьям, близким родственникам и приближенным, не позволив никому до конца его дней нарушить ханскую волю. И все же погиб хан Касым в междоусобной борьбе, когда во главе большого войска прибыл сюда, в ногайлинские пределы, усмирять непокорных, которые захотели переметнуться из-под власти сурового хана к астраханскому владыке. После этого в 1537 году узбекский хан Абдуллах и хан Моголистана Абдрашит объединились, вторглись в казахские земли и поделили их значительную часть между собой. Большинство казахов откочевало тогда на еще свободные земли Сары-Арки. Но вечен народ, как и сказочный алмазный меч. И разве упрячешь его в котомку? Прошел всего лишь год нашествия, и в глубине Казахской степи, у подножья древней горы Улытау, оставшиеся племена и роды подняли на белой кошме тридцатилетнего Хакназара - младшего сына хана Касыма... Да, так ничего и не смог сделать Абдуллах-хан. В собственном войске его назревало брожение, и опасно было посылать узбекских ополченцев в глубь степи на борьбу с родственным народом. Лишь часть Семиречья, заселенная киргизскоказахскими племенами, осталось под властью Абдуллах-хана, да и то до крепости Жадан. Оставшуюся часть взял себе в качестве платы за помощь моголистанский хан Абдрашит. Не обошлось и без предательства, наглядно показавшего, что очень часто узкофеодальные интересы властителей становятся выше общегосударственных и народных. В то время, когда казахские роды и племена находились на грани уничтожения, Шагай-султан сын старшего сына Касым-хана Жадика, снюхался с завоевателями и, отделив от завещанного отцом ханства часть Туркестана, провозгласил себя самостоятельным правителем. Ясно было всем, что самостоятельность его была лишь видимой...

***
Да, немало лет прошло с тех пор, но как один большой и трудный день кажутся они сейчас хану Хакназару. И на триста лет хватило бы многим другим, укрытым горами или защищенным морями, государствам того, что случилось за эти три десятка лет с незащищенными никакими границами степным ханством. Как отец его и дед, как все другие степные властители до него, молодой хан сразу же настойчиво взялся за объединение разрозненных казахских родов и племен. Казалось, что после страшного разгрома все придется начинать с самого начала. Однако он радовался и тому, что вечные враги - китайские богдыханы, занятые междоусобицами, оставили на время казахский народ в покое. Но ничто в истории не проходит бесследно. Не прошла напрасно и та вековая работа по объединению народа, которую провели до него наиболее дальновидные деятели. Остались в памяти народной те песни, зовущие к объединению, которые пели великие народные певцы. Зерно уже было брошено. Хоть земля, куда оно упало, была жесткой и слежавшейся казахской целиной, доброе зерно проросло, как только пролились в степи новые дожди!.. Так или иначе, снова пришлось ему собирать под единое знамя казахские и родственные им киргизские и каракалпакские роды и племена. Жестокая борьба с самовластными степными биями и султанами, бесчисленные кровавые стычки и большие войны - все это пришлось пережить на пути к поставленной цели. Особенно больших жертв потребовала борьба за освобождение древних казахских городов по Сейхундарье, захваченных в свое время шейбанидскими ханами. После смерти грозного Мухаммеда-Шейбани его ханство было ослаблено внутренними раздорами и не решалось тревожить казахские земли, страшась стремительной конницы Касым-хана. Но к началу ханствования Хакназара золотой трон в Бухаре занял Абдуллах-султан - прямой потомок Абулхаира. Этот молодой барс был внешне похож на могущего прадеда и во всем старался подражать ему, в том числе и в набегах на степь. Заручившись поддержкой своего старшего брата Убайдуллысултана, он стал совершить поход за походом, считая своими все земли, завоеванные некогда грозным Абулхаиром и Мухаммедом-Шейбани. Но бодливой корове Бог рог не дает: тяжелым грузом повисли у него на руках многочисленные двоюродные и троюродные братья, которые также хотели славы и власти. Распри, которые считались уже нормальным явлением, превратились в самую настоящую войну. Она стала еще острее, когда в нее вмещались казахские ханы и султаны. Это бывало всегда, когда возникла война в древних земледельческих оазисах, так случилось и на это раз... Захвативший часть Туркестана и отделившийся от основного казахского ханства Шагай-султан поддерживал в этой борьбе Абулхаирова потомка Абдуллах-хана. Хакназар, снова объединяющий казахов, взял сторону его врага - Баба-султана, тоже из рода Абулхаира, но связанного близким родством также и с тимуридами. И чем ожесточеннее шла борьба между Баба-султаном и Абдуллахом, тем больше укреплялся в степи Хакназар. Ядовитой занозой в теле возрождающегося государства сидел в своих отделившихся землях Шагай-султан. Это были наиболее развитые районы ханства, где производились столь необходимые кочевникам товары, осуществлялись торговля и культурные связи с южными соседями. Мешали полному объединению и непрерывные раздоры между присоединившимися к ханству киргизскими и каракалпакскими племенными вождями. И тогда, по примеру предыдущих ханов-объединителей, Хакназар ушел в глубь степи, к Улытау и Аргынаты. Роды и племена, населяющие эти места, а также долины рек Есиля, Иртыша, Тобола и Нуры, прибрежные земли Голубого моря - Балхаша, стали, как и в давние времена, костяком объединения. Однако у них явно не хватало сил для предстоящей длительной и тяжелой борьбы с потомками Абулхаира - шейбанидами, не говоря уже о никогда не прекращающейся джунгаро-китайской угрозе. Как только наступало ослабление степи, сразу же, по подсказке великоханьских советников, усиливали свои набеги на казахские аулы со стороны Джунгарии и Алтая ойротские контайчи. Где-то там, на северо-западе, за широким Едилем, возникали очертания великой русской державы, и хан Хакназар все чаще поворачивал голову в ту сторону. Когда правишь в открытой степи, нужно иметь тонкий нюх и предвидеть все на многие годы вперед. Кто знает, чего ждать с той стороны: нового врага или опору в битве со всеми барсами, волками и тиграми, которые рычат с трех сторон на обескровленное ханство?.. Вот тогда и решил двинуться к Едилю со всем своим войском хан Хакназар. Прежде чем вступить в решительную схватку с потомками Абулхаира - шейбанидскими ханами - за города Сейхундарьи, следовало навести порядок здесь, а заодно выяснить, чего можно ожидать в ближайшее время от нового могучего соседа. Казанское и Астраханское ханства находятся между Русью и его ханством, но то, что новая грозная сила появилась на Едиле, можно было заметить по неожиданной мягкости и сговорчивости казанских и астраханских властителей, по нервозности крымских Гиреев... Повод всегда найдется, были бы войска, которые можно привести с собой. А войск хан Хакназар взял тогда с собой не берега Жаика немало. Вся пойма реки в обе стороны от Сарайчика до самого горизонта дымилась кострами. Люди смотрели на скачущих всадников в полном боевом снаряжении и молчали. Что же великий хан Белой Орды в кои веки прибыл помолиться над прахом своего отца - грозного Касым-хана. И не приличествует ему разъезжать по степи одному. Чем больше всадников с ним, тем большее уважение вызывает он у подданных и соседей. Таковы законы степи... Но разве Бог не услышит шепот, как говорят в степи. Кочующие в пойме Жаика и Едиля роды и племена мангит, алшин, байулы, алимулы, жагалбайлы прекрасно понимали, что ханская набожность всегда связана с земными интересами. Вечерами в кочевьях гадали, что влечет за собой для их аулов прибытие хана. Наиболее недальновидные и горячие головы считали себя свободными от любого подчинения и думали прожить в таком неспокойном краю сами по себе, без чьей бы то ни было помощи и поддержки. Другие считали себя подданными астраханских ханов, которые, впрочем, сами числились в подданстве Белой Орды. Но в самом Астраханском ханстве после смерти Тимур-бея уже десять лет происходили смуты и волнения... Свое веское слово произнес тогда знаменитый народный певец Шалкииз. - Как бы по-разному ни думали все мы, ближе всего нам по духу и родству Белая Орда! - сказал мудрый жырау. - Встретим же как близкого родственника Хакназара и послушаем, что он скажет нам... Хана и сопровождающих его людей поселили в главном дворце ногайлинских биев, быстро приведя его в порядок. Прямо на берегу Жаика, кроме того, были разбиты белые юрты, потому что не привыкли степные властители к каменным стенам и чувствовали себя лучше в привычной обстановке. Огромные табуны коней, тысячные отары овец пригнали для пропитания войска. И, как всегда, устроили состязания джигитов с последующими празднествами, где соревновались уже певцы и сказители. А пока все это отвлекало внимание, в тишине велись переговоры с местными биями и султанами... Издревле в стране казахов подобные переговоры начинают мудрые бии. Где бы это ни происходило: в Сары-Арке, в Семиречье-Джетысу или в присырдаринских кочевьях, первым берет слово тобе-бий, то есть верховный бий. И сидит он в соответствии со своим положением на возвышенном месте. За ним начинают говорить толе-бий, то есть его помощники. То же самое происходило и здесь, на берегах Жаика, только главный бий назывался в этих краях бас-бием или казык-бием, а помощники его - урымтал-бием и ушымды-бием. В задачу урымтал-бия входило примечать слабости в позиции другой договаривающейся стороны и острым словом выделять их из общего строя переговоров. Стремительный ушымды-бий должен был немедленно подхватывать мысль напарника и развивать ее в выгодном направлении. Так как престарелый Шалкииз-жырау к этому времени уже не участвовал в таких советах, его место занял главный столбовой бий Ногайлинского края - по имени Койсары-бий из рода алшин.

***
- Окунешься в пучину мыслей, и сразу сжимается сердце от душевных страданий, теряется сон и есть не хочется. Окунешься в море веселья, и сердце расправляется, спишь спокойно и ешь с радостью!.. - так начал этот непревзойденный мастер слова свою речь. - Вот уже много лет мы живем в дружбе и радости с вами, дорогой хан Хакназар. Дружны наши пастухи на джайляу, дружны наши караванщики в дальних странствиях. Вот почему мы не спрашиваем действительную причину твоего появления в наших краях с таким большим войском. Я не хочу начинать свою речь с вопросов дорогому гостю. К тому же мои старые уши уловили людскую молву, что пришел ты сюда с достойной целью помолиться на отцовской могиле и построить над ней мавзолей с куполами, как это приличествует высокому хану... Все присутствующие бии из местных родов согласно закивали головами: - Все правильно, наш высокий бий!.. - Хорошо сказал наш златоуст!.. - Да, если был тебе отцом великий Касым-хан, то мы чтили его и как покровителя страны Ногайлы. Посмотри, мы не дали потускнеть полумесяцу на его могиле! - Койсары-бий протянул руку в ту сторону, где покоились ханы и мудрецы ногайлинцев, тонко намекнув таким образом гостю, что ради украшения отцовской могилы не стоило бы приводить с собой такое большое войско. - К нашему несчастью, мы не смогли когда-то уберечь его. Но разве быстротечное время и ненасытная земля щадят кого-нибудь? Мало ли поглотила она великих людей, с тех пор, как стоит мир? Каков бы ни был длинен путь, впереди все равно смерть!.. Грустно завздыхали, закачали головами бии и аксакалы. А Койсары-бий, выждав положенное время, приступил к следующему колену своей речи. - Не будем же говорить о прошлом, о всех неприятностях и тяжбах, которые случались между нами. Пора подумать о грядущем. Вся наша надежда на будущее. И мы думаем: именно для того, чтобы поговорить о будущем над старыми могилами, проделали такой длинный и тяжкий путь через всю степь наши братья. Благословим же их приход!.. И все знатные и уважаемые люди из местных родов и племен коснулись руками бород, зашептали божье благословение. Потом слов взял тюбе-бий Белой Орды Аксопы-бий: - Очень удачно начал ты свою речь, Койсары-бий, напомнив о минувших временах. Мы знаем, что некоторым недалеким людям показалось, что растаяло в тумане времен единое Казахское ханство, за которое проливали кровь наши и ваши предки. Но когда превращается в бурелом могучий бор, то разве не остаются от него черенки? И разве не зазеленеет он первыми дождями? Будет это, и на вершине самого могучего дуба, как и прежде, угнездится степной орел с сильными неутомимыми крыльями... А если иссякло море, то только слепец не видит того родника, который остался и шумит, предвещая в будущем могучие волны!.. Умирает аргамак, но остается тонконогий жеребенок, который растет и скачет все дальше и дальше в степь!.. Разве не по тем же законам живем мы, казахи?.. Почил вечным сном в этой земле орел Белой Орды Касым-хан, но оседлал его коня Хакназар-оглан. Родные мои казахи - с севера и юга, с востока и запада, все вы видели, как свирепый ураган ломал стойки юрты нашей Белой Орды, которую ставили Джаныбек, Керей и Касым-хан. Стены уже начали разверзаться, и черный вихрь подхватил белое войлочное покрытие, чтобы унести его в небо. И тогда, в самую трудную минуту, достойный сын Касым-хана взялся сильной рукой за остов, поставил твердую подпорку к накренившемуся вбок решетчатому куполу, и уцелел наш общий дом... Немало лет прошло с тех пор. И не успели мы еще наложить заплаты на прорванные стены, как новые ветры зарождаются по границам степи. Много желающих поживиться обломками наших кочевий. А первый среди них - шейбанид Абдуллах-хан Бухарский, сумевший взять верх над другими владыками в своих землях и уже грозящий нашим кочевьям на востоке полным порабощением. С ним идут не только хищные потомки хана Абулхаира и многие тимуриды, но и наш брат Шагай-султан. Вы можете сказать, что наши дома и пастбища далеки от этого коварного и беспощадного врага. Но и Улытау также далек от нас. А кто из вас не понимает, аксакалы, что если на протяжении столетия не уничтожили здесь нас могущественные враги, то только потому, что в глубине степи всегда наготове была грозная конница Белой Орды. И они знали, наши здешние враги, что эта конница в ту же минуту двинется к нам на выручку, считая нас частью единого Казахского ханства!.. Я спрашиваю вас, бии и аксакалы, что станет завтра с нами, если падет там в Сары-Арке, наше общее знамя под ударами хищных шейбанидов?! Наступило молчание. Бии и аксакалы ногайлинских кочевий думали. И вдруг раздался относительно молодой голос: - Все хорошо ты сказал, мудрый Аксопы-бий. Но зачем для того, чтобы сказать нам это, они привели с собой такое большое войско? Осуждающе качнулись головы у аксакалов. Все они прекрасно понимали, что от века в степи не имели силы самые мудрые слова и добрые пожелания, если не стояло за ними войско. И теперь кто-то из них проявил свою глупость, выразив сомнение в этом непреложном правиле. - О нет, дорогой бий... - Тонкая улыбка появилась на губах у Аксопы-бия, когда тот повернулся к спросившему. - Если мы пришли сюда с войском, то это не для того, чтобы напугать вас, а лишь для того, чтобы обрадовать своих братьев нашей силой и могуществом! И все головы одобрительно склонились, приветствуя такой мудрый и вежливый ответ. - Мы безмерно рады вашему прибытию! - сказал Койсары-бий широко повел рукой, показывая тем самым, что местные роды и племена готовы восстановить тот союз, который существовал между ними и Белой Ордой в предшествующее столетие. После него говорили бии, выступая по старшинству, за ними пришла очередь простых аксакалов и батыров. Три дня еще продолжались эти разговоры, ибо по-настоящему не обговоренное дело считалось необязательным. Лишь в конце произнес свою речь сам Хакназар. - Хивинские и бухарские владыки хотят навсегда растоптать наше ханство, - сказал он, указывая на юг. - От наших колен происходят все они, ибо из нашей степи пришли туда Абулхаир и Хромой Тимур. Но такие дети всегда полны неблагодарности, и нечего ждать нам от них пощады. Другая жизнь у них и другие интересы. Нам же некуда уходить из своей степи!

***
Так была улажена старая распря, связанная со смертью Касым-хана, который погиб когда-то именно здесь от рук ногайлинских казахов. Десять тысяч всадников обязались выделить здешние кочевья для борьбы за присырдарьинские земли и города с Абдуллах-ханом. Принятое решение как бы подтверждало воссоединение этих земель с Казахским ханством. А в знак верности и незыблемости союза самый богатый и родовитый человек Карасай из рода жагалбайлы согласился выдать свою дочь за Хакназар-хана. Так повелось от предков... От знатных башкирских родов были жагалбайлы, и девушки из этого рода всегда отличались неотразимой красотой. Но дочери Карасая - Акторгын и Акбала, казалось, затмили все слухи и легенды. Такие тонкие талии, такие ниспадавшие от пят толщиной в руку косы, такой жгучий румянец на щеках и огромные лучистые глаза были у обеих, что невольно вспоминались древние сказания о небесных девах, разивших могучих батыров одним своим видом... Одну из них, старшую, черноокую Акторгын, ногайлинцы решили отдать за хана Белой Орды как выкуп за некогда убитого его отца. Но почему же столь озабочен сейчас хан Белой Орды?.. Исполнилось то, ради чего двинулся он сюда со своим войском. Страна Ногайлы, населенная разнородными степными племенами, снова признала свое подданство Белой Орды и выставляет десять тысяч воинов для общего дела. И произошло это без обычного кровополития, а по доброму согласию. Во всяком случае, хан увидел, что наиболее дальновидные и мудрые люди здесь отлично понимают важность сохранения единого Казахского ханства для всех без исключения степных родов и племен. Сегодня утром начались свадебные торжества. Как растревоженный улей выглядел Сарайчик. На невиданные цветы были похожи разодетые в шелка девушки и джигиты. Из всех караван-сараев и подворий неслись звуки труб и барабанов. А на свободных площадках уже происходили состязания борцов, неизменные конные игры с козлодранием, стрельбы из лука по мешочкам с золотом и серебром. В полдень к главному дворцу, где находились уже хан Хакназар, старец Шалкииз, ведущие бии обеих сторон Койсары и Аксопы, а также Карасай-бий со своими родственниками, стали съезжаться высокородные влиятельные люди - люди "белой кости" - от всех родов и племен страны Ногайлы. А Хакназар направился в юрту невесты. По старинному обычаю, жениху следовало еще исполнить шутовскую роль в игре "тюйебас" - "верблюжья голова". И хан исполнил бы ее, чтобы показать свою простоту и вежливость возвратившимся под его знамя родам, но женщины сами не позволили ему сделать это. Они лишь усадили его опять на шелковые подушки и ограничились скоромными шутками. Хан повернул голову направо и тут только увидел свою будущую седьмую жену. Она полностью оправдывала свое имя Акторгын, что значит "Белая кисея". В белоснежной накидке и поддевке с золотым позументом, она едва слышно перебирала струны маленькой домбры, и целая охапка перьев филина мягко колыхалась на ее круглой шапке в такт звукам. Да еще тихо вздрагивали длинные ресницы, прикрывающие большие черные глаза... - Ах, забыли мы задернуть полог! - Молодая и красивая тетушка невесты вскочила и плавным движением белой руки скрыла девушку от мужских взоров. - Раньше вознаградите меня, дорогой зятек, за такое удовольствие!.. Все засмеялись. Теперь и у хана Хакназара повеселили глаза. Морщины на его суровом лице разгладились, и сразу стало видно, что он еще относительно молод. Глаза его невольно стрельнули в сторону задернутой зановески. И в этот момент в юрту вбежал шабарман - гонец. По одежде его можно было сразу догадаться, что он из присырдарьинских родов, а по слою пыли на ней - что он скакал без отдыха день и ночь, чтобы доставить хану важное известие. Прищуренным взглядом окинув присутствующих, шабарман склонился перед ханом: - Мой хан-государь, срочная весть!.. Хан впился в него взглядом, припоминая: - О, ты не Кияк-батыр?! - Да, это я, мой повелитель-хан! Молча поклонившись прекрасной родственнице, хан Хакназар вышел с гонцом в сад. Присутствующие зашептались. Откуда-то стало известно, что Кияк-батыр прискакал из далекого Каратала. Но какую весть привез он, никто не знал. Вскоре хан вернулся, а гонец, сменив взмыленного коня, тут же поскакал назад в Белую Орду... - Обычное донесение, так что не нарушайте торжества! - сказал вполголоса хан, и все продолжалось в приятном порядке. Глубоко задумался Хакназар...

***
Бухар-жырау прервал свой рассказ. Как раз в этот момент раб Ораз пошел вторично готовить еду для гостей. Он сгреб угли табылги в одну горстку, и в юрте стало светлее. Юный Абулмансур не мигая смотрел на огонь. Вдруг он сказал: - Хан Хакназар зря доверился рабу. - Почему? - удивленно спросил Бухар-жырау. - Кияк-батыр из рабов, а раб, знающий сокровенные мысли хозяина, подобен змее за пазухой. Снова холодок пробежал по спине жырау. Неужели этот юноша и впрямь лишен человеческого сердца? Он не ошибся в своих предчувствиях - над головой того, кто готовит им сейчас пищу, повис топор!.. Вернулся Ораз с кувшином и тазом для омовения рук. Бухар-жырау продолжал наблюдать за Абулмансуром. Если тот выдает себя за младшего табунщика, то ему не мешало бы быть поскромней. Только слепой не заметит, что в то время, когда старший хлопочет возле заблудившихся на охоте путников, подросток ведет себя со знатными гостями как равный. Вместе с ними подошел он к тазу, и раб предупредительно полили ему на руки воду... Они молча поели, передохнули после еды. Ханские туленгуты не появлялись, и жырау продолжил свой рассказ о прошлом...
***
Хану Белой Орды Хакназару было над чем подумать... Давно уже испортились отношения между ханом Хакназаром и султаном Шагаем. А когда Шагай положил начало расколу Белой Орды, совсем еще юный Хакназар объявил его вне закона. Воспользовавшись малолетством Хакназара и безмерным деспотизмом Тахир-хана, Шагай в то время отделил от Казахского ханства большую часть Туркестана и в нарушение всех законов степи провозгласил себя самостоятельным правителем. Но с этим можно было бы смириться и образовать хотя бы общий союз родственных государств. Однако самозванец пошел дальше в своем вероломстве, заключив соглашение с самыми лютыми врагами Казахского ханства - шейбанидами, потомками кровавого Абулхаира. Простить это было уже невозможно. Так и случилось, что сыновья Касыма и Жадика - прямые отпрыски хана Джаныбека - превратились в кровных врагов. И вот, как-то возвращаясь из очередного набега, султан Шагай остановился передохнуть в ауле одного бывшего абулхаировского батыра из рода конрад. Был он в скромной одежде, и никто не узнал его. В степи не принято расспрашивать остановившегося на ночлег человека, кто он и откуда. Ночевал Шагай-султан в юрте аксакала Абулькасыма - правнука Урчи-батыра. И случилось так, что юная дочь хозяина юрты влюбилась в статного горбоносого путника, хоть Шагаю перевалило уже к тому времени за сорок. Он тоже не остался равнодушным и ночью побывал на ее ложе. Так пришелся ему по сердцу этот нераскрывшийся бутон, что, возвратившись к себе на родину, султан сдержал данное в ослеплении страстью слово и послал к аксакалу Абулькасыму сватов, а также причитающиеся в счет калыма подарки... Но аксакал Абулькасым был глубоко предан Казахскому ханству и держал в междоусобном споре сторону Хакназара. Узнав, что у него гостил ненавистный Шагай-султан, который вдобавок хочет породниться с ним, он наотрез отказал сватам. Аксакал к тому же боялся, что, узнав про все это, хан Хакназар может подумать что-нибудь недоброе о нем самом. И в тот же день он отправил письмо отцу нареченного жениха своей дочери - правителю Созака Сулеймену-ходже: "В нашем саду дозревает обещанный вам плод. Пора снимать урожай, пока не польстились на него перелетные птицы..." Не прошло и недели, как была сыграна свадьба, а распаленному страстью Шагаю пришлось кусать в ярости собственные локти. Он сердился на своих упитанных неповоротливых жен, ласки которых казались ему пресными при воспоминании о Куньсане. А через девять месяцев до него дошла весть, что невестка правителя Созака родила сына. Словно обломок ножа остался у него в сердце от всего этого. Прошли годы, и, как залежавшееся без употребления серебро стала тускнеть его неутоленная любовь к Куньсане. Но вот как-то из уст караванщика, прибывшего в Ташкент из Созака, Шагай услышал, что сын Сулеймена-ходжи умер от моровой язвы, а жену его Куньсану собираются по закону аменгерства - преемственности жен между родственниками - передать старшему сыну правителя Созака. И тогда потухающий огонь в груди Шагай-султана вспыхнул с новой силой. Желтая пелена ревности опустилась ему на глаза, и он уже ничего не видел и не представлял, кроме далекой чужой женщины, у которой побывал однажды на ложе... В ту ночь, переодевшись, по своему обыкновению, простолюдином, Шагай-султан с десятком верных телохранителей отправился в путь. Он знал, что по закону вдова пока что находится у Сулейменаходжи. Пробравшись в Созак, Шагайсултан бесшумно ворвался в дом правителя и, связав стражу, увез Куньсану вместе с четырехлетним Тауекелем, которого считал своим сыном. Лишь наутро весть о похищении женщины с ребенком распространилась по Созаку. Хаким - военный правитель города - организовал погоню, но разве можно догнать ветер в поле?! И никто не знал в Созаке, что под утро весь отряд Шагай-султана попал в руки нукеров Хакназар-хана. Разъезды Белой Орды ежедневно объезжали южные рубежи ханства, охраняя подданных от набегов неспокойных соседей. Один из таких разъездов и наткнулся у водопоя на спешившихся джигитов Шагая и, заподозрив недоброе окружил и перевязал их. К обеду следующего дня задержанные во главе с самим Шагай-султаном были доставлены в Сыгнак, к хану Хакназару. Хакназар в первую минуту безмерно обрадовался тому, что самый непримиримый враг его попался к нему в руки. Но он был молод и не наделен еще принятой в степи государственной мудростью. По неписаным законам, неприлично было расправляться с врагом, захваченным не на поле боя, а случайно. Будь на месте Хакназара более опытный властитель, он бы не стал этого делать. Просто проводил бы с почетом своего врага, как гостя, но по дороге тот бы случайно упал с лошади и сломал себе шею. Или поел бы гость что-нибудь не то за столом и вдруг умер. Все бы понимали, в чем дело, но никто не осудил бы такого властителя, ибо соблюдены были все необходимые правила. К тому же хан Хакназар думал и о людском мнении. Что скажут и станут делать подданные, если братья ханской крови начнут таким способом уничтожать друг друга! Нет, это недостойно и попросту неразумно. Мир между мужами - это мир между государствами! Так решил тогда хан Хакназар и теперь терзает себя... Хан Белой Орды все же не мог удержаться от торжествующей улыбки, когда увидел ненавистного ему родича связанным, в порванной домотканой рубахе, которая под стать бродячему разбойнику, но не султану. Увидев улыбку Хакназара, Шагай испугался не на шутку. Он представил себе, что сделал бы сам с попавшим впросак врагом. Но Хакназар встал тогда со своей раззолоченной подушки и протянул навстречу Шагаю обе руки, как бы отдавая дань старшинству его рода. - Благополучно ли доехали, Шагай-султан? - сказал он тогда, и молодой, дрогнувший от волнения голос навсегда остался в его собственных ушах. - Эй, вы, развяжите моего брата! И те, кто привез Шагая связанным, послушно перерезали веревки. Единственное, что позволил себе по отношению к гостю хан, это назвать его только султаном. Но так оно и было по законам Белой Орды, завещанным отцами. Лишь один хан мог быть у казахов, и только тогда прекратятся свары и междоусобные войны... Нукеры начали разрезать веревки и на захваченных телохранителях Шагая, и тут произошел случай, тоже запечатлевшийся в памяти хана Хакназара. Шагай, разминая руки, вытянул их вперед. Один из нукеров подумал что-то недоброе и подскочил тотчас к нему с обнаженной саблей. Шагай побледнел, пошатнулся и рухнул на пол. Именно в этот момент хан Хакназар увидел большие расширенные до предела глаза женщины. Она смотрела на Шагая, удивленная его трусостью. Рядом с этой необыкновенно красивой женщиной, которая была в одной нижней рубахе из самаркандского шелка, стоял мальчик лет четырех - с глазами матери. - Женщину с ребенком отвезите в Созак, к ней домой! - приказал Хакназар. Но женщина не сдвинулась с места. - Никуда я не поеду! - сказала она тихо, глядя прямо в глаза хану. - Не забирайте у меня Шагай-султана. Это его ребенок, и я хочу быть с ним всю жизнь... - Ты сказала, что хочешь быть с ним всю жизнь?.. - Хан Белой Орды загадочно посмотрел на нее. - А если мы сейчас за разрушение единства казахов обречем его на смерть, подставишь под клинок свою голову вместе с ним, как велит обычай? - Да! - твердо сказала она. - Ну а что будет тогда с твоим сыном? - Чем могу я помочь ему, если такова его судьба! Он долго думал тогда, хан Хакназар, об этой женщине. То ли она очень уж обижена на родственников своего умершего мужа, что готова идти куда угодно, только бы не возвращаться в их семью, то ли действительно так самозабвенно любит этого человека с горбинкой на носу... Когда-то отец нарек хана лишь Акназаром, а уже в народе дали ему имя Хакназар, то есть "Справедливый Назар". И он тогда махнул рукой, отпуская вместе с Шагаем и женщину с ребенком... - Султан, и Бог и люди ожидают, о чем пойдет у нас с тобой разговор... - сказал он Шагаю. - Мы с тобой встретились неожиданно, давай придем к соглашению, которого ждут в нашей степи! - Я слушаю тебя, хан! - Так вот, султан... Я мог бы сказать тебе, что живым или мертвым ты должен быть с нами. Но я не хочу неволить в таком деле. Я отпускаю тебя, но прошу отойти от коварного эмира Абдуллаха. Уйди от врагов и возвратись к нам. Пусть снова станет единым Казахское ханство!.. Наверное, Шагай был искренен в тот момент, когда, полный радости и благодарности за дарованную жизнь, он повалился на колени и протянул руки к небу. - Богом и хлебом клянусь, хан Хакназар, в верности Белой Орде и тебе, ее хану. Кровью смою я свою вину перед вами. И пусть глаза мои не увидят солнца, если отрекусь от этой клятвы!.. Хакназар вдруг увидел, что рядом с Шагаем встала на колени женщина с ребенком, и оба они подняли руки в знак общей клятвы с мужем и отцом...

***
Это и решило тогда судьбу султана Шагая, потому что даже без особого ханского приказа казахские джигиты могли бы его зарезать по пути домой. Но хан решил дать ему собственный конвой. Нельзя сказать, что хан не слышал о лукавстве и коварном характере Шагая. Но кто знает чужую душу. Хакназар поверил в его искренность. Еще раз заколебался было хан Хакназар, когда перехватил взгляд поднявшейся с колен Куньсаны. Она смотрела на спасенного ею мужа с какой-то непонятной брезгливостью. Да и в глазах прощенных телохранителей читалось презрение к своему владыке. И тогда хан подумал, что поступил правильно, и не прибавит ему славы казнь этого человека. Гордость ударила в голову хану Хакназару, и он простил своего врага еще раз, ослепленный этим коварным чувством. - До самой границы проводите высокого султана! - твердо приказал он начальнику своей стражи и повернулся к Шагаю. - А ты, мой брат и султан, возблагодари прежде всего брата и своего отца Жадика, именем которого судьба на этот раз благоволит к тебе. Но если не исполнишь клятвы, то не простит тебя никогда тень нашего прадеда Джаныбека, создателя государства, казахов - Белой Орды!.. - Повинуюсь, мой хан! Шагай низко склонил голову. ...А по приезде в Ташкент были немедленно казнены все десять телохранителей, видевших позор своего хана и запомнивших его клятву хлебом и Богом. Ночь возвращения он пробыл с Куньсаной, а на утро приказал убить и ту, которая спасла ему жизнь. Куньсана догадалась о намерениях супруга и перед его уходом бросилась на колени: - О, мой тюре, ради сына нашего Тауекеля помилуй меня! Шагай-султан отвернулся. Услышав во сне вопль зарезанной матери, беспокойно заворочался, заплакал в постели маленький Тауекель. Шагайсултан в то утро приказал отдать его на воспитание одному из своих верных людей. Уже через две недели огромное войско, предоставленное изменнику его хозяином Абдуллах-ханом, вступило в пределы Белой Орды. Братья пошли на братьев, и горели юрты по всей степи, плакали осиротевшие дети, бежали куда глаза глядят оставшиеся в живых люди. И некому было защищать их, потому что сразу после поимки и прощения хан Хакназар вместе со всем своим войском двинулся сюда, к Сарайчику. И, не дойдя до Жаика, вынужден был повернуть назад. Тогда тоже догнал войско гонец, посланный оставленным на южной границе наместником. - Сколько же юрт разгромлено? - спросил в тот раз у гонца хан. - Пятнадцать тысяч, мой повелитель-хан!
***
Гонец смотрел прямо в глаза хану, и что-то необычное читалось в его взгляде. Это был один из множеств мелких неродовитых батыров, которые со времен хана Джаныбека тысячами шли в конницу Белой Орды, не прося наград и золота за свою службу. У самых зажиточных из них была в лучшем случае юрта где-нибудь в бескрайней степи да десятка два-три баранов, которыми кормилась семья. Но Хакназар, несмотря на молодость, знал, что в таких людях его сила. Именно их юрты пострадали в первую очередь от набега Шагай-султана с Абдуллаховым войском, и они, бедные и незнатные, которых великое большинство, заинтересованы в первую очередь в силе государства. - Что думаете ты и твои друзья, батыр? В глазах гонца появилось удивление. Не привыкли в степи ханы обращаться к простым людям с такими вопросами. Но хан ждал, и гонец посмотрел ему прямо в глаза: - Люди говорят, мой повелитель-хан, что растащат бесчисленные султанынаследники нашу степь, как волки загнанного оленя! - Значит, по душе моя державная рука? - Даже львиная лапа легче, чем зубы бесчисленных волков! - Ты хорошо сказал, батыр... А теперь поезжай и передай наместнику, чтобы поднимал ополчение и усилил охрану путей, ведущих в степь. Пусть оставшиеся аулы откочуют от границ Туркестана. Вряд ли двинется сейчас за ними Шагай со своим войском... - Что передать ему о вас, мой повелитель-хан? - Что на этот раз не придется побывать мне на берегах Жаика.

***
Да, тогда из-за Шагаевых козней так и не удалось ему укрепить Казахское ханство на западной его границе. Джаныбек, Керей, Касым - все ханы-объединители в первую очередь стремились к этому, ибо понимали, что без ногайлинских кочевий на западе нельзя считать Белую Орду настоящим ханством. Без твердой опоры на них нельзя и ему начинать борьбу в Туркестане за древние казахские города. За спиной изменника Шагая немедленно вырастает его покровитель Абдуллах с несметным наемным войском. А без выхода через туркестанские города на караванные пути Большого Востока некуда сбывать шерсть, кошмы, кожи, руду и соль, которыми богата степь. Торговцыперекупщики из Бухары, Коканда, Ташкента, Герата дают жалкие гроши, ссылаясь на трудности провоза и громадные пошлины, какими облагают караваны тот же Абдуллах и другие многочисленные владыки - потомки Абулхаира: шейбаниды, тимуриды, моголистанские мурзы. Получается замкнутый круг, который следует разрубить во что бы то ни стало...
***
И сейчас, через столько лет, когда, умудренный годами и опытом, он добрался наконец до Сарайчика и когда все складывается по-хорошему, снова гонец из тех же мест. И опять все потому, что много лет назад позволил он себе быть великодушным и простить подлого Шагая. Видно, ошибки молодости так и должны сидеть занозами в теле всю остальную жизнь. Не о Шагае уже теперь речь, а о его змеином отродье - Тауекеле, том самом мальчике, который стоял тогда вместе с отцом на коленях, клянясь в вечной верности. Что стоило тогда не отпустить этого мальчика вместе с несчастной матерью и клятвопреступником Шагаем. Все бы сейчас, наверное, было по-другому!.. Все повторяется. Нынешний правитель Туркестанского вилайета - потомок Абулхаира Баба-султан, известный своим непостоянством, в зависимости от положения колебался между дружбой с белой Ордой и все тем же Абдуллахом. Совсем еще недавно, когда грозная конница хана Хакназара стояла на границах с его вилайетом и могла в два перехода появиться под стенами города, он снова поклялся в вечной преданности. Больше того, Бабасултан согласился наконец возвратить Белой Орде принадлежавшие ей когда-то города Яссы и Сауран, но попросил дать время ему и некоторым купцам для вывоза их имущества. Сам же, едва дошла до него весть о готовящемся походе ханского войска к Жаику, послал письмо к Абдуллаху с просьбой простить ему вынужденную измену. В награду за свою верность Бабасултан требовал передать ему в управление часть Ферганской долины с городом Андижаном. Абдуллах, который в это время охотился в одном из своих бекств на Жейхундарье неподалеку от города Чарджоу, разъярился и приказал через гонца не входить ни в какие переговоры с казахским ханом до его возвращения. Получив это известие, Баба-султан в ту же минуту переметнулся опять к Хакназару и отдал ему просимые города. Себе он выторговал при этом помощь казахской конницы в предстоящей войне с Абдуллахом. Пока тот не возвратится с охоты, достойный Баба-султан вместе со своим родственником Бузахур-султаном решили предварить его и напасть на богатые бухарские и самаркандские оазисы... Все это было на руку хану Хакназару, и он окончательно решился на поход к Жаику. Пока будут ссориться и разбираться между собой среднеазиатские султаны, он сможет укрепить запад своего ханства и с набранным там дополнительным войском придет обратно на погибель своим врагам. По всему было видно, что Бабасултан на этот раз всерьез поссорился с Абдуллахом, и в знак своего доверия казахский хан Хакназар прислал к нему на воспитание в Ташкент двух своих сыновей и двух сыновей своего родственника Жалим-султана. Так или иначе, но эти юноши остались у Баба-султана заложниками... И вот теперь, когда он добился своего и празднует свадьбу в Сарайчике, олицетворяющую кровную связь с ногайлинскими казахами, снова гонец, как и много лет назад. Даже видом своим похож этот вестник несчастья на того, давнего, который не побоялся сказать ему правду об отношении простых степняков к самому хану и всей "белой кости". Да, это тот же Кияк-батыр, но повзрослевший, ставший шире в плечах... Гонец говорил, как и подобает ему, по-степному скупо, рассказывая лишь то, что было поручено... Главный владыка шейбанидов Абдуллах оказался не так прост, как предполагалось. Почуяв смертельную угрозу своему господству в Средней Азии, он прервал охоту и скорыми переходами двинулся от Жейхундарьи к Бухаре и Самарканду. Веером разлетелись от него гонцы в разные стороны с приказом собирать войско. А по дороге он отпустил с надежной охраной в Ташкент к Бабасултану его пятнадцатилетнюю красавицу дочь, которую накануне пригласил в Балх, собираясь сделать ее своей младшей женой. Это было, с одной стороны, поступком, говорившим, что великий эмир Абдуллах, блюститель веры и нравственности, настолько уважает своего туркестанского наместника Баба-султана, что не позволяет себе без согласия отца положить на свое ложе его дочь. С другой стороны, это служило предупреждением Баба-султану, что могут быть разорваны все отношения между ними... Баба-султан снова заметался меж двух огней. Он бы, наверно, опять изменил хану Хакназару, но в стенах города уже стоял прибывший по его просьбе большой отряд казахской конницы. Да и отряды мятежных султанов, выступивших против Абдуллаха, что ни день прибывали в Туркестан. Особенно настроены были против эмира Абдуллаха многие тимуридские беки и султаны Самаркандского вилайета, издавна славящегося своими междоусобицами. И вот, когда передовые разъезды огромного войска Абдуллаха приблизились к Ташкенту, Баба-султан попросту сбежал на север, в туркестанские крепости, надеясь на близость хана Хакназара. Временным правителем города остался султан Тахир, который, по совету Абдуллахова посла Коскулак-бия, тут же выдал эмиру сподвижника Баба-султана - Шахсаид-оглана. По приказу Абдуллаха Шахсаидоглану отсекли голову и послали ее в Яссы Баба-султану... - Каково сейчас там положение? - спросил хан Хакназар гонца. - Главное войско эмира продолжает стоять под Ташкентом, а часть конницы двинулась в Туркестан, к Яссам, Отрару и Сайраму. - Вернулся ли от Баба-султана аксакал Жалим? - Нет... - Гонец понимающе наклонил голову. - Его сыновья так же, как и ваши, находятся при Баба-султане, и он их никуда не отпускает от себя! Словно чья-то холодная безжалостная рука стиснула сердце Хакназара. Он безмерно любил своих юных сыновей Хасена и Хусаина. Не меньше любил он и близнецов Жадигея и Адыгея - сыновей аксакала Жалима, которые выросли в его юрте. Может быть, уже добрался до них кровавый эмир Абдуллах. Крепостные стены туркестанских городов ненадежны. А еще ненадежней там люди. Тот же Баба-султан может купить себе жизнь у эмира ценой жизни детей-заложников... - Где находится сам эмир Абдуллах? - Лицо хана оставалось бесстрастным. - Остался ли он под Ташкентом или двинулся с конницей в наш Туркестан? - Эмира Абдуллаха нет при войске. - Где же он? - В Джизаке. - Кто ведет войско? - Всем войском командует сын Шагай-султана багадур Тауекель! На какой-то миг ханом овладело отчаяние, но он все так же прямо и холодно продолжал смотреть в лицо гонцу. О, если бы вернуть ту минуту, когда единым мановением руки мог он решить участь проклятого Шагай-султана и его отродья. Теперь этот тонкошеий мальчик, который неслышно пал когда-то на колени рядом с лукавым отцом, ведет вражье войско на земли отцов, а завтра, быть может, отрубит головы его детям! Хан приказал оповестить степь, что возвращается со своим войском. Бабасултану было передано, чтобы выслал для встречи аксакала Жалима с его и ханскими сыновьями. Это была не просьба, а требование. Ослушавшись, Баба-султан становился в ряды его врагов... И хоть змея беспокойства грызла ханское сердце, он должен был выдержать свадебные празднества до конца. Ни при каких условиях не должен выказывать волнение хан, и тогда спокойны и уверены будут подданные. - Опять вы хмуритесь, мой хан!.. - капризно поджав губы, маленькая Акбала тянула его рукав. - Неужели, увидев мою сестру, вы потеряли дар речи!.. Хан Хакназар улыбнулся, как подобает на собственной свадьбе, и стал смотреть на веселящихся гостей. Хан слушал песни, но перед глазами его вместо серебряных украшений на платьях девушек сверкали кривые мечи палачей эмира. Он явственно видел отрубленные головы своих сыновей, и не было муки горше этой... Что же затмило ему тогда глаза, когда отпустил он живым и невредимым предателя Шагая?.. За эти годы Казахское ханство возвратило себе почти все принадлежащие ему во времена хана Касыма земли. И разве отдал бы тот же Баба-султан казахские города, если бы не возросшая сила Белой Орды. Созак, Сайрам, Сауран, Отрар, Яссы так или иначе служат степи, ее интересам. Но снова тучи над Белой Ордой. Опять хотят разорвать ее на части многочисленные враги...

***
Нет, не бывать этому. "Касым ханнын каска жолы" - "Столбовой путь Касыма" - эта политика завещана степи на века, и не сойдет с нее хан Хакназар! Пусть сегодня, не дожидаясь конца свадьбы, двинутся обратно к Яссам - нынешней столице Белой Орды - передовые разъезды... Невыразимо печальный, полный сладкой тоски голос ворвался вдруг в раздумья хана Хакназара. По обычаю, после окончания песен "жар-жар" девушка в сопровождении своих сверстниц и друзей обходит все дома аула и поет прощальную песню. Эта песня о потаенных девичьих мечтах, о несбывшихся грезах, о тайной любви, которая есть у каждой забираемой на чужую сторону невесты. Девушка высказывает свои жалобы и пожелания остающимся сородичам и родителям. В "сынсу" - лебединой песне - можно было также высказать намек на недовольство женихом и будущей родней, за что потом расплачиваться на чужой стороне всю жизнь. На такое решались крайне редко, а печаль свою выражали иносказательно, прежде всего голосом. Девичье остроумие, умение и мастерство служили залогом благополучного житья в мужниной семье. Голос красавицы Акторгын славился на всю казахскую степь от Жаика до Голубого моря - Балхаша. Такие удачно исполненные песни остаются в памяти людей, передаваясь из века в век, от кочевья к кочевью. Вот почему хан Хакназар насторожился, когда запела его седьмая жена. А Акторгын словно понимала его нынешнее состояние. Песня была томительной грустной, но осторожной. Девушка избегала прямых укоров своему будущему мужу, хотя, пользуясь своим положением, могла себе позволить многое.
Тают, тают девичьи мечты, как мираж в степи. Казалось мне, что лишь для соловья цветет в саду роза. Болит, болит мое сердце о судьбе этой розы: Вместо соловья прилетел к ней грозный орел...
Опять мысли хана Хакназара покинули свадьбу... Что говорил ему гонец - неродовитый батыр Кияк?.. Никак не разбогатеют люди в степи, и что ни зима - ожидает их голод. Но сегодня он сказал еще и о том, что у "лучших людей" большие табуны, как бы предлагая хану в первую очередь взимать налоги с них. Двадцать лет назад об этом еще не говорили... Из них, простых джигитов, состоит его войско. И в них его сила. Не очень охотно идут они сейчас за своими биями, когда те пытаются оторваться от Орды. Разве не ушло сразу же от Шагая чуть ли не две трети его всадников, когда откололся он от Казахского ханства. Им, простолюдинам, нужнее всего единое ханство, потому что только у него, Хакназара, найдут они защиту от притеснений и беззакония своих родовых владык. И от нынешнего врага их лучше защитит общее войско. Вся полоса южных кочевий, от Арала до Кашгарии, страдает от непрерывных набегов бесчисленных шейбанидских, тимуридских, моголистанских властителей. Казахские отряды отвечают им тем же, а каждую зиму черные тряпки голода вывешиваются на зимовьях по ту и по эту сторону. Нечего уже стало грабить друг у друга... Да, путь хана Касыма! Сжать все пальцы в кулак, и тогда восстановятся закон и порядок. А потом, укрепив границы, можно будет заняться и перераспределением доходов. Чем виноват этот простой джигит, который сказал сегодня ему в глаза правду? Лишь тем, что рожден от рабыни и, по древнему закону, не имеет всех тех прав и прибылей, которые имеют свободнорожденные. Многие старые законы придется ломать, чтобы стало сильным и непобедимым его ханство. А пока он правильно ответил этому джигиту-правдолюбцу. Пусть потерпит...
***
Дойдя до этого места, Бухар-жырау вдруг оборвал рассказ на полуслове и испытующе посмотрел на Абулмансура. Ему вспомнилось замечание юного султана о том, что хан Хакназар зря доверился рабу Кияк-батыру. Абулмансур понял, почему остановился жырау, и, словно продолжая прерванный разговор, сказал: - Вот увидите, жырау, раб найдет способ ужалить хозяина! "Нет, не уходит из головы этого юного султана мысль об убийстве, - подумал Бухар-жырау. - Несдобровать рабу, если останется он здесь. Нужно бы как-то предупредить его!" Абулмансур ждал ответа, уставившись ему в лицо своими холодными немигающими глазами. Бухар-жырау потер виски, словно раздумывая: - Не знаю, прав ли ты... Все же именно Кияк-батыр потом поможет сбившемуся с пути Тауекель-султану найти себя и свой народ. Разве это не так? - Может быть, и так! - Юный султан посмотрел куда-то в пространство поверх головы жырау. - Но тайну он разболтает. К тому же не хан находит свой народ, а народ обязан покориться своему законному властителю! - Но что властитель без народа! - горячо возразил жырау. - Целая сотня ханов не отстояла бы белую Орду от разгрома без людей... И вдруг зло рассмеялся Абулхаир. - С каких это пор, мой жырау, ты меришь ханов сотнями? - сказал он. - Разве тело без головы - не простая падаль? Что же хан для народа, если не голова его! - Есть головы, на которых виден только рот! - проворчал жырау. - Лучше рассказывай... Что там и как было дальше с Хакназар-ханом... Посмотрев на недвижного Абулмансура и тревожно оглянувшись на прикорнувшего у входа старого раба, Бухар-жырау продолжил свой рассказ... - Все уже было заранее обговорено, и собрание аксакалов ногайлинских казахов лишь придавало соглашению права закона. Хан Хакназар поставил в известность ногайлинских старшин, что сразу же после свадьбы двинется обратно в степь. Выделенные к нему на службу ногайлинские боевые отряды выступят следом с новой женой его Акторгын... Как и повелось в серьезном деле, аксакальская беседа тянулась до вечера. Когда багровое солнце коснулось линии горизонта, хан Хакназар в сопровождении аксакалов, которые теперь все вместе стали его родственниками, выехал из стен Сарайчика, направляясь к своей белокрылой юрте. Не успели отъехать и двухсот шагов как кто-то из ханских джигитов издал тревожный возглас. Хан скосил глаза с в сторону, и словно холодный нож вошел в его сердце... Со стороны потемневшего востока во весь опор мчался всадник. Он был одет в черное, и конь под ним был вороной. Поэтому еще яснее выделялся белый плат горя на пике. Сделав знак следовать дальше, хан отстал, чтобы самому, без свидетелей, встретить гонца. Это был брат-близнец того гонца, который ускакал накануне, - Туяк-батыр. Узнав в одиноко стоявшем человеке хана, он соскочил с коня, пал на колени и хотел уже было набросить себе на шею снятый ремень в знак смерти близких. Но хан взмахом руки остановил его: - Не надо, Туяк... Ты не у себя дома. Не делай движений, которые бы могли заметить посторонние... - Скорбная весть, мой повелитель-хан! - Я знаю... - Ваших сыновей... Хасена с Хусаином... - Знаю! Туяк-батыр недоуменно смотрел на своего хана. Немыслимо было быстрее его довезти эту страшную весть, да и некому было сделать это. - Чьих рук это дело? - Баба-султана, мой хан... Батыр рассказал о случившемся. Бежавший из Ясс человек по наущению людей эмира Абдуллаха якобы сообщил Бабасултану, что по приказу хана Хакназара его должны убить. Было представлено и соответствующее донесение с печатью Белой Орды, сработанное опытными руками, в котором утверждалось, что все готово к убийству наместника Туркестанского вилайета. Тогда рассвирепевший Баба-султан собрал тайком своих верных людей и разработал подробный план. Вместе с Жалим-султаном и четырьмя юношами-заложниками в ставке Бабасултана находился значительный отряд казахской конницы, прибывший для совместной борьбы с Абдуллахом. Накануне вечером Баба-султан съел вместе с Жалимсултаном с другими казахскими старшинами жертвенного барана во имя грядущей победы над общим врагом и пригласил их на следующее утро к себе для совета. Когда Жалим-султан со своим воспитанниками и сопровождающими джигитами подъехал к дому Баба-султана, тот сам принял повод его коня. Почуяв недоброе, престарелый Жалим-султан потянулся было к сабле, но голова его уже покатилась с плеч, срубленная сзади ятаганом. В то же мгновение четверо юношей - сыновья Хана Хакназара и самого Жалим-султана - были подняты лашкарами Баба-султана на пики. Так же коварно был вырезан и весь отряд, и лишь нескольким джигитам удалось в сомкнутом строю прорваться к воротам и ускакать в Яссы. Уже много позже было сказано об этом в летописи "Шараф-наме-йишахи": "Степь была залита алой кровью, словно взошли на ней маки.." Все горело внутри у хана Хакназара, будто выпил он тибетской горькой отравы. Но побелевшее лицо его было спокойно, а глаза холодно устремлены куда-то вдаль. Туяк-батыр с удивлением смотрел на своего хана. В таких случаях позволительно предаться горю, хоть для вида коснуться руками лица, глаз. Или, может быть, правда, что говорят некоторые среди людей о бездушии этого человека... - Эмир Абдуллах уже в Ташкенте? - сухо спросил хан Хакназар. - Нет, предав в руки кровавого эмира Шахсаид-оглана и не получив от Абдуллаха обещанной милости, султан Тахир укрепил город и не желает пускать туда эмира... Вопрос за вопросом продолжал задавать хан Хакназар все тем же бесстрастным голосом. И батыр Туяк подробно рассказал обо всем, что происходило в эти тревожные дни на границах ханства. В день расправы над союзными казахами Баба-султан получил заранее подготовленное письмо от самого эмира с предложением покориться ему и выдать на расправу своего брата - Бузахур-султана. В крайнем случае эмир предложил выслать его отрубленную голову, а в награду снова утверждал Баба-султан в качестве своего наместника в Туркестанском вилайете. Баба-султан понял, что поспешил с казнью казахских султанов, но ему ничего больше не оставалось делать, как согласиться на все условия эмира Абдуллаха. Он заранее услал своего брата с степь, чтобы тот неожиданно напал на подходящего хана Хакназара. Однако теперь он послал вслед ему другой отряд с заданием отрубить голову самому Бузахур-султану. Тот же, проведав каким-то образом обо всем этом, свернул со своими джигитами в сторону Семиречья и по дороге грабит и угоняет стада из казахских и киргизских кочевий. Выполняя приказ эмира Абдуллаха, Баба-султан двинулся за ним следом, оставив Туркестан под опекой конницы эмира...

***
В общем, все на границе было как обычно. Султаны всех пород и кровей режутся друг с другом, как бешеные волки, потому что даже простые волки не бросаются почем зря на своих братьев. Путь в казахскую степь широко открыт наемной коннице эмира, а он, хан Белой Орды, безмятежно слушает здесь свадебные побасенки!.. - Много трупов сейчас в Туркестане, - задумчиво сказал хан Хакназар. - Где же старый шакал Шагай? Его всегда тянуло на запах крови!.. - По слухам, Шагай-султан где-то в Таласе... Ждет исхода схватки между братьями - Баба-султаном и Бузахур-султаном. Хан Хакназар удовлетворенно кивнул головой: - Я так и думал... Хитер же эмир Абдуллах. Ему главное - поссорить казахских султанов друг с другом, перессорить и своих султанов, нас натравливать на них, на киргизских вождей, тех - на нас... Неужели же мы окажемся глупей! Туяк-батыр продолжал с удивлением смотреть на хана. Словно бы и не было у него никаких сыновей, так спокоен был его голос. Даже не спросил ничего о подробностях их страшной смерти. - А где сейчас Тауекель-багадур? - Он в Таласе, с Шагай-султаном. Так говорят. - Ладно... Пусть никто не узнает о том, что ты мне поведал, батыр. Сейчас скачи в наш лагерь за реку! "Камень не имеет жил, наполненных кровью, хан не имеет сердца". Это лишь подумал про себя Туяк-батыр отъезжая. И не мог представить он, что через две недели, оставшись один на могиле сыновей, хан Хакназар будет в смертной тоске царапать себе грудь и рыдать, как потерявшая детеныша белая верблюдица...
***
Еще не взошло солнце на следующее утро, а конное войско Белой Орды в полном походном порядке двинулось на восток. Проснувшись, жители Сарайчика с удивлением смотрели на опустевшие берега Жаика, где еще дымились костры. Вскоре и дым развеяло по реке... Приданное хану ногайлинское войско было поднято среди ночи и ушло вместе с ним. Ногайлинские аксакалы задумчиво качали головами. Всякие слухи ходили среди людей. - Отныне он - наш хан, и ему самому решать, что делать для нашей общей пользы! - твердо сказал старец Шалкииз-жырау, когда рассказали ему про это. Через тринадцать дней прибыл хан Хакназар в Яссы. Здесь он узнал о происшедшем столкновении армий Баба-султан и Бузахур-султана в Таласской долине. Разбитому Бузахур-султану удалось бежать, и разгневанный эмир Абдуллах послал Баба-султану черную метку, означавшую смерть. Свежее войско Шагая под общим командованием Тауекель-багадура обрушилось на обескровленную армию Баба-султана. Но Баба-султан и на этот раз спасся, своевременно отступив. Это и позволило хану Хакназару беспрепятственно возвратиться в Яссы. По всему было видно, что, пока эмир Абдуллах не справится с бежавшими под защиту союзников обоими султанами и не подавит других своих многочисленных врагов, он не двинется на завоевание городов, а тем более не углубится в степь. Всю жизнь не поддавался чувствам хан Хакназар, и осталась в народе память о нем как о справедливом, но твердом как камень человеке. И все же это было не так. Один раз в жизни поддался он человеческому чувству. Это случилось глухой ночью на могиле сыновей. В ту ночь, вопреки интересам ханства, он двинул конницу на восток. Там, у кашгарского правителя - хана Абдулатифа, находился Баба-султан - убийца его сыновей... Этим хан Хакназар лишь усиливал своего главного врага - эмира Абдуллаха, против которого готовился воевать беглый султан. От Баба-султана уже приехали люди с покаянием и рассказами о невиновности введенного в заблуждение султана. Предлагался новый союз против Абдуллаха. Но чувства у хана Хакназара затмили рассудок. Вот почему спустя трое суток скакал хан Хакназар во главе казахско-киргизской конницы к Аксу. Немало грехов было на совести у Абдулатиф-хана по отношению к Белой Орде, но теперь это был бы хороший союзник против грозного Абдуллаха... Ночью с четырех сторон ворвались джигиты хана Хакназара в ничего не подозревающий город. И, ослепленный отцовской тоской, хан Хакназар собственноручно разрубил не успевшего одеться Абдулатиф-хана... Услыхав об этом, поднял руки к вискам и застонал от великой скорби брат Абдулатиф-хана - могучий правитель Восточной Кашгарии и Джаркента Абдрашит-хан. Собрав все свои силы, бросился он в погоню и возле Жасыл-коля, в урочище Иртыш, дал бой уставшему войску Белой Орды. Оно было неполное и плохо подготовленное к такому сражению, это войско. Несколько дней длилась сеча. Прорвав наконец последнее кольцо ханских батыров-телохранителей, кашгарская конница изрубила в куски всех находившихся там, в том числе и хана Хакназара... Так, один лишь раз изменив ханской осторожности и поддавшись обычной человеческой слабости, покинул этот бренный мир последний могучий хан Белой Орды, сумевший на недолгий срок снова объединить неспокойные и разношерстные казахские племена и роды и почти восстановивший Казахское ханство в тех границах, которые были при Касым-хане. Оставшиеся в живых казахские и киргизские батыры увезли его тело и похоронили в мавзолее Ходжи Ахмеда Яссави, поставив там камень из белого гранита с соответствующей надписью. А страна казахов, как расколотое стекло, треснула сразу по всем жузам, родам и племенам, превратившись в острые ненадежные осколки. Впереди было отчаяние...

***
- Вот тебе ответ на твой вопрос, мой хан.. - сказал Бухар-жырау. - Даже могучий Хакназар, сын Касым-хана, не смог объединить наш разрозненный народ. Кому из нынешних ханов это под силу? Все же хан и народ редко идут в одном направлении!.. Абулхаир молчал, стиснув зубы. Все чаще расходился он во взглядах с вещим жырау. Молчал и Бухар-жырау. Кто-то тронул его за руку. Он оглянулся. Это был все тот же юноша с немигающими глазами. Ты еще не поведал, жырау, о тайне Тауекеля!.. - Да, хан Хакназар рассказал перед смертью своему верному батыру Кияку о тайне рождения Тауекеля... - сказал жырау и закрыл глаза, показав этим, что не желает больше ничего говорить. Костер в юрте давно погас, и она казалась от этого еще черней. Был слышен лишь мерный храп заснувших людей да тихие стоны дремавших неподалеку верблюдов. Взволнованный собственным рассказом, жырау так и не смог заснуть. Крупные степные звезды глядели на него сквозь продранную кошму, а он лежал и думал о судьбе своего народа. Сколько пришлось пережить ему и что ожидает его в будущем? Да, черные тучи собираются над родной степью, а народ втянут бесчисленными родовыми правителями в кровавую междоусобицу и не устоит под напором джунгарской орды. Именно сейчас необходим человек, способный железной рукой объединить племена и роды, переломав хребет не желающим единства. Но где этот хан?.. Престарелый Булат?.. Самеке?.. Бешеный султан Барак?.. Нет, пожалуй, лучше всего для этого подходит тридцатилетний Абулхаир. Смелый и умный правитель, но, как всякий хан, свое ставит выше всего. Ну, а где найдешь такого хана, который бы не был честолюбив? Так уж Бог их устроил. Но что вот можно сказать об этом громадном юнце, раскинувшем руки с ним рядом и храпящем похлеще трех батыров. Ведь по положению и он имеет право на ханский престол. Сын Валиясултана, чистый чингизид... Бухар-жырау усмехнулся. Абулхаир, конечно, уедет, не узнав ничего об Абулмансуре. Вот бы увидеть лицо хана Младшего жуза, когда он узнает впоследствии, кого он встретил в дырявой чабанской юрте... Чем притягивал его к себе этот юноша с немигающими глазами? Может быть, и нужно заворожить сейчас степь таким вот холодным взглядом. А в том, что юный султан умен и сдержан, жырау имел возможность убедиться за время общения с ним. Чутье поэта никогда еще не подводило Бухара-жырау. Вот только смущает неспособность оценить услугу, оказанную простолюдином. Но, может быть, все это показалось ему и не собирается Абулмансур казнить своего спасителя? Впрочем, рановато думать об этом юнце как о будущем хане. Разве дадут возможность растолкать себя такие волки, как Самеке, Барак или тот же Абулхаир!.. Только к утру жырау погрузился в тяжелый сон, будто опустился в черный бездонный омут... Яркое солнце ударило ему в глаза, и он проснулся. Туленгуты из свиты хана Абулхаира ходили вокруг юрты. На рассвете они все же нашли, где ночует их хозяин. Слуги уже седлали коней. Бухар-жырау посмотрел в сторону. Юный султан храпел по-прежнему, разметав во сне тяжелые, сильные руки. Но старого раба Ораза прислуживавшего им эти два дня, нигде не увидал жырау, сколько ни смотрел. - Я не вижу твоего напарника Ораза, - сказал Бухар-жырау проснувшемуся наконец Абулмансуру. - Не случилось ли с ним какой-нибудь беды? Абулмансур посмотрел по своей привычке ему прямо в глаза, и снова пополз холодок по спине видавшего виды жырау. - С ним случилось то, что должно было случиться, - спокойно сказал юный султан. - Ведь ты же догадывался об этом... Жырау опустил голову. Да, видно, такова уж судьба рабов в этом страшном мире. - Когда же ты успел? - спросил он. - Это делается быстро! Равнодушие было в тоне молодого султана. - Но он же не был твоим врагом! - заметил жырау, просто чтобы не молчать. - Все сейчас мои враги! - коротко ответил юноша. - Если будешь таким... таким бессердечным, то далеко не уйдешь, султан! - Гнев закипел в сердце жырау. - Два врага у нас: один внешний, а другой - бии и султаны родов, что тянут нас во все стороны. Так что тому, кто хочет объединить людей, следует считаться с народом, а не убивать верных людей почем зря! - А кто узнает, что это сделал я? - Но я ведь знаю! - вскричал жырау. - Ты не расскажешь. - Почему? Молодой султан опять посмотрел ему в глаза своим немигающим взглядом: - Потому что я стану во главе Белой Орды, а ты стоишь за ее единство! Когда Бухар-жырау уже садился на коня, молодой султан тронул его стремя. - Я сменю свое имя! - Как же ты назовешь себя? - Аблай... Этого имени боятся в степи! - Но Аблай - кровопийца... Так ведь назвали люди твоего деда! - Пусть будет так!..

III
Песчаная буря помогла храброму батыру Елчибеку оставить Туркестан. С отрядом смельчаков, скрываясь днем в камышах и двигаясь только ночью, направился он в Сауран, чтобы дать там достойный отпор джунгарам. Часть жителей города, кто не пошел с Елчибеком, огибая Сауран, направилась в сторону Ташкента. А остальные, особенно приезжие, решили далеко не уходить и скрылись в камышах у Сейхундарьи. Оборона Туркестана и некоторых других городов задержала продвижение джунгарского войска и дала возможность спастись хоть части беженцев. На военном совете, устроенном на развалинах Туркестана, дальнейшие завоевания решено было отложить до будущего лета. По предложению главных джунгарских багадуров и нойонов весной следующего года намечалось взять в смертельные клещи всю страну казахов. Вклинившись в среднеазиатские ханства, а затем спустившись к Аралу по Сейхундарье и Джейхундарье, тумены джунгарского контайчи должны были выйти к Жаику и Едилю, где уже кочевали ранее проникшие туда из Джунгарии калмыки. А со стороны Джунгарских ворот и Алтая предполагалось пустить "облавой" другое войско. Оба крыла и должны были соединиться у Астрахани, образовав новое Великое Джунгарское ханство. Сыбан Раптан претендовал при этом и на часть принадлежащей уже России Сибири, в частности на новые города пограничной линии, в том числе на Томск. И хоть при этом он время от времени грозился в сторону Китая, ни для кого не составляло секрета, кто подстегивает надутого джунгарского контайчи в его вожделениях. Все это напоминало древнюю индийскую охоту на тигрового питона. Чтобы прельстить питона, жертва изюбр ставилась у его норы задом. Близорукий питон начинал заглатывать изюбра с хвоста, но, когда доходил до головы, огромные ветвистые рога не проходили даже в питонью пасть. Тут-то и принимались за дело опытные охотники. Именно на такого питона походил сейчас джунгарский контайчи Сыбан Раптан, ибо рога казахского изюбра, до которых он добирался с такой настойчивостью, упирались в широкую российскую границу. Говорят, Бог, перед тем как отвернуться от человека, лишает его разума. Поздней осенью контайчи Сыбан Раптан вместе с войском своего сына Галден-Церена и дочери Хочи двинулся из Туркестана к ЖанаКургану. На этот раз с ним было сорок тысяч всадников остальные войска он оставил для полного разорения захваченных земель. И вдруг нарочный, прискакавший от едущей впереди войска Хочи, доложил, что навстречу движется несметное полчище казахов. Самоуверенный Сыбан Раптан удивился.
***
По его сведениям, ни о каком сопротивлении казахов сейчас не могло быть и речи. Скажи моей дочери Хоче, что если она стада овец и табуны лошадей приняла за войско, то пусть предупредит нас, и мы пошлем пастухов! - приказал он нарочному. Но вскоре контайчи пришлось убедиться, что дочь не ошибалась. Снова прискакавший от нее гонец прокричал: Всадники Младшего жуза казахов... Хан Абулхаир во главе... Не меньше тридцати тысяч... С правой от нас стороны всадники Среднего жуза казахов... Брат хана Булата - Самеке ведет их... Тоже тридцать тысяч... Дочь передавала, что оба казахские войска должны соединиться у поймы реки Шиели, и предлагала подождать этого. "Они тогда будут все в одном мешке, и нам останется лишь завязать его!" - передал гонец ее слова. В джунгарском войске не писали друг другу, и гонцы должны были отличаться безукоризненной памятью. Не менее ослепленный гордыней, чем его достойная дочь, Сыбан Раптан готов был склониться к этому предложению, но его отговорил советник Ренат - дважды плененный швед. Он вообще предложил отступить и уклониться от сражения с превосходящими силами противника. - Нет, мы сокрушим их поодиночке - сначала Абулхаира, а потом Самеке! - сказал контайчи. - А что вы будете делать, если неожиданно подойдет войско Самеке в момент сражения с Абулхаиром? - спросил Ренат. - Джунгарский меч разит как молния - быстро и всесокрушающе! - ответил контайчи Сыбан Раптан. - Но если все же случится так? - настаивал Ренат. - Этого не может случится! - ответил контайчи. - Тогда мы потерпим поражение! - тихо, но твердо сказал его сын ГалденЦерен.

Гладен-Церен предложил подтянуть еще двадцать тысяч всадников и тогда вступить в бой с казахами. Старый и мудрый контайчи расхохотался: - Вот тогда мы точно будем опрокинуты! - Почему? - удивился сын. - Двадцать тысяч наших воинов стерегут двадцать тысяч троп, по которым ходят за нашей спиной казахи. Если мы призовем этих воинов сюда, по всем этим тропам придут казахи. Разве не знаешь ты, что один стреляющий в спину опаснее пятнадцати стреляющих в лицо! - Но кто... кто придет стрелять нам в спину? - удивился Галден-Церен. - Мертвые! - очень серьезно сказал Сыбан Раптан. Шведский офицер Ренат заглянул ему в лицо. Нет, контайчи не шутил.
***
Решено было идти стремительным маршем на Абулхаира, чтобы опрокинуть и втоптать в землю его войско до подхода конницы Среднего жуза. - Когда из всех путей доступен только один, нужно пустить коня в галоп! - сказал контайчи Сыбан Раптан. Советник Ренат едва заметно пожал плечами. Про себя он подумал о том, что в этой естественной простоте решений и заключались, видимо, непобедимость и сила всех предков контайчи, великих пролитой кровью... Так, галопом, и двинулось в ночь джунгарское войско. Степь гудела от тысяч литых копыт, и ветер свистел от развевающихся во тьме косматых конских грив и стелющихся хвостов. В ночи достигли заросшего камышом озера неподалеку от реки Шиели, где располагался лагерь Абулхаира. Здесь ждала отца воинственная Хоча со своими ертоулами - разведчиками. Она вышла к контайчи, помогла ему слезать с коня и повела в свой шатер, скрытый камышами. Вошли в шатер и Галден-Церен с Ренатом, присели на колено у входа. Девушка принялась молча взбалтывать кумыс в турсуке. Так же молча подала большую чашу сначала отцу, потом старшему брату и Ренату. Сыбан Раптан утолил дорожную жажду двумя-тремя затяжными глотками, потом посмотрел в сторону стоящих на пороге ертоулов. - А где их командир, Шангрек-нойон? Хоча еще несколько раз поболтала турсук, долила отцу свежего кумыса. - Вон он там, лежит мертвый за шатром... - А кто убил? - Я убила. - Где он? Дочь повела отца по едва заметной при луне тропинке, показала на труп. Юноша был широкоплечий, лет двадцати пяти, в богатой одежде. В груди, как раз напротив сердца, торчала вошедшая до половины стрела. Он провинился, и я убила его, - сказала Хоча. Я приговорила его! Что он сделал? - спросил контайчи. Шангрек-нойон был сыном одного из знатнейших людей Джунгарского ханства багадура из рода Меркит Дода-Доржи. Багадур в прошлом году посватал своего сына за тринадцатилетнюю дочь контайчи, и Сыбан Раптан согласился. Этой зимой должна была состояться свадьба. Неизвестно почему, но Хоча не выражала радости. А дело было в том, что она поняла, как относится к ней молодой и красивый нойон. Для него она была дочерью контайчи, и только. Недавно она узнала, что Шангрек-нойон приводил к себе в шатер другую джунгарку. Если бы эта джунгарка была некрасива, дочь контайчи не обратила бы внимания. Но, приведя к себе красивую джунгарку красивее ее, он оскорбил гордость воинственной Хочи... - Он был виновен по отношению к этому джигиту! - сказала она и указала на другой труп. За кустом лежал юноша-казах. Подошедший вместе с Галден-Цереном Ренат успел заметить, что у мертвого казаха скромная одежда и простой березовый лук за спиной. Хоча отпустила ветку, и та прикрыла казахского джигита. - Рассказывай! - сказал Сыбан Раптан. - Вчера утром промчалась по той стороне озера девушка... - Хоча указала рукой со свернутой камчой. - Она ехала к Абулхаиру, и даже мой конь Кумай-тось еле догнал ее. Я накинула аркан на нее, и... Она была очень красива - Что было потом? - спросил отец, покосившись на труп Шангрек-нойона... - Я стала спрашивать ее, но казашка ответила, что умрет, но ничего не скажет. Тогда я сказала, то она умрет. Но Шангрекнойон не захотел этого. Он сказал, пусть она умрет завтра. Он говорил, что, может быть, ночью она что-нибудь расскажет ему... И все джигиты-ертоулы стали говорить мне, что лучше, если она умрет завтра. Они ведь все тоже меркитского рода. Держась за сабли, они стали вокруг меня. Тогда я решила, что назло Шангрекнойону подарю красивую казашку брату моему Галден-Церену. Мое право было распоряжаться ею, как мне вздумается, потому что она - моя добыча!.. - Что было потом? - не меняя тона, повторил контайчи. - Я повелела джигитам всем вместе стеречь пленницу, а Шангрек-нойону сказала, что с него достаточно стеречь ее кобылу... А потом ертоулы схватили на том берегу озера и привели ко мне казахского джигита, который лежит там мертвым. И он тоже не захотел отвечать на мои вопросы. Я подумала, что они близкие люди - джигит и девушка, а поэтому велела сдавить волосяным арканом его бедра. Когда щетинистый жгут перекрутили два раза, он завопил, девушка стала кусать губы. И все же не вытерпел джигит. Он пообещал рассказать про все, о чем знает... - Что он сказал? - спросил контайчи. Когда я велела приотпустить жгут, он сказал, что послан ертоулом к Абулхаиру. И это он поведал мне, что войско Абулхаира ночует сегодня у реки Шиели и что в нем тридцать тысяч воинов. Они двинутся нам навстречу, когда дождутся хана Самеке из Среднего жуза. У хана Самеке тоже тридцать тысяч воинов, привыкших сражаться с нами... Когда же они должны встретиться - Абулхаир и Самеке? Хоча нахмурила свои густые брови... А произошло вот что. Не успела она договорить до конца свой вопрос о том, когда должны встретиться оба казахских войска, как девушка-казашка вдруг прыгнула словно рысь, и в горле джигита остался маленький кривой нож. Тогда Хоча усмехнулась и приказала заковать девушку в китайские кандалы. Ее тут же заковали, но ночью по приказу Шангрек-нойона расковали. Он сам вывел ее в степь и отпустил на волю... - Я сама услышала, как он сказал ей: "Улетай, девушка-птица, от этой жестокосердой змеи!" - вскричала Хоча, сверкнув глазами. А она ответила: "Спасибо тебе, достойный воин. Хоть ты и враг моего племени, но справедлив. У тебя человеческое сердце. Может быть, мы еще встретимся с тобой..." Тогда я натянула свой лук, и... и они никогда уже не встретятся!.. - А где ее тело! - спросил контайчи. Пока я во второй раз натянула лук, ее конь скрылся в камышах... - Значит, Абулхаир знает о нашем приближении! - Да! - ответила четырнадцатилетняя девочка и всхлипнула, вспомнив свою обиду. У Сыбан Раптана свирепо приподнялась верхняя губа: Эй ты, мокрая лягушка! Откуда эта позорная вода в глазах дочери контайчи! Только зайцы и олени плачут от собственной слабости. Для людей это противоестественно. Хоча выпрямилась, глаза ее высохли, и она прошла по трупу Шангрек-нойона, наступив ему на лицо. - Не увидит высшего неба этот слюнтяй! - сказала она. - Да, пусть Дода-Доржи пеняет на себя, коль породил такого слабодушного сына! - согласно кивнул контайчи и, задевая одним каблуком сапога за другой, пошел на своих коротких кривых ногах к лошади. Перед тем как взобраться в седло, он повернулся всем телом к Галден-Церену: - Не забудь о меркитских джигитах, которые видели все! - Конечно, отец! Несмотря на свои шестьдесят с лишком лет, контайчи легко, чуть прикоснувшись носком сапога к стремени, вскочил в седло, и косматый гнедой жеребец понес его назад, к войску. Сзади в белом лунном свете послышались всхлипы. Это телохранители Галден-Церена короткими точными взмахами тяжелых джунгарских шашек отсекали головы у меркитских джигитов, которые видели смерть Шангрек-нойона... Попавшая в руки к Хоче и отпущенная Шангрек-нойоном была Гаухар - девушка из Туркестана. Она приходилась сестрой молодому батыру Малайсары из аргынского рода басентиин, который жил в то время у гор Улытау. Два раза в год аулы этого рода посылали под защитой немалого отряда джигитов караваны с шерстью и кожами в Туркестан, Ташкент, и в иные годы - в Бухару и Хиву. Обратно везли чай, бухарский сахар, одежду, домашнюю утварь и материю.

***
В этом году караван под защитой самого Малайсары отправлен был в Туркестан. С группой девушек, которым предстояло в ближайшее время выйти замуж, поехала с караваном и Гаухар. Невесты обычно сами участвовали в выборе для себя свадебных нарядов. Более богатая часть родового каравана двинулись дальше, в Ташкент. А менее богатые остались в Туркестане. Здесь их и застало джунгарское нашествие. Женщины и дети скрылись в густых камышах Сейхундарьи, а джигиты приняли участие в защите города. Те из них, кто уцелел, вырвались оттуда во время большой бури и присоединились к женщинам и детям. Что ни день высылали ертоулов беглецы в разные стороны. В один из счастливых дней узнали, что приближается тридцатитысячное войско Младшего жуза во главе с Абулхаиром, а вскоре "узун кулак" - знаменитое степное "длинное ухо" - принес вести и о движении конницы Самеке-хана, идущего на соединение с Абулхаиром. Радости людей, многие недели скрывавшихся в камышах, не было предела. Но как-то выехав из камышей, ертоулы услышали тяжелый тысяченогий топот. В ночи шла на галопе грозная конница контайчи Сыбан Раптана. И шла в ту сторону, где стоял лагерь хана Абулхаира... Гаухар лучше многих джигитов ездила на коне. Да и конь у нее был самый быстрый. Все другие лошади беглецов были покалечены в боях или сбили себе ноги при бегстве из Туркестана. Кроме того, джунгары могли не обратить внимания на одинокую всадницу, в то время как мужчина внушил бы им подозрение. Гаухар вскочила на коня и в сопровождении только одного джигита, который следовал в некотором отдалении от нее, поскакала в лагерь Абулхаира, чтобы предупредить о приближающейся опасности. По дороге она была поймана самой дочерью контайчи... Гаухар в ярости убила джигита, не выдержавшего страшной пытки скрученным в жгут волосяным арканом, и это было первое и последнее ее убийство в жизни. А потом она прочла в глазах молодого джунгарского нойона такую страсть, что уже не сомневалась в своем спасении. Когда он самолично расковал ее и вывел из камышей, она подумала, что он хочет по примеру своих сородичей надругаться над ней. Гаухар уже приготовилась и сжала в руке острую серебряную пряжку от старинного материнского украшения, чтобы полоснуть насильника по горлу. Но молодой джунгар отдал ей повод собственного коня и показал рукой в степь. Тогда, перед тем как вскочить на коня, она сама поцеловала его... Он крикнул ей вслед что-то. Но, бросив коня в галоп, она не слышала уже, как свистнула стрела Хочи и застонал смертельно раненный Шангрек-нойон. На следующий день к полудню доскакала Гаухар до лагеря хана Абулхаира. Лицо хана передернулось, когда он услышал о близости джунгар. Дело в том, что половина его войска была еще где-то на подходе. Здесь с ним находилось лишь пятнадцать тысяч всадников. Вступать в сражение с джунгарами было равносильно смерти. Абулхаир приказал готовиться к битве, а сам созвал военный совет. Там он предложил отступление. Однако воинственные батыры из родов адай и тама не согласились с этим. Они говорили о древнем поверии, которое гласило, что нельзя начинать большую войну с бескровного отступления. Отступить можно, только омочив пики в крови врага. Решено было вступить в бой с джунгарами, выслав гонцов навстречу хану Самеке с просьбой ускорить свой приход. Когда Кабанбай-батыр прискакал из Туркестана в аул, где находилась ставка хана Булата, - в Нуру, наступило лето. Хан, как всегда, болел. Обычно его многочисленные болезни обострялись, когда следовало принимать какое-нибудь важное решение. Таким образом, ханские обязанности легли в это трудное время на плечи его брата Самеке. От имени хана Самеке уже были отправлены гонцы во все стороны Сары-Арки с призывом: "Враг идет!" Этой стране, живущим в ней с незапамятных времен людям не в диковинку было слово "война". Кажется, ни одного года не миновало еще без кровопролития на этой земле. Начиная с гуннских переселений век за веком, волна за волной катились по ней, следуя за восходящим солнцем, бесчисленные завоеватели. Поток за потоком уходили и ее сыновья. Воевать они поневоле научились. Не случайно во все султанские и халифские дворцы Востока на протяжении чуть ли не тысячелетия покупали для войны и охраны ее пленных юношей. Сейчас кровью запенилась но восточных рубежах новая волна человеконенавистничества. И почти стихийно вскипела и поднялась ей навстречу мощная волна народного гнева. Нелегкие это были сборы. Отсутствие единой власти и твердой руки особенно проявляется в период вражеского нашествия. И тем не менее самые строптивые родовые вожди подчинились приказу хана Самеке. Но разбросанные по всей степи казахские роды не смогли собраться быстро, как может это сделать регулярная армия. Пока пригнали из табунов боевых коней, пока приготовили припасы на дорогу, пока съехались к ханской ставке, прошло немало времени. Лишь через три недели смог двинуться во главе тринадцатитысячного войска хан Самеке на соединение с ополчением Младшего жуза. В войске его были в основном молодые, безусые джигиты. Но пройдет два десятка лет, и многие из них станут прославленными батырами, о подвигах которых станут из века в век петь народные жырау. Богембай из рода канжигали, Сырымбет и Малайсары из рода басентиин, Байгозы из рода таракты, Джаныбек, сын Кошкара, из рода кипчак, Оразымбет из рода баганалы, десятки славных джигитов из родов керей и уак, в том числе легендарный батыр Баян, - имена всех их сохранит благодарная народная память. А пока многие из них были в старых латанныхперелатанных дедовских чапанах и у седел висело их единственное оружие - дедовские дубины, окованные железом. Кажется, именно это простое, но грозное оружие роднило между собой все освободительные войны на земле... Пока шли сборы и передвижения отрядов, проходило лето. К тому же во второй половине лета пошли небывалые для Сары-Арки дожди. Не дожидаясь выхода основных сил Среднего жуза, Баян-батыр с тысячью воинов поскакал к Сейхундарье. Его догнал гонец от хана Самеке, сообщивший, что хан Младшего жуза Абулхаир будет ждать подхода ополчения Сары-Арки в пойме реки Шиели, у Жана-Кургана. Встретиться они должны были не позже месяца караша - приблизительно сентября. Не умом и воинскими заслугами славен был хан Самеке. Лишь из-за болезни своего брата - хана Булата сделался он главой ополчения. А отсюда, по его мнению, было недалеко и до законного ханского престола, и недалекий Самеке, по примеру всех неумных людей, стал уже заранее вести себя как самодержец. В этом ему помогли многочисленные приближенные родовые вожди и прихлебатели, всегда отирающиеся возле таких людей. К тому же недавно только он женил своего младшего сына Кудайменди на дочери одного из отпрысков Букей-султана, и на свадьбу были приглашены лучшие люди всех трех жузов. Это еще больше вскружило слабую голову хана Самеке, и при подготовке похода от медлил и не слушал полезных советов. Вступившее вслед за передовым отрядом основное войско Среднего жуза двигалось медленно. Этому способствовала и погода. Казалось, всех джиннов выпустили из бутылки навстречу ополчению. День за днем свирепствовал ураган, и ничего нельзя было разглядеть впереди от поднявшегося к небу песка. Кони отказывались идти против ветра, невозможно было на привалах ставить всякий раз шатры и походные юрты. Во время бури к тому же погибли все овцы, которых войско гнало с собой для пропитания. Начался голод. Вскоре, когда повернули от "Голубого моря" - Балхаша на запад к Сейхундарье, твердая почва сменилась сыпучими барханами и движение войска еще больше замедлилось. Не доходя одного лишь перехода до Ак-Мечети, хан Самеке приказал войску остановиться, чтобы подлечить раны на ногах и спинах у лошадей. Здесь он и услышал о сражении, происшедшем между джунгарским контайчи и войском Младшего жуза. Абулхаир потерпел поражение в этой неравной схватке, но войско его благодаря своевременно принятым мерам не было застигнуто врасплох и отступило в полном порядке. Хан Самеке как будто только и ждал этого. Он собрал в своем шатре ведущих вождей ополчения и обратился к ним с речью.

***
- Зима уже не за горами, - сказал он. - Контайчи тоже прекратит войну. Зимой джунгарские кони не доберутся до нашей Сары-Арки. А нам сейчас было бы глупо нападать на него. Если Сыбан Раптан смог победить Абулхаира, то тем более справится он с нашим утомленным войском, и мы погибнем без всякой пользы. Не лучше ли последовать мудрому совету стариков, которые говорят я таком случае: " Ищи родной дом, пока разум не помутнел". С божьей помощью разобьем контайчи следующим летом! Войско повернуло назад... Конница Сыбан Раптана не смогла нанести неожиданный удар по войску Абулхаира. Лишь на время, нужное для того, чтобы закипела вода в котелке, опередила джунгарский авангард девушка Гаухар, но этого оказалось достаточно. Абулхаир успел поднять воинов, разделил войско на три части, выстроил их для боя. С двух сторон напал он на не ожидавших отпора джунгар. Третья часть войска была спрятана в засаде, в камышах... Растянувшаяся на марше джунгарская конница не выдержала первого удара, и по приказу Сыбан Раптана передовая тысяча повернула коней. Казахская конница преследовала отступающих джунгар, но чем дальше, тем она больше уставала, а силы джунгар все прибавлялись за счет идущих навстречу туменов. Вскоре контайчи дал сигнал к общему нападению. Но не успели сгрудиться лавой джунгарские всадники, как раздался клич "Каракожа!", и из камышей по ним ударил спрятанный там заранее пятитысячный отряд, которым командовал вернувшийся батыр Кабанбай. Подумав, что это подошло войско из Среднего жуза, снова приказал отступить контайчи Сыбан Раптан. Даже поняв наконец, что это лишь малочисленная засада, он не отменил своего приказа. А увлекшиеся казахские воины увидели, что они окружены значительно превосходящими силами врага. На юге ровно курился весь горизонт. Это подходили новые и новые силы джунгар. Все казахские войско вместе с самим ханом Абулхаиром попало в окружение. "Ни одного не выпустить живым, а Абулхаира приволочь на аркане!" - приказал контайчи, и несколько джунгарских туменов с диким воем бросились на окруженных. В единый кровавый клубок сплелись люди и полудикие лошади, которые в зверином ослеплении тоже рвали зубами друг друга. Сам Абулхаир был уже ранен и перестал руководить боем. Казалось, что вот-вот наступит конец... И вдруг на севере встал черный столб пыли, и знакомый джунгарам боевой клич "Аруах! Акжол!" буквально потряс степь. Грозная лава всадников смяла со спины атакующих джунгар и прорвала смертельное кольцо. Это был славный Баян-батыр.
***
Намного опередив хана Самеке, он вступил в смертельный бой. Войско его за дорогу возросло до трех тысяч всадников, но тем не менее его вступление в заранее проигранную битву было равносильно самоубийству. Однако видевший в этот день немало неожиданностей контайчи подумал, что подошло основное казахское ополчение, и снова дал приказ к отступлению. На этот раз наученные горьким опытом казахи не преследовали отступавших. В походном порядке, прикрываемое отрядом Баян-батыр, войско Абулхаира начало уходить на север. Наступали сумерки... И на следующий день, помня о присутствии где-то неподалеку всего войска Самеке-хана, не стала преследовать отступавших джунгарская конница. А через два дня наступили ранние холода, и контайчи повернул обратно к Туркестану.
***
Древняя столица казахов Сауран была построена в незапамятные времена, одновременно с Отраром и Сыгнаком. Город был окружен рвом двадцати пяти аршин ширины и пятнадцати аршин глубины. Стены от дна его до зубов насчитывали около пятидесяти аршин, а толщина их доходила до тридцати аршин. Они окаменели за многие века, и пробить их было невозможно. Ходили легенды, что это единственная крепость, которую не осилили тяжелые китайские стенобитные машины, подвезенные Чингисханом, и сдалась она, когда защитники умерли от голода. После оставления Туркестана Елчибек-батыр со своими товарищами на третьи сутки прибыл в этот славный город в Сауран. Оказалось, что хаким крепости Турсун, испугавшись джунгар, недавно сбежал в Ташкент. И жители единогласно согласились поручить Елчибеку, известному в этих краях батыру, защиту города. Елчибек и его друзья с великим воодушевлением принялись готовиться к достойной встрече джунгар... А еще через день в город приехал вещий Бухар-жырау. Народный поэт, не имеющий никакого богатства, кроме своей домбры, пользовался всеобщей любовью и в эти тяжкие дни всегда оказывался там, где нужнее всего было его слово. Вот почему он и оказался в Сауране - городе, который всегда был символом народного сопротивления иноземным захватчикам. Так и не слезая с коня, поехал Бухар-жырау вдоль крепостных стен. Здесь уже кипела работа: подвозили щиты и тяжелые камни, несли сосуды с маслом и котлы для его разогрева, тут и там заделывали пробоины, оставшиеся от давних осад. Вещий певец остановил вдруг коня. На угловой башне повыше других стоял воин в кованом шлеме с тяжелым луком в руках. Не обращая внимания на суету за его спиной, он вглядывался в даль. - Я знаю тебя, - громко сказал Бухар-жырау. - Ты - кузнец Науан, потомок славных батыров!.. - О, наш жырау!.. Воин склонил голову перед певцом. Вокруг, узнав, кто приехал, начал быстро собираться народ. Бухар-жырау зорким взглядом оглядел собравшихся. Он хорошо знал, как важно перед боем гордое слово. - Я приехал к вам, люди славного города Саурана, чтобы рассказать вам о славном прошлом. Так всегда делалось у нас в степи. Идя на смерть, воин просит поддержки у предков, и, коль право его дело, они незримо становятся рядом с ним. - Говори, наш жырау! - Мы слушаем тебя!.. Сотни защитников крепости, не пожелавших убежать и оставить ее врагу, собрались уже здесь, на площади перед башней. Из улиц и переулков подходили все новые люди. Бухар-жырау широко взмахнул рукой: - Видите эти стены... Сам Чингисхан не смог их проломить, и монголы вступили в этот город только тогда, когда последний его защитник умер от голода... Сколько их было после этого - владык, которые хотели покорить Сауран: Тимур, моголистанские ханы, грозный Абулхаир, коварный Абдуллах-хан. Но не о них главная моя речь. Я хочу рассказать о твоих славных предках, кузнец Науан!.. Люди в недоумении переглядывались. Они привыкли к певцам, которые рассказывали о славных подвигах ханов и султанов. А какие могут быть подвиги у предков простого кузнеца? Да еще все в городе знали, что родом Науан из рабов. - Да, мой Науан... В Сауране всегда получалось так, что хакимы, которым поручена защита города, бежали, а на стены поднимались люди "черной кости". Так было и при Абулхаире, когда город защитил простой батыр Орак, по прозванию Одноглазый. А в последнюю осаду, когда эмир Бухары Абдуллах-хан пожелал войти в город, ему не дали этого сделать два брата-батыра из рабов. Это были твои предки, Науан!.. - Я слышал про это... - сказал в наступившей тишине кузнец Науан. - Но как это все происходило, никто не знает. Поразному говорят об этом люди... - Я расскажу тебе, как все было на самом деле! Жырау сел прямо на древние камни и тронул струны домбры...

***
- В глазах Абдуллах-хана, эмира Бухары, засветилась улыбка, чуть ощетинились и приподнялись усы, порозовели щеки. Посторонний человек сразу бы подумал, что грозный эмир радуется чему-нибудь. Но Хасен-ходжа, его наставник и везир, с первого взгляда понял, что тот рассвирепел. Он хорошо знал, что если засветятся радостью сероватые глаза и улыбка тронет кончики рта у эмира, то быть чьей-то смерти... За многие годы службы так и не смог привыкнуть ученый Хасен-ходжа к этому свойству своего господина. Говорят, что крокодил проливает слезы перед тем, как проглотить жертву.
***
Но это у крокодила не от жалости, а от предвкушения. Абдуллах, не в пример крокодилу, не плакал, а смеялся в предвкушении чьей-либо смерти. Обычно он делал это в присутствии жертвы. Но во дворце сейчас никого больше нет, кроме него, Хасена-ходжи... Чем же прогневил он, послушный и исполнительный ходжа, своего властителя? Неужели тем, что не ко времени доложил о битве при Таласе, в которой Баба-султан на днях по существу разгромил верного эмиру Абдуллаху хана Шагая? Но, может быть, все же не на него сердится вседержавный Абдуллах-хан. О, дай Аллах!.. Иншалла!.. Круто повернувшись, эмир Абдуллах подошел к многоцветному окну. Отсюда, из башни дворца, видна была вся священная Бухара, до горизонта утонувшая в садах. Тут и там из моря деревьев вырывались к небу стройные минареты, крыши и башни бесчисленных дворцов и караван-сараев. По стенам, дверям и воротам домов, раскрашенных во все известные человеческому глазу тона, затейливой вязью вьются строфы из Корана. Не случайно властитель Бухары считается не просто ханом, а еще и эмиром - наставником веры, призванным следить за чистотой нравов во всех ханствах и султанатах этой части света. Ни звука не доносится сюда из огромного, уснувшего от зноя города. Только мягко журчит вода в придворцовых арыках да слышится время от времени шуршанье листьев от перелетающих с ветки на ветку птиц в дворцовом саду. И все же это второй по величине город ханства. Первый - вечный Самарканд, который вместе со священной Бухарой отобрал когда-то у тимуридов прадед эмира Абдуллаха - грозный Мухамед-Шейбани. Многое происходило потом, и в 964 году хиджры, то есть в 1557 году, его снова отвоевал у тех же тимуридов сам двадцатичетырехлетний Абдуллах. В Бухаре оставил он свою ставку и своего отца - хана Искандера, с него началось Бухарское ханство. Эмир отошел от окошка. Глаза его скользнули по красным хорасанским коврам на полу, по висящим на стенах мечам, саблям, ятаганам, кинжалам из дамасской стали в разукрашенных золотом и драгоценными камнями ножках, по круглому низкому столу из полированного можжевельника, на котором стояли вазы с изогнутыми ножками, фарфоровые пиалы с шербетом, золотые блюда со сладостями и фруктами. Но мысли его были далеко. - Я нуждаюсь в твоем совете, ходжа... - Сероватые глаза эмира по-прежнему смеялись. - Что мне предпринять, если нанявшийся ко мне на службу враг благоволит другому моему врагу? - Нужно, нужно казнить его, святейший эмир! - Так... Перебежавший к нам хан Шагай и сын его Тауекель не захотели принести мне головы Баба-султана и Бузахура. Я подчиняюсь твоему совету, мудрый везирь. Только твои уговоры заставили меня решиться на это! Но это будет после взятия Туркестана, Саурана, Сыгнака...
***
... После положенного войску трехдневного отдыха эмир Абдуллах-хан начал подготовку к штурму. Первая среда месяца второго рабиу (28 марта 1582 года) была, по предсказаниям звездочетов и старым приметам, счастливым днем. Взошедшее солнце осветило пятьдесят тысяч закованных в синие латы воинов, которые сидели на крепконогих, широкогрудых боевых конях. Несколькими рядами окружили они Сауран, и каждый ряд был на лошадях другого цвета. Помимо конных линий напротив каждых ворот выстроилась клином ударная тысяча. Подгоняемые нагайками рабы подтаскивали к стенам осадные машины, волокли длинные лестницы и связки камыша, которыми предстояло засыпать ров с водой. У западных ворот города стояла ударная тысяча Убайдуллы-султана на серых ахалтекинских аргамаках, с севера готовилась к штурму тысяча султана Абдумумина - единственного законного наследника эмира. Здесь все кони были черные, и над ним реяло черное знамя с изображением встающего солнца. С юга стояли под синим знаменем с вышитой на нем рысью лашкары подчиненных Бухаре хивинских и туркменских беков. Они сидели на огненно-рыжих конях. Там же находились и союзники эмира - казахские султаны. Над их головами высился бунчук с конским хвостом, а у нукеров под коленями ждали своего часа знаменитые палицы с коваными наконечьями. С востока намеревались первыми ворваться в город, чтобы завладеть богатой добычей, многочисленные наемники-лашкары, которые вербовались эмиром из различных отщепенцев всех четырех сторон света - от Китая до Рума...

***
На правой стороне реки от белого шатра самого эмира тронулся сверкающий дорогими латами и оружием конный отряд. В тот же миг неистово и страшно заревели карнаи, тонкие звуки издавали зурны, и похожий на шум моря грохот сотен барабанов разбудил спавшую доселе степь. Со страхом и удивлением смотрели жители города на невиданное зрелище. Впереди отряда на громадном белом коне неизвестной в этих местах породы скакал высокий, статный человек, и уже ясно были видны его красивые черные усы вразлет. Он смеялся, глядя на Сауран, а вся Средняя Азия знала, что предвещает смех эмира Абдуллаха... Лоб, могучая грудь и бока коня у эмира был накрыты кольчугой из серебряных колец. А между ушами коня сидел маленький белоснежный кобчик, которого по древнему степному обряду испытывали таким образом как "птицу счастья". Если кобчик при первой схватке с врагами не улетит со страха, то батыр вернется с победой. Если же улетит, то не надо ввязываться в сражение, потому что оно может оказаться роковым. Ислам не признавал все эти приметы, но потомки степных вождей еще помнили и соблюдали уважение к древним шаманским обрядам. Как только эмир поравнялся с передовой линией своих войск снова загремели, загрохотали бесчисленные барабаны, заревели карнаи, запищали, заулюлюкали зурны. Мурашки побежали по телу у многих защитников крепости, а кое-кто схватился за луки. Между тем, сделав плавный поворот, свита поскакала за эмиром вдоль крепостных стен. Ни один из тысячи всадников сопровождения не качнул саблей и не повернул головы. Со страшной неудержимостью скакали они по замкнутому кругу, не приближаясь и не отдаляясь ни на шаг от стены. Один лишь Абдуллах, поворачивая голову, величавым кивком приветствовал знакомых и наиболее знатных батыров и военачальников своего войска... - Велик святейший эмир - опора веры! - Пусть приумножится твоя сила, великий багадур! - Слава тебе, грозный Абдуллах-хан! Это кричали ему специально выделенные люди из войска, и крик их тысячеголосо подхватывали воины. Зеленое знамя пророка плыло за ним, а белый кобчик сидел между ушами коня не шелохнувшись, будто привязанный за лапки. - Кобчик не взлетает... - взволнованно заговорил на стене хаким Мухаммедсултан. - Это предвещает нам горе! - А ну-ка посмотрим, что предвещает вот эта стрела проклятому эмиру! Так сказал Кияк, снимая со спины свой знаменитый лук. - Не смей стрелять! Хаким сам не понял, как мог выкрикнуть такое на стене, где стояло столько защитников крепости, и поправился: - Если мы прольем кровь самого блюстителя веры, то они вырежут нас всех до единого! - Я подчиняюсь тебе, хаким - спокойно сказал Кияк-батыр. - Но пусть эта птица споет ему о его несчастье! С этими словами батыр молниеносно натянул лук и выпустил свою страшную стрелу. Наконечник ее был шириной с лопатку ягненка и отточен как острие бритвы. Белый кобчик так и остался сидеть на лошадиной челке, но уже без головы. Яркая птичья кровь брызнула в лицо эмиру, и он захохотал на всю степь: - Замечательный стрелок... Но это не в счет. Кобчика убили, но сам он не улетел. Дайте другого! Ускакавший прислужник через несколько минут вернулся с другой такой же птицей, и эмир поскакал дальше. Улыбка не сходила с его губ, а в глазах отражалось туркестанское солнце. Так и не слетела птица счастья с коня эмира Абдуллаха. Сделав круг возле крепости, он вернулся обратно к своему шатру. На следующее утро все повторилось. Снова по кругу ехал сам эмир на том же снежно-белом коне. Белый кобчик сидел не шелохнувшись между ушей коня. Правда, прослышав о присоединившихся к защитникам города казахских стрелкахбатырах, Абдуллах держался теперь на почтительном расстоянии от крепостных бойниц. Все на этот раз произошло иначе. Едва эмир повернул коня и двинулся вдоль стены, как кобчик стремительно взлетел ввысь. Постояв в воздухе, "птица счастья" вдруг стремительно понеслась к Саурану. Потанцевав в небе над одной из башен, белый кобчик вернулся и начал кружить над эмиром, словно намереваясь сесть обратно на свое место. Это тоже было бы неплохим предзнаменованием. Но суетливая птица опять полетела к крепости. На полдороге она опустилась и села на куст колючки. - Поймать! - приказал эмир. Один из лашкаров охраны тут же устремился за кобчиком. Подскакав, он взял его на руки. Войско облегченно вздохнуло. Эх, птичку жаль, а не грабителя-лашкара! - раздался чей-то веселый голос. Свистнула стрела, и белый кобчик вместе с лашкаром оказались пришпиленными к земле. Все ахнули. Стрелял Киякбатыр, стоявший на башне рядом с хакимом города. Эмир Абдуллах повернул коня и поскакал к своему шатру. - Белый кобчик упал ближе к городу, чем к эмиру! - сказал Абдысаттар-султан и подозрительно посмотрел на батыра. - Ты не скажешь нам, веселый батыр, почему это кобчик вдруг сорвался с холки эмирова коня? Кияк-батыр сложил губы листиком и тихонько свистнул. Таким способом мальчишки-казахи в степи подманивали птиц. Хаким улыбнулся в свои пышные усы: - Ладно, людям нечего знать о твоем умении. Они верят в свое счастье, и это хорошо!

***
Потянулись долгие дни осады. Время от времени наиболее отважные из осаждающих переплывали ночью ров и забрасывали на зубцы стен арканы. Они бесшумно взбирались наверх, а потом их обезглавленные тела падали в воду и плыли, страшные, раздувшиеся служа уроком другим. Днем и ночью несли караульную службу батыры, не давая застать себя врасплох. Абдуллах отправил к осажденным своего лучшего златоуста Кульбабу-кокильташа с письмом: "Не тратьте напрасно силы на сопротивление. Я все равно одолею вас, ибо со мной Бог. Не заставляйте меня наполнять крепостной ров вашей кровью. Принесите повинную, и я прощу вам все грехи во имя Аллаха милостивого, справедливого!.." Кульбаба-кокильташ целый день расточал богатства своего красноречия перед вождями Саурана, но они только смеялись в ответ: "О добром мире не говорят, приведя пятьдесят тысяч нукеров к дому соседа!" А тут опять взбунтовался выданный без боя его хакимом врагу Сайрам и отказался подвозить продовольствие ханскому войску. Туда, в Сайрам, набилось за это время множество черни, бежавшей от погрома, учиненного эмиром при взятии других сырдарьинских городов. Уцелевшие или бежавшие из невольничьих караванов джигиты полны были ярости и жаждали мщения. Хаким Сайрама Мухаммед-султан хоть и дрожал перед эмиром, но ничего не мог с ними поделать. Власть в городе была по существу у них в руках. Когда Абдуллах-хан появлялся перед своим войском, то казалось, что он ни на кого не смотрит. Не поворачивая головы, скакал он впереди своих телохранителей, и никого не подпускали к нему ближе, чем на двести шагов. На самом же деле эмир все прекрасно видел и понимал. Войско устало стоять под стенами Сауранской крепости. Все больше и больше нукеров недосчитывали по утрам сотники. Захватив с собой оружие, джигиты группами и в одиночку бежали в Казахскую степь, вливаясь в ряды свободных батыров. В казахских кочевьях такие вольные отряды всегда находили приют и поддержку среди "черной кости". Да и аксакалы часто не трогали их, понимая, что эти батыры в нужный момент смогут защитить их аулы от отрядов эмира. Множество таких разноплеменных отрядов, в которых побратались казахские, узбекские, киргизские бедняки, что ни день появлялись в приграничной полосе, нападали на ханские обозы, освобождали пленных. Однажды утром, переодевшись в простой чапан, эмир прошелся между шатрами нукеров. Было еще темно, но как раз сменялись караулы. Идущие в дозор варили себе еду, и редкие костры горели в предутренней синеве. Эмир приказал телохранителям отстать, и его не заметили, когда он остановился в тени шатра. Два джигита - молодой и пожилой - продолжали тихий разговор. - Проклятая война! - сказал молодой. - Когда она кончится? - Возьмем Сауран, снова Сайрам пошлют брать или Яссы! - И зачем нам этот Сауран?.. Ну, дадут там мне из общей добычи кусок ткани да пригоршню дирхемов. Привезу домой в Шахрисябе, и тут же сборщик налогов отнимет. На ту же войну! - А ты не отдавай! - Уши к воротам прибьют, а не то и голову с плеч... - Все в руках Аллаха! Положение войск эмира несколько улучшилось, когда к Саурану пришел большой караван прямо их Бухары. Вместе с запасами продовольствия были привезены четыре огнеметательные машины "черный дромадер", сделанные учеником знаменитого Рухади-Мираха Туббашиуста. Они швыряли не только раскаленные камни величиной с овцу, но и котлы со специальной жидкостью, от которой горело даже железо. Установленные с четырех сторон, эти машины заработали не переставая, но мощные стены не поддавались. Тогда перенесли огонь на самый город, и там начались пожары. Но в это время в Сауран прилетел почтовый голубь из Ясс. В привязанном к его лапкам послании было сказано, что Бабасултан и Бузахур-султан движутся с ногайлинским войском на выручку туркестанским городам. Защитники воспрянули духом и продолжали сопротивление. Между тем зажигательная смесь, привезенная из Бухары, подошла к концу, а здесь ее не из чего было делать. Страшные "черные дромадеры" теперь стреляли лишь от случая к случаю... Все было не так, как сообщил из Ясс какой-то добрый человек. Действительно, преследуемые отрядами эмира Абдуллаха Баба-султан и Бузахур-султан ушли в Сарайчик. Там их встретили поначалу как союзников и родственников Белой Орды. Особенно теплый прием нашли они у вдовы хана Хакназара - Акторгын. Однако положение к этому времени сложилось такое, что нельзя было рассчитывать на серьезную помощь ногайлинских казахов в борьбе с Абдуллахом. Совсем недавно почти без сопротивления пало Астраханское ханство. Теперь в Астрахани сидел воевода грозного русского царя и находился большой отряд стрельцов. Астраханские бии приняли подданство Москвы. Те, кто не согласился с этим, бежали в Крым, к Гиреям, часть ушла к своим родственникам - ногайлинским казахам. Они-то и выступили против оказания помощи туркестанским султанам в их борьбе с эмиром Бухары. Бии и аксакалы из самого влиятельного рода мангит приняли их сторону. - Нам нужны джигиты, чтобы отвоевать Астрахань у неверных! - говорили астраханские беглецы. - Главные интересы страны Ногайлы здесь, на путях к могучему крымскому хану. Признаем же его своим властителем и объединимся. А что нам за дело до Абдуллаха! Не хотим быть в Белой Орде! Но большинство ногайлинцев не желали рвать родственных связей со своими братьями, и ногайлинские бии не могли открыто отказать в поддержке присырдарьинским казахам, боясь вызвать народный гнев. Поэтому они тянули с ответом, устраивали одно празднество за другим. В четверг, семнадцатого числа месяца раджиб (7 августа 1582 года) Тауекельбагадур с плененным Латиф-султаном впереди спешился перед шатром эмира и бросил ему под ноги две головы, Бабасултана и его аталыка Джалмухамеда. Абдуллах-хан наклонился, пристально посмотрел, проверяя, нет ли обмана, перешагнул через них и подошел к стоящему на одном колене багадуру. - Убивший первого врага становится ближе первого родственника! - сказал он, повторяя древнюю пословицу. - К моим единокровным братьям, султанам Убайдулле и Дустиму, прибавился третий - Тауекель. Даю тебе должность куш-беги и мое наследственное владение Африкент! Везирь Хасен-ходжи одобрительно кивнул головой. Его воспитанник - святейший эмир Бухары поступал правильно. Такого багадура следовало связать родством и благодарностью. Почти все для него чужие в окружении эмира, и поэтому он будет служить трону и за совесть и за страх. А Африкент - самая отдаленная от Казахской степи местность в Бухаре... - Благодарю, святейший эмир! - сказал Тауекель-багадур, поднимаясь с колена. Головы врагов опустили в бочонки с медом, чтобы они обрели живой вид, и начался великий пир в честь гибели наиболее опасных врагов. В эту ночь защитники крепости слышали неистовые крики. Какой-то пьяный лашкар, подскакавший к стене, закричал, что это - последняя ночь жизни клятвопреступников из Богом проклятого Саурана. На него сбросили сноп пропитанного маслом горящего камыша, и он закрутился вместе с конем огромным живым костром. Наступило тихое утро. Впервые за много дней прекратился нечеловеческий грохот "черных дромадеров", и маленькие жаворонки, которых бесчисленное множество в этих краях, воспользовавшись передышкой, затеяли свой веселый хоровод над кустиками таволги, растущими между крепостью и осаждающими. Трубы известили о восходе солнца, и сразу же вышел из своего шелкового шатра эмир Абдуллах, правящий неизмеримым Бухарским ханством от имени своего отца. Сразу же нестройной толпой подошли к нему везири, военачальники, султаны, бии и беки, склонили головы. - О святейший эмир, наш хан и повелитель!.. Каковы будут ваши приказания на сегодняшний день? Серые глаза Абдуллаха потеплели, рот тронула улыбка. "Чья же сегодня очередь?" - с тоской подумал Хасен-ходжа. А эмир повернул голову к Кульбабе-кокильташу: - Вместе с сыном Баба-султана прогуляйтесь к стене, за которой укрылись наши друзья-сауранцы... Расскажите им обо всем. А если им покажется мало, придется подарить им голову самого Баба-султана. Правда, жаль расставаться с головой старого друга столько служившего нам. Даже скучно стало без его присутствия на белом свете. Вскоре к главным воротам двинулась лошадь, на которой стоял бочонок с пахучим джизакским медом. Рядом в сопровождении двух лашкаров степенно шел Кульбаба-кокильташ. К хвосту лошади был привязан закованный в кандалы Латиф-султан. На верхней площадке главной башни города появились сын Бабасултана Абдысаттар и другой хаким Саурана - Жакбулат-торе. С ними находились несколько батыров, среди которых были и Кияк с Туяком. Увидев брата изможденным, закованным в кандалы, Абдысаттар на минуту прикрыл глаза руками. - О наши братья, ибо все братья перед Аллахом! - начал певуче Кульбабакокильташ. - У самых высоких гор тот изъян, что они лишены перевалов. Большие реки плохи потому, что нет через них переправ. Вы, достойные, знатные люди Саурана, имеете один недостаток - гордыню. Она, и только она, не дает вам возможности трезво взглянуть на мир и смириться с поражением. Как ни тяжело мне, но должен сообщить вам печальную новость. Бабасултан, которого ждете вы, уже прибыл. - Где же он? Вы должны спросить, где его бренное тело... Оно похоронено в земле, и над ним стоит надгробие, как и полагается над могилой султана. А голова его в этой бочке с медом, чтобы не пропал румянец на его щеках!.. Второй раз прикрыл руками глаза Абдысаттар, услышав о смерти отца. - Это правда, Латиф-султан? - спросил он брата. - Правда... Вы слышали, правоверные, и не говорите потом, что не слышали!.. На кого же еще ваша надежда? Одумайтесь, братья, и запросите пощады у милостивого и святейшего эмира Абдуллаха! Принесите ему со смирением ключи вашего города, и он простит ваши прегрешения! - А если мы не сделаем так, как советуешь ты, златоуст? - спросили с башни. - Первым делом на ваших глазах будет зарезан вот этот султан Латиф, приходящийся братом тебе, Абдысаттар, а с ним и султан Тахир, который спит сейчас вместе с крысами-людоедами в зиндане! А потом? - спокойно спросил Абдысаттар. Потом мы станем пировать под вашими стенами до тех пор, пока последний из вас не издохнет от голода! В этот момент звякнули оковы. Латиф-султан оттолкнул лашкаров и тяжело шагнул вперед. Не слушай их сладких речей, мой брат Абдысаттар, и вы, люди города Саурана! - громко закричал он. - Нас вы все равно не спасете, а себя погубите. Всем известно, что проклятый Абдуллах-хан поклялся не успокоиться до тех пор, пока не смешает вашу кровь в главном городском хаузе и не испьет оттуда! - Назад, проклятый барс! Оба лашкара натянули цепи, но не смогли стронуть с места Латиф-султана. Наконец они свалили его и поволокли назад, нахлестывая лошадей. - Не верьте им! - кричал пленник. - держитесь, и тогда придут к вам на помощь Яссы, Сайрам, Отрар, Архук... Вся степь придет!.. На другое утро также завыли карнаи, и эмир Абдуллах снова вышел из шатра. Он сделал знак рукой, и в тот же миг тяжело ударил "черный дромадер". Но вместо снаряда к осажденным полетел небольшой кожаный мешок. В нем были четыре головы: Баба-султана, Тахир-султана, Латиф-султана и аталыка Джалмухамеда...

***
Чтобы страшная начинка снаряда не разлеталась на куски от удара, отрубленные головы обвязали кусками толстой кошмы. А по верху была пришпилена записка, собственноручно написанная эмиром Абдуллах-ханом, предупреждающая, что всех сауранцев от мала до велика ждет такая же участь. Защитники города похоронили головы казненных, как если бы хоронили их тела, - по всем правилам религии. На городском майдане они поклялись защищать город до последнего дыхания. Другого пути у них не оставалось. А в тот день хаким Абдысаттар, потерявший сразу отца и брата, призвал к себе обоих близнецов-батыров. - Перед львами не скрывают правду, какой бы тяжелой она ни была. Замалчиванием правды подбадривают лишь жалких шакалов, - сказал он им. - Не более двух месяцев сможем оборонять мы Сауран. У нас же начинается голод. Но и у них не все хорошо. Вскоре хлынут дожди - холодные и непрерывные. А у эмира большинство войска из южных вилайетов. Им сейчас уже холодно в наших краях. К тому же по грязи и бездорожью не так-то легко станет им доставлять себе продовольствие. Думаю, что, если продержимся, эмир снимет осаду! - А если не снимет? - спросил Кияк-батыр. - Тогда мы все умрем! - коротко ответил султан. Наступило тяжелое молчание. Кияк-батыр о чем-то упорно думал, глядя в землю. Потом поднял голову: - У меня есть одна мысль! - Говори, батыр! - Юрта падает, если подрубить стойку... - Ты... хочешь... - Недавно я чуть не сделал этого. - Как? - Моя стрела летит обычно вдвое дальше, чем у других. Но аруак не позволил. Теперь я жалею... Нет, до эмира трудно добраться. Его стерегут, как проход в рай. А вот к одной из главных опор этого войска у меня найдется дело... - О ком ты говоришь, батыр? - О Тауекель-багадуре... В битве с кашгарцами у меня на руках умер хан Хакназар. Перед смертью он кое-что сказал мне об этом несчастном. - Что же, дело твое, батыр. Тауекель-багадур, несмотря на молодость, правая рука Абдуллаха. К тому же за ним идут многие казахи. Их-то я больше всего и опасаюсь, потому что они привыкли к холоду и лишениям. Могут всю зиму простоять под нашими стенами. - Мы пойдем, султан! - Бог вам в помощь, храбрые казахские батыры! В эту же ночь пять человек спустились на аркане со стены в ров и бесшумно поплыли к другому берегу. Они были в простых одеждах и затерялись среди шумного и многоплеменного военного лагеря, раскинувшегося вокруг города Саурана. Однако едва взошло солнце, маленький белый голубь взмыл прямо из окна комнаты жены хакима - Айнар-султан-бике и полетел за стены. Жена хакима приходилась родной сестрой Убайдулле-султану и сводной сестрой самому эмиру Абдуллаху. К обеду Убайдулла уже знал, что пять человек отправились к осаждающим, чтобы убить его самого, сына эмира - Абдумумина, везиря Хасен-ходжу и казахского багадура Тауекеля. В письме содержались приметы джигитов, которые должны совершить это. Вскоре трое были пойманы и тут же повешены. Четвертый, Туяк-батыр, вырвался из рук схвативших его лашкаров, под градом стрел переплыл ров и был поднят на аркане назад на стену. А пятому, Кияк-батыру, повезло больше. Он узнал, что Тауекель-багадур со своей тысячей и дополнительными войсками выступил в сторону Ясс, чтобы привести к повиновению мятежный город. Кияк-батыр отправился следом... Однажды на рассвете спавшего в шатре полководца разбудил какой-то шум. Два джигита личной охраны ввели и толкнули перед ним на ковер связанного толстыми веревками человека. Однако человек устоял на ногах. Он смотрел в лицо багадуру Тауекелю с несказанным презрением. - Ого! - сказал багадур, невольно берясь за ятаган. - Кто ты?.. Джигиты говорят, что ты замышлял что-то против меня! Багадур принялся поигрывать ятаганом, легко перерезая пучки валявшихся в шатре лозинок. - Я Кияк-батыр!.. - Не слышал что-то такого имени среди батыров. Вот про безродного разбойника Кияка, который непослушен воле наставника веры - эмира Абдуллаха, я кое-что слышал. Помнится, говорили мне, что этот проходимец нападает на ханские обозы, на стада... Кияк-батыр усмехнулся прямо в лицо багадуру, все так же с презрением глядя на ятаган. Багадур невольно отбросил ятаган в сторону. - У казахов обычно иначе называют людей, защищающих свое добро от грабителей, - сказал Кияк-батыр. - Не из наших ли сожженных кочевий гнали стада и везли обозы с добром эмирские собаки?! "Что же, Абдысаттар знал, кого послать за моей головой, - подумал багадур. - Но почему у него такой ненавидящий взгляд? Что лично я сделал плохого этому джигиту?.." - Как, ты сказал, зовут твоего отца? - Жаубасар. - Что же, и паршивый щенок называет себя волкодавом. Но убей меня Бог, если слышал я и про батыра Жаубасара. Из какого он рода-племени? - Из рода аргынских батыров. - Сколько же тебе лет? - Мой покойный отец говорил мне, что я родился в тот же год, когда родился и Тауекель - пасынок перевертыша Шагая! Побледневший багадур ухватился за ятаган. Он быстрым шагом подошел к связанному Кияк-батыру и перерезал веревки. - Садись, Кияк - сын Жаубасара! Кияк-батыр опустился на кошму. - Говори! - Пусть уйдет стража! Багадур сделал знак, и стража отступила за дверь. Лишь старый лашкар остался у двери с саблей наголо. Когда товарищи позвали его, от ответил, что боится за багадура и хочет быть готовым броситься ему на помощь. - Говори, почему так ненавидишь меня?! - За что любить мне тебя, багадур? - Кого обидел я из твоих родственников? - Разве не мои родственники жили в тех аулах, прах которых ты пустил по ветру, багадур? Разве не моих братьев продают сейчас в рабство на всех базарах мира? Разве не моих сестер опозорили твои лашкары, прежде чем продать их в чужие гаремы? - Я сам казах и с честными, послушными казахами не воюю! Лишь нашего общего врага баба-султана настиг я и уничтожил. Разве он не убил детей того же Хакназара, которому ты до сих пор предан? - Молчи, багадур! Ты родился в Казахской степи, от казахской матери. Что ты делаешь со своей родиной?.. И месяца не прошло с тех пор, как побывал я в своем кочевье. Пепел и кровь остались там. И мы с братом моим Туяком поклялись полной мерой заплатить за это страшное преступление! Разве не твой хозяин эмир Абдуллах сделал это страшное дело? Не ты ли его верный раб? Так отвечай! Кияк-батыр прыгнул на багадура, и они покатились по кошме как два барса. - Разве не ты... Не твои друзья жгли наши аулы?! - шептал в ярости Киякбатыр. - Ты идешь сейчас затопить кровью город Яссы и получить еще одну шубу с плеча эмира. Но не я, так брат настигнет тебя, убийца!.. Кияк-батыр не ел двое суток. Кроме того, он долго был связанным и потерял много сил в схватке с охраной. Багадур прижал его к кошме, подержал недолго и отпустил. - Значит, ты и другие считают меня только изменником, который проливает родную кровь? - спросил он опять, словно ничего не случилось. - Да... Но никто не удивляется этому. Когда приходит большая беда на родную землю, то такие сыновья рабыни, как мы с Туяком, защищают ее. А чего ждать от высокорожденных, да еще ставших приемышами, изменников!..

***
- Говори, батыр! - взревел Тауекель-багадур. - Говори, или я покончу сейчас с тобой и с собой. Я уже слышал что-то про свое рождение. Но мой отец Шагай... - Он убийца, твой отец... Подлый убийца! - тихо сказал Кияк-батыр. Ему вдруг стало до боли жаль этого человека. Но он все равно расскажет ему тайну гибели его несчастной матери... - Все... Все расскажите мне! - захрипел Тауекель-багадур, ухватив его за руку. - Твою мать, как и подобает "белой кости", звали Куньсана, что значит "Подобная солнцу". Нашу с Туяком мать, как и подобает рабыне, звали Койсана, что значит "Подобная овечка". Но когда обрушивается на страну такое несчастье, как на нас, смерть не выбирает... - Кто убил мою мать?! - глухо спросил багадур. - Твой отец, которого называют Шагай-ханом... - Говори! Тауекель-багадур разжал пальцы, спустил руку батыра. И Кияк-батыр рассказал Тауекель-багадуру тайну смерти Куньсаны. - Да, значит, ты действительно не знаешь, что усыновивший тебя Шагай зарезал твою мать в день возвращения из Созака! - Я... я помню только крик... - Голос у багадура вдруг стал чужим, тихим. - Она что-то кричала!.. - Хан Хакназар перед смертью велел мне, чтобы я рассказал тебе об этом, багадур. Не знаю, почему он этого хотел. Но когда я увидел, что ты с врагами, то решил попросту убить тебя! - Почему же никто не рассказал мне об этом раньше?! - Потому что всех, кто знал правду, Шагай-султан зарезал вместе с твоей матерью! - Что же стало с твоей матерью, с Койсаной? - спросил вдруг багадур. - Рабыню Койсану отдали в жены бедному и неродовитому батыру Жаубасару. - Кияк-батыр посмотрел прямо в глаза Тауекель-багадуру. - Мне нечего стесняться ни отца моего, ни матери! Тауекель-багадур опустил голову: - Какова же судьба твоих родителей? - Батыр Жаубасар погиб в бою с напавшими на наше зимовье джунгарами... - А... Койсана? - Я нашел ее убитой на пепелище... Это сделали твои лашкары, багадур! Стоявший все время прижавшись ухом к резной двери лашкар вдруг отскочил в сторону. Из шатра вышли Тауекельбагадур и пленник. Взяв под уздцы одного из своих коней, багадур сделал знак не сопровождать его и пошел вместе с батыром в степь. Далеко за лагерем остановились они, и багадур, ни слова не говоря, передал поводья Кияк-батыру. Тот вскочил на коня, но не трогался с места, глядя на багадура. - Я когда-нибудь сам найду тебя в степи, батыр! - сказал Тауекель-багадур и, повернувшись, пошел к своему шатру. Кияк-батыр привстал на стременах, тихо свистнул, и лента пыли закружилась, понеслась в открытую степь... - Мой багадур, этот собака лашкар, убивающий стариков, слушал ваш разговор в юрте! - тихо сказал Тауекель-багадуру молодой джигит-каракалпак из его стражи. Тауекель-багадур посмотрел на старого лашкара со шрамом на щеке. У того был подлый, заискивающий взгляд. Но багадур лишь махнул рукой и ничего не стал предпринимать... Через три дня в шатер султана Шагая под Саураном неслышно вошел человек со шрамом. Он что-то долго рассказывал султану, и тот одобрительно кивал головой. Под конец султан бросил человеку кожаный мешочек с золотом. А когда лашкар повернулся, чтобы уйти, султан всадил ему кривой бухарский нож в поясницу. - Много знающий раб перестает быть верным... - прошептал он и уже громким голосом крикнул: - Заберите эту падаль, пытавшуюся оклеветать моего сына Тауекель-багадура! - В полдень Шагай-султан склонил колено перед эмиром: - Мой сын Тауекель-багадур хочет переметнуться к твоим врагам, мой повелитель-хан... Ты видишь теперь, какова моя верность тебе! - Да, я знаю, что ты мне верен до конца. Кому ты нужен? Тебя никто больше не примет, кроме меня... - Абдуллах усмехнулся. - А сына своего Тауекеля определишь в мое сопровождение. Пусть будет поближе к нам! Вошедший Хасен-ходжа увидел смеющиеся глаза своего повелителя и похолодел от страха. Чью смерть опять предвещает эта улыбка? Ни эмир, ни Шагай-султан не знали того, что Тауекель-багадур в это время с небольшим отрядом верных людей отделился от главного войска и скакал на север, прямо в степь Дешт-и-Кипчак... Еще два месяца простояли под Саураном лашкары эмира Абдуллах-хана. Сам он отбыл отсюда раньше, якобы из-за болезни своего отца Искандер-хана. Потом ушли и войска. Сауран выдержал осаду... Странный свистящий звук возник где-то в голубом небе. Он все усиливался, быстро приближаясь, и пораженные, испуганные люди невольно втянули головы в плечи, все ниже пригибаясь к земле. - Это "черный дромадер"! - крикнул кто-то.

***
Но это была не камнеметная машина "черный дромадер", два века назад пытавшаяся сокрушить эти стены. Чугунное крутящееся ядро ударило в самый верх крепостной башни, отбив один из зубцов, и комья сухой глины посыпались вниз на толпу. Другое ядро перелетело стену и попало в середину площади, убив привязанного к колышку коня. - Джунгары... Все на стены! Это загремел голос подоспевшего Елчибек-батыра. Но люди и без того уже бежали каждый к своему месту на стене. На угловой башне выделялась могучая фигура кузнеца Науана - внука и правнука людей, из века в век защищавших Сауран от незваных пришельцев. - О наш жырау, поберегите себя! - крикнул он, увидя, что Бухар-жырау вместе со всеми полез на стену. Но вещий певец был уже наверху. Приложив ладонь к глазам, он жадно вглядывался в даль, туда, где за холмами разворачивалась страшная джунгарская конница. Двадцать поставленных джунгарам китайскими правителями пушек вели огонь по крепости, стремясь запугать ее защитников. Командовал джунгарскими пушками плененный некогда в стычке джунгар с русским отрядом унтер-офицер из шведов Ренат. А пять тысяч всадников на низкорослых монгольских лошадях под прикрытием пушечных залпов лавой мчались к стенам крепости. Но здесь уже все было готово к отпору, и, когда подскакали они, их встретили мушкетные выстрелы и град стрел. Горячее масло лили на них сверху, скатывали им на головы тяжелые камни. И все же сотни полторы джунгар из первой линии прорвались на стену. С двух сторон полезли они на башню, стремясь захватить ее. Если бы им удалось укрепиться в ней, судьба Саурана была бы решена. Но там встретил их отряд горожан во главе с кузнецом Науаном. И, словно наткнувшись на железную стену, посыпались в ров враги, изрубленные топорами и старыми дедовскими мечами-алдаспанами. Не жалея себя, схватывались с джунгарами защитники башни и падали вместе, разбиваясь о каменные выступы. С тыла врагов атаковали те из горожан, кто остался в живых на стенах, и опасность была ликвидирована... Все так же несокрушимо стоял на верху башни Науан-батыр, но когда Бухаржырау добрался до него, то увидел, что лицо у кузнеца совсем белое. Кровью было залито все вокруг, а в груди Науана торчал обломок тяжелой джунгарской пики. Непонятно было, как еще стоит он на ногах. Глаза кузнеца смотрели на жырау. - О мой Науан!.. Бухар-жырау подхватил на руки Науан-батыра, бережно опустил его на камни. Он захотел вытащить вражеское копье из груди, но кузнец отрицательно покачал головой. Губы умирающего что-то шептали. Бухар-жырау наклонился к его лицу. - Мой жырау... Вы... вы так и не закончили рассказ о моих предках... О Кияке... Руки батыра начали холодеть, и Бухар-жырау сложил их у него на груди. А джунгарская конница уже отхлынула от стен славного города. Это был один из отрядов, попытавшихся с ходу овладеть Саураном. Первый штурм был самым сильным. Еще несколько раз бросались джунгары на приступ, но их уверенно отбивали. Увидя, что Сауран им не взять, они сняли осаду...
***
И зима, как всегда во время войны, была в том году неслыханно лютой. Уже в октябре затянуло льдом все степные реки и озера. Из-за своей мелководности многие из них промерзли до дна. Всю зиму бушевал, не переставая ни на день, свирепый буран. В редкие промежутки, когда устанавливалась тишина на земле, небо стояло красным от жгучего мороза. Плевок всадника превращался в камень, не долетая до земли. Даже волки коченели в степи в эту зиму. Что уж тут было говорить о людях и овцах. Неимоверно трудно приходилось кочевникам-казахам. Но не легче было и чужеземцам-джунгарам. Словно в наказание, погиб весь награбленный в казахских и киргизских аулах скот. Джут напал на не привыкших к местным невзгодам джунгарских лошадей. Еще страшнее оказалась весна. Джут перебросился в степь, и смерть косила людей и скот от Каспия до Алтая. Уцелевшие аулы откочевывали к северу, где можно было что-нибудь выменять в приграничных российских городах и как-то перебиться. В сказаниях остались эти годы как "времена великого бедствия". Лишь на третий год опомнились казахские кочевья от страшной беды. Отдельные отряды батыров начали одерживать первые победы над нойонами Сыбан Раптана. Самую первую победу над врагом одержал Тайлак-батыр из Младшего жуза со своим племянником Санырак-батыром из Большого жуза. Битва произошла в междуречье Буланты и Буленты, впадающих в реку Сарысу, а место это до сих пор называется Калмак кырлган - "Место смерти джунгар". Тогда же вся степь заговорила и о восемнадцатилетнем вожде, который не переставая тревожил джунгар, неожиданно нападая на их отряды и уничтожая их полностью, до последнего человека. Пощады он не ведал. С безудержной отвагой бросался он в бой, и клич его был "Аблай!". Джунгары уже стали бояться этого имени, а при встрече с ним хан Абулхаир узнал в нем того самого подростка-пастуха, которого встретил как-то, заблудившись в тугаях Сейхундарьи с Бухаром-жырау. Из знатного рода оказался этот юноша, и все говорило за то, что у Абулхаира на пути к власти над всей степью появился еще соперник... Вскоре произошла знаменитая битва при озере Алакуль, на юго-востоке от Балхаша, на Анракайских сопках, в которой объединенное казахское войско всех трех жузов во главе с ханом Абулхаиром разгромило уже крупные силы самого джунгарского контайчи, и джунгарские всадники вынуждены были бежать вниз по реке Или к своим стойбищам. Это могло стать началом конца джунгарского нашествия на страну казахов. И как всегда, помешало этому межродовая рознь. Она всегда начиналась среди племен, едва улучшалось общее положение... Умер хан Булат. По всему было ясно, что во главе всех казахов должен стать хан Абулхаир. Его победы над джунгарами, боевой опыт и авторитет среди воинов были неоспоримы. Но по оставленному чингизидами завещанию не имел права стать великим ханом отпрыск младшей ветви. На белой кошме был поднят старший сын хана Булата - Абильмамбет. Обидевшийся Абулхаир увел свое войско к берегам Иргиза - на земли Младшего жуза. Ушел с большинством своего ополчения и хан Самеке, тоже рассчитывавший на великий ханский престол. Снова осталась беззащитной казахская земля... И только отдельные батыры со своими отрядами создавали какой-то заслон откормившемуся и готовому к новым захватам войску кровавого контайчи Сыбан Раптана. Среди этих батыров был и славный Кабанбай с двумя сотнями джигитов. Зимовал он в Казалинске, при бывшей ставке Абулхаир-хана, а летом нападал на джунгарские разъезды, доходя порой до самого Туркестана. Стремя в стремя с ним всегда скакала Гаухар - "Девушка-жемчужина", которую знала вся степь. Уже слагали песни о том, как она спасла казахское войско от верной гибели, предупредив о джунгарах. Она стала верной подругой батыра.

***
Пусто и холодно было в степи. Ветер срывал с недалеких барханов тучи песка и швырял их в лицо. У самой кромки такыра, где начинались пески, обнажалась целая гора черепов. Кости были старые и, по всему видно, не один век пролежали в земле. Кто совершил здесь когда-то убийство: нукеры Чингисхана, абулхаировские сарбазы или же произошло это еще раньше, и клинки шуршутских карателей лишили жизни стойбище? А сразу за холмом лежали совсем белые кости. Обрывки одежды трепетали на ветру, и все было присыпано еще не успевшим развеяться пеплом. Здесь уже ясно было, что убили людей солдаты контайчи. В прошлом году или в позапрошлом году случилось это. В этой древней земле, как и в душах людей, прошлое перемешалось с настоящим, и не знаешь порой, где заканчивается одно и начинается другое. Неизменно только одно - убийство... Бухар-жырау огляделся, посмотрел на небо. Один, как обычно, ехал он через степь. В дороге одному лучше думалось. И степь, тут и там обнажая похороненные в ней кости, без всяких прикрас рассказывала свою историю.
***
Стало темнеть. Жырау расседлал коня, устроил возле куста саксаула заслон от ветра и улегся на потник, прикрывшись старым халатом. Ветер свистел над головой, и поэту не спалось. Вещий певец смотрел в темное, мглистое небо и думал о судьбе родного края. Забыто древнее искусство письма в его народе, но жива и несокрушима память. На ней держится все, и поэтому столь почитается искусство жырау. Он и певец, он рассказчик и хранитель всего того прошлого, без чего не бывает народа. В разных краях необозримой Казахской степи уже поют стихи из его сказания об осаде джунгарами древней каменной твердыни - Саурана. Уже прибавлены новые слова, а многие и не знают, что это его сказание. Да, беззаветная стойкость таких, как Науан-батыр, помогла отстоять Сауран. А еще помогли порох и мушкеты привезенные русскими купцами. Если бы каждый казахский город имел такие мушкеты, то можно было бы поспорить с шуршутскими пушками... Все дело в том, найдется ли человек, способный объединить сейчас казахов для отпора врагу. Для этого надо переломить хребты бесчисленным родовым биям и султанам, каждый из которых сам хочет сесть на ханский трон. Есть ли в степи человек, способный справиться с такой задачей... Жырау невольно вздрогнул. Как живой, встал перед ним юноша в рваной одежде табунщика, но с холодными, жестокими глазами. Уже катилась слава по степи о его подвигах, и трижды проклятое имя Аблая - кровавого деда этого юноши - называлось при этом... Да, достойное начало для тюре-чингизида. Хладнокровно зарезал этот юноша своего верного старого раба, спасшего ему жизнь, а потом, чтобы никто не сомневался в его намерениях, взял себе имя дедакровопийцы, которым матери пугают детей в казахских кочевьях. Может быть, и нужно, чтобы в этот жестокий век именно такой человек пришел к власти?.. Бухар-жырау тяжело вздохнул. О, сколько крови еще прольется на родной земле! Юный чингизид настойчиво просил тогда его рассказать о прошлом, и он рассказал ему о временах, когда из-за междоусобиц стала разваливаться Белая Орда. И о том же самом просил рассказать его павший на стенах Саурана кузнец Науанбатыр. Но по-разному смотрят они на прошлое. Кузнецу он рассказал о его предках - славных батырах "черной кости" - Кияке и Туяке. Султан осудил Кияка, а Науан пошел на смерть с его именем на устах! Значит, есть две истории - одна для султанов, другая для простолюдинов. Какая из них правильней?.. Что смогут сделать самые жестокие и хитрые султаны на свете без таких вот беззаветных батыров, как Науан!.. Так и не успел он рассказать до конца кузнецу о его славных предках - Кияке и Туяке. Но он расскажет о них людям. Пусть они решат, чей род по-настоящему славен - великих султанов или род кузнеца Науана...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I
Если на западе казахской земли пока было относительно спокойно, то на северных рубежах происходили события, которые все больше и больше влияли на положение в Казахском ханстве. Там, в суровой бескрайности Сибири, издавна не существовало единой устойчивой власти. Туда после межплеменных стычек и войн уходили обиженные и побежденные роды не только из Казахской степи, но задолго перед этим из Казанского и Астраханского ханств, из Башкирии и с древних волжских земель. Все больше и больше убегало туда рабов, разноплеменных пленников, а в последнее столетие - бежавших от русских бояр и князей холопов. Видно, не сладко приходилось людям под властью грозного русского царя, потому что целыми селениями снимались с насиженных мест и уходили за Уральские горы, в неведомые края крестьяне-землепашцы. Но больше всего бежали из России поодиночке люди, преследуемые свирепыми царскими законами, беззаконной опричниной. Они были разных национальностей, но быстро находили общий язык, объединялись в дружины и принимали имя казаков. Этим воспринятым у казахов древним именем они подчеркивали свою вольность и желание жить по законам военно-кочевой демократии. Сама структура и должностные названия в казачьих дружинах, а затем и в войсках повторяли древние казахские военно-родовые формирования. Десятки и сотни таких больших и малых дружин гуляли по Сибири, по примеру кочевых родов совершая набеги, вступая в стычки друг с другом, смешиваясь с местным населением и постепенно оседая на захваченных землях. Царское правительство живо поняло, какую выгоду можно извлечь из этого. Не в силах само справиться с буйными казачьими дружинами, оно стало использовать их для завоевательной политики и охраны границ. Именно разнородность и разноплеменность казачьей вольницы облегчали дело покорения Сибири. К тому времени, когда подняли Тауекеля-багадура на белой ханской кошме, по всей северной границе степи уже было известно имя "Строганы". Так в степи называли купцов Строгановых, которым русские цари предоставили на откуп просторы Сибири. Строгановы нанимали к себе на службу вольные казачьи дружины, а зачастую и казахские отряды для охраны своих торговых караванов и складов. Вскоре по всей пограничной линии выросли первые торговые городки. И хоть давали в этих городках крайне малые цены за привозимые кочевниками товары, степь получила наконец новый выход на широкие рынки. Уже не одна Бухара контролировала все пути и цены на шерсть, кожи, полезные ископаемые. В свою очередь, на приграничных базарах кочевники могли приобрести все необходимые им товары. Зато на востоке степи сильнее сгущались тучи. На бульдога, вцепившегося в горло и не отпускающего свою жертву, были похожи джунгарские контайчи. И бульдог этот медленно, настойчиво, с каждым летом все ближе добирался до главной вены на шее страны казахов. Не только казахи, но все другие народы вокруг чувствовали смертельную угрозу. За джунгарскими контайчи двигался древний и страшный враг. Уходили в недоступные джунгарам горы киргизские кочевья, свертывали свои дела узбекские и таджикские купцы, потеснились каракалпаки, вынужденные дать место отступавшим казахским аулам. Среднеазиатские ханства притихли, почувствовав угрозу нашествия на свои оазисы. А джунгарские контайчи теперь уже поглядывали и на сибирские города... Но российские дипломаты внимательно следили за всем, что происходило в великой степи на юго-восточных пограничных линиях. Крайней осторожностью отличались их действия. Казалось бы, в это тяжелое для страны казахов время, когда с востока на нее навалилась джунгарская беда, на западе - в устье Волги - в лице калмыцких ханов поджидала другая, с севера донимали набегами башкирские мурзы, а на юге ни на день не прекращалась вражда со среднеазиатскими ханствами, самое время было для какой-нибудь другой державы вмешаться в дележ и отхватить себе наиболее лакомую часть пирога... Так бы, очевидно, и поступили допетровские русские политики. Но, начиная с Петра, России суждено было играть более значительную роль в делах Востока. И пути этой большой политики скрещивались с путями других великих держав уже на четырех океанах. Здесь, в сердце Азии, они были намечены явственными, четкими пунктирами. Пока что Россия ждала развития событий, укрепляя торговые и дипломатические отношения со всеми странами этого района.

***
Батыр Богембай резко повернул коня назад. Косматый гнедой жеребец - от порога до красной стены юрты длиной, - тяжело кренясь и сдерживая ход, сделал полукруг и понесся обратно, выбрасывая из-под каждого копыта комья земли, равные величиной площади походного костра. Лишь ветер свистел в пустой степи да с каждым скачком богатырского коня гулко отзывалась и словно охала земля... Вон он, Шуно-Дабо, джунгарский багадур, тоже заметил казахского батыра и таким же мощным рывком руки поворачивает своего белого косматого великана-коня. На полном скаку проносятся они друг мимо друга, едва не коснувшись стременами. В клубах пыли поднялись и опустились тяжелые дубины-палицы с окованными железом головками. Тяжкий стук, будто две гранитные скалы столкнулись в небе, послышался в степи, и далеко отлетели сломанные дубины. А батыры уже снова поворачивают коней. Никто не видит этого поединка, но тем неистовей схватка. Снова мчатся они навстречу друг другу, взметая пыль, но теперь уже не палицы в их руках, а тяжелые сверкающие мечи-алдаспаны. Гром ударов и скрежет раздался при их сближении. Но теперь уже не разъехались батыры, а закружились один возле другого, высекая искры. Когда же притупились старинные мечи, батыры снова разъехались и натянули луки, стремясь достать стрелами вражескую плоть. Но и это никому из них не удалось. Равными по силе и мужеству оказались они. Уже дважды можно было подоить кобылу за то время, что сражались они. Батыры устали, пот заливал глаза, тяжко поднимались руки в железных доспехах. Да и кони еле несли своих тяжелых всадников. Тогда они слезли с лошадей и бросились друг на друга с кинжалами. Вскоре и кинжалы выпали из стиснутых противником рук, и они принялись голыми руками душить один другого... Совершенно обессиленные, они лежали рядом на голом холме. Потом, ни слова не говоря, один из них поднялся и поплелся к своей лошади. То же сделал и другой. Батыры не смотрели друг на друга, пока не поднялись в седла и не отвернули друг от друга лошадей. Только отъехав на несколько шагов, они разом, как по команде оглянулись. - Богембай-батыр, совесть наша осталась чиста... - сказал Шуно-Дабо. - Поединок наш был честным, как в древних песнях. А впредь пусть будет так, как кто сумеет. Берегись, не попадайся мне больше один в степи!.. - Да уж и ты не удивляйся, если застану тебя врасплох! - ответил Богембайбатыр.
И они разъехались в разные стороны. Они давно знали друг друга - казахский батыр Богембай из канжигалиевской ветви рода аргын и джунгарский багадур Шуно-Дабо. На два конных перехода друг от друга стояли их стойбища. И вот уже несколько лет, с тех пор как, по рассказам людей, шуршуты стали теснить джунгар где-то на востоке, Шуно-Дабо что ни лето начал появляться на казахских выпасах. Как подлинный багадур, он чаще всего ездил в одиночестве. И так же в одиночестве угонял он целые табуны лошадей у казахов, а при случае увозил и пленных. На перехват таких одиноких багадуров и уезжали надолго в пограничную степь смелые казахские батыры. Три раза встречались в чистом поле Богембай-батыр и Шуно-Дабо, и все безрезультатно. Теперь они решили отказаться от древних правил, по которым противник предупреждается о вызове на бой. Подобно зверям, решили они охотиться друг за другом. Лишь через пять лет снова свела их судьба... Большое казахское ополчение скрывалось в бесчисленных оврагах поймы рек Арысь и Бадам. На горе Орда-басы, неподалеку от главных сил неподвижно стояло несколько всадников. Впереди на белом аргамаке сидел снова приведший свое войско для борьбы с джунгарами хан Абулхаир. Он прекрасно понимал, что если сомнут окончательно джунгары сейхундарьинские и приаральские казахские кочевья, то земли Младшего жуза будут взяты в тиски. С одной стороны на них навалились бы приволжские калмыцкие ханы, с другой - конница самого контайчи. Сразу за ханом Абулхаиром сидел на своем верном гнедом батыр Богембай. Внизу, у подножья, с подсменными конями в поводу, ждали сигнала двадцать ханских гонцов. В этот день здесь и произошла знаменитая битва, в которой казахам опять удалось разгромить джунгарского контайчи. Решающего значения эта битва тоже не имела, но на некоторое время все же ослабло давление джунгар на казахские земли. Битва при Бадаме была кровавой и яростной. Многие тысячи воинов полегли с обеих сторон. Обе стороны все хотели перехитрить друг друга, и один за другим высылали в бой спрятанные в засаде отряды. Схватка превратилась в большую кровавую мясорубку... Вот тогда на левом берегу Бадама и встретились в последний раз батыр Богембай с нойоном Шуно-Дабо. В песнесказании о их битве рассказывается, что казахский батыр своим шестигранным копьем пробил железные доспехи и кольчугу джунгарского багадура, нанеся ему в грудь смертельную рану. Но белый конь вынес багадура из битвы и переплыл с ним бурную студеную реку. Недалеко от противоположного берега умирающий нойон оглянулся назад. Его старый враг казахский батыр Богембай стоял там, опершись о лук. Не смотря на условия между ними, батыр не стрелял, так и не пожелав нарушить древние правила боя. Потом нойон Шуно-Дабо посмотрел на свой берег и закричал от предчувствия смерти. На берегу стоял его племянник Галден-Церен с кованой палицей в руке. И когда умный конь достиг берега и багадур Шуно-Дабо сполз с коня, будущий контайчи Галден Церен раскроил ему череп. Бурные волны реки понесли тело прославленного джунгарского багадура ногами вперед в Казахскую степь...

***
Галден-Церен проводил глазами плывущее тело того, кто по праву должен был стать главным джунгарским контайчи после смерти престарелого Сыбан Раптана. - Нет тебя больше на моей дороге! - промолвил он и повернул коня от реки. Не успел он отъехать и на выстрел из лука, как ему встретился другой нойон. - Смотри, Галден-Церен, вон скачет конь Шуно-Дабо без хозяина! - закричал он. - Где же храбрый нойон Шуно-Дабо? Неужели закатилась его звезда?! - Не думаю, - холодно ответил Галден-Церен. - Может быть, славный джунгарский конь оказался вернее своего господина!.. Так впоследствии и появилась легенда о том, что в Казахской степи скрывается до поры до времени законный претендент на бунчук контайчи. Из века в век рассказывает ее в калмыцких и алтайских кочевьях... А честное сердце батыра Богембая не знало покоя. Пусть по отношению к врагу совершилось на его глазах лютое предательство, но он видел смерть Шуно-Дабо от руки Галден-Церена, и ему невольно казалось, что сам он замешан в подлом убийстве. Никому не рассказывал он об этом, пока не свела его судьба с Бухаром-жырау. - Скажи, правдолюбец-жырау, почему волки по отношению друг к другу честнее людей? - спросил он и рассказал о смерти джунгарского багадура на берегу реки Бадам. - Люди становятся хуже волков, когда идут на волчье дело, - ответил Бухаржырау. - Разве не волчьим делом заняты сейчас в нашей степи джунгарские нойоны? Вот и по отношению друг к другу они хуже волков. Но бывает и наоборот, когда доброе дело возвращает озверелому человеку его человечий облик. Ты слышал сказание о султане Тауекеле?.. - Да, по всей степи рассказывают твою повесть о том, как услыхав от Киякбатыра правду о себе, бросил султан Тауекель, сын Шагая, неправое войско бухарского эмира Абдуллаха и возвратился в родную степь... - Я не успел когда-то досказать эту повесть славному батыру Науану - правнуку Кияка. Было это на стенах Саурана, и джунгарское копье вошло ему в грудь. - Доскажи ее мне, жырау! Ночь была над степью, и ни одной звезды не светилось в черном холодном небе. Вдвоем сидели они у маленького походного костра: великий жырау и славный батыр. - Хорошо, - сказал Бухар-жырау. - Слушай и ты поймешь, что от того, на какое дело идет человек - доброе или недоброе, зависят и все его поступки...
***
Казахская степь ждала спасителя. И волки сбиваются в одно стадо с оленями и бегут вместе, спасаясь от страшного степного пожара или наводнения. Подобно такому пожару или наводнению хлынули с разных сторон в степь враги. Только Тауекель-багадур, объединивший вокруг себя многочисленную родню умершего к тому времени султана Шагая, представлял какую-то силу. И был он из рода Джаныбека и Касыма, оставшихся в народной памяти ханами-объединителями. Как в старых легендах, курились горы на востоке, предвещая неслыханные беды. Все больше племен и родов откочевывало подальше от Джунгарских ворот. Но по всей южной границе степи хозяйничал старый и беспощадный враг, с которым следовало бороться сегодня. И новый хан Тауекель вступил в схватку с этим врагом. Пока Тауекель собирал по степи осколки Белой Орды, бухарский эмир Абдуллах не дремал. Сразу же после смерти Искандер-хана и своего официального воцарения на бухарском престоле он с неслыханной жестокостью подавил народное движение в Ташкентском вилайете, совершил кровавый поход против городов Восточного Туркестана и Кашгарии, а на юге и западе захватил Хорасан и Хорезм. Оставалось покорить лишь города Западного Туркестана - вниз по течению Сейхундарьи. Как кость в горле, мешали они его покою. Жители этих городов были испокон веков связаны с кочевой степью, получали оттуда непрерывную помощь, и сладить с ними было трудно. К тому же, как всегда это случается, начались серьезные распри между стареющим ханом и его молодым и настойчивым наследником Абдумумином. Опираясь на подвластный ему Балх, Абдумумин захотел свергнуть отца или править от его имени всем ханством, как правил когда-то сам Абдуллах при живом отце - Искандер-хане. Лучшую часть своих войск вынужден был держать старый хан на границе с Балхом.

***
Именно это позволило Тауекель-хану укрепиться в степи и обрести влияние на политику в Туркестане. Особенно усилились его позиции, когда к нему без всяких оговорок присоединился младший сын Шагая - подросший Есим. Даже те казахские роды и племена, которые не признали Тауекеля своим ханом, вынуждены были считаться с ним. А положение в степи становилось все сложнее. Теснимые и натравливаемые Богдыханом ойротские контайчи все чаще совершали набеги на смежные казахские кочевья. С присущим им коварством китайские чиновники разжигали национальную вражду между кочевыми народами, планомерно и настойчиво отбирая у них лучшие земли. Обессиленные в междоусобной борьбе, эти народы не могли оказать длительное сопротивление регулярной китайской армии. Медленно, но верно дракон подползал к границам Казахской степи. Надеяться, даже в будущем, на поддержку хана Бухары не приходилось. Да и могло ли оказать такую поддержку раздираемое непрерывными смутами Бухарское ханство? И невольно новый казахский хан Тауекель, следуя советам наиболее дальновидных аксакалов, прислушивался к тому, что происходило на северной и западной границе степи. Нет, пока что никаких угрожающих действий не видел хан Тауекель со стороны могучего соседа. А то, что дружба с ним будет крайне необходима в предстоящих столкновениях с выполняющими волю Богдыхана джунгарскими контайчи, говорили уже в один голос аксакалы разных родов и племен. Да и в ближайших битвах с Абдуллахом нужно было иметь обеспеченный тыл... А взаимоотношения с северным соседом налаживались и сами собой. В результате пограничной смуты было схвачено в городе Тюмени и отправлено в Москву несколько родовитых людей и среди них племянник самого Тауекель-хана Оразмухамед. Дело в том, что еще отец Оразмухамеда - известный в степи Онайбатыр поступил на службу к русскому царю и оказал затем немало услуг Борису Годунову. Так или иначе, а хан Тауекель направил специальное посольство к царю с просьбой об освобождении племянника. Царь не освободил Оразмухамеда, но и не казнил его, а вскоре сделал владетельным ханом города Касимова. Таким образом в окружении самого царя у Тауекель-хана оказались близкие люди. Теперь можно было начинать старый спор с ханом Абдуллахом за туркестанские города. Это нужно было делать, пока находились в ссоре старый тигр Абдуллах и его многообещающий сын Абдумумин. Словно ветер в пустыне, переменчива политика Бухары. Кто знает, в какую сторону подует завтра этот ветер! Пока что уже начали гулять слухи в степи, что в Хиве и Самарканде собирают джигитов для какой-то новой войны. Вряд ли так далеко зашла междоусобица между отцом и сыном. А что, если, помирившись, обрушатся они всеми силами на неокрепшее Казахское ханство? Всегда лучше иметь при себе ключ от ворот родного дома. А ключом этим, как и во все времена, были туркестанские города-крепости.
***
Древний город Яссы теперь так и называли - Туркестан. Хан Тауекель сделал его своей главной столицей. Ханский дворец стоял в густом тенистом парке неподалеку от гробницы Ходжи Ахмеда Яссави. И хоть не походил этот дворец на роскошные дворцы Бухары и Самарканда, но толстые стены из жженого кирпича спасали от грозной туркестанской жары, а письмена из Корана по стенам и карнизу не давали погрязнуть в грехе и невежестве. Все как у других ханов. Сразу было видно, что город готовится к войне. На всех площадях разбиты шатры, по улицам скакали вооруженные люди, днем и ночью не утихал грохот в кварталах оружейников. Да и вокруг города, в многочисленных пригородах - дехах и рабатах - размещались все новые отряды, прибывающие из степи. Джигитов можно было угадать по одеждам и вооружению. Из ближайших присырдарьинских городов и селений ехали люди с кривыми хивинскими саблями и ятанагами, семиреченские и таласские воины имели притороченные к седлам пики, а в отрядах, прибывающих с северных границ и из страны Ногайлы, тут и там виднелись русские стрелецкие пищали... Больше ста тысяч воинов собрал хан Тауекель вокруг Туркестана. На большом ханском совете, созванном по древней традиции, войско было разделено на три части. Правое крыло возглавил младший брат Тауекель-хана - батыр Куджек, а левое крыло - другой его брат - Есим-султан. Центром и всем войском командовал сам хан Тауекель. При каждом военачальнике, как обычно, имелись опытные советники, так что юность полководца не служила помехой. Главное, чтобы он был из ханского рода. Решено было самим ударить на Ташкент и Самарканд, чтобы лишить Абдуллаха резервов и возможности маневра. Пока основные его силы придут на помощь, следовало взять эти города и только потом пойти на переговоры. Вряд ли сможет в нынешних условиях эмир Бухары пойти на большую войну. К тому же эти города неслыханно разрослись, и цитадели их превратились в островки посреди моря. Стены их давно не ремонтировались, а во рвах не хватало воды. А самое главное, жители городов давно уже роптали на неслыханные налоги, принятые в Бухаре, и в тайне завидовали полусамостоятельным городам Северного Туркестана. Из года в год бежали из Ташкента и других городов люди в степь, оседали на границах. Тауекель-хан, сам когда-то служивший Бухаре, прекрасно был осведомлен об этом и решил до конца использовать народное недовольство бухарским игом. Чтобы не вызвать брожения среди городского населения Туркестана, он запретил даже вводить здесь военный налог, который собирали по всей степи. Ночь накануне выступления в поход хан Тауекель провел в покоях своей любимой жены Акторгын. Да, той самой Акторгын - вдовы Хакназара, отданной теперь ногайлинцами новому хану. Он был уверен в быстрой победе и никогда еще не чувствовал себя таким могущественным. Но, садясь за утреннюю трапезу, хан получил какую-то недобрую весть. Не удостоив приглашения никого из подчиненных, он послал за своим любимым певцом и прорицателем Жиенбетом-жырау. Сотворив необходимую молитву, хан кивнул своему везирю: - Пусть войдет жырау! Несмотря на то что ему едва перевалило за тридцать, Жиенбет-жырау носил большую, с яркой проседью бороду, оттенявшую его бледное, словно неживое лицо. Шапка на его голове не горела красным огнем, как в дни юности, а была из меха невзрачной каратауской лисицы. И кафтан был поношенным, протертым на рукавах. Лишь домбра, украшенная перьями филина, блестела словно новая. Чувствовалось, что знаменитый жырау специально обновил ее перед отъездом из родного Казыкурта в далекую ханскую столицу Туркестан... Жиенбет так и не стал придворным ханским поэтом. Изредка наезжал он к хану Тауекелю. Но хан ценил его больше других, ибо не мог забыть, как скитался, гонимый по степи, и юный жырау оказал ему огромную услугу, первым из признанных певцов возвеличив его перед страной Ногайлы. Как говорится, "тот, кто первым открыл лицо невесты в день свадьбы, на всю жизнь остается для нее родным". Бурно протекала жизнь певца. Уже на следующий день после вознесения Тауекеля на белой ханской кошме жырау Жиенбет исчез, будто растворился в необозримой степи, которая одна была его постоянным домом. Поскакавшие по поручению самого хана в разные стороны гонцы так и не нашли его. Но не прошло и двух лет, как великого певца приволокли к хану на аркане, требуя суда над ним. Выяснилось, что жырау осмелился влюбиться в семнадцатилетнюю красавицу Есенбике - дочь самого богатого бая из могучего рода бай-улы. Хоть и имел Жиенбет-жырау неслыханный голос и славился по всей степи, но ничего не было у бедняка, кроме единственного коня и верной домбры. Чтобы не платить калым, жырау с согласия красавицы выкрал ее и увез в горы Индира. Посланная родственниками невесты погоня схватила беглецов, но, зная особое отношение хана к нему, отец не посмел самолично расправиться с виновным. Жырау за нарушение незыблемых законов предков приволокли на суд к самому хану.

***
- Что ты натворил, жырау? - сурово спросил у него хан. - Разве может отвечать на вопросы певец со связанными руками? - ответил тот. Хан приказал развязать ему руки, и тогда Жиенбет-жырау схватил висевшую на стене домбру и спел песню, которую до сих пор помнят в аулах:
В осенние хмурые дни, налитые летним соком, Пьянеют бараны и косматые верблюды. В весенние бурные дни, разгоряченные первым солнцем, Пьянеют могучие быки и крепкогрудые кони. Певца пьянит любовь круглый год - В неистовый зной и в лютую стужу... Вечно пьяный от любви, оказался я перед тобой. Вот моя голова: убей Любовь, мой хан!..
Тауекель-хан улыбнулся. - Как я понял, пьяны были оба, - сказал он отцу невесты. - Какая слава пойдет о тебе, если запорешь дочь вместе с зятем? И разве склеишь разбитую пиалу? А в том, что она разбита, ни у кого нет сомнений. Не лучше ли простить!.. Но все же, боясь байского гнева, жырау со своей юной женой так и не вернулись в родной аул, а стали жить особняком от людей у подножья горы Казыкурт. Прославился он тем в народе, что никогда не выезжал на богатые свадьбы. Зато не случилось в округе ни одной свадьбы безродного батыра или бедняка джигита, в которой не принял бы он участие. Даже в ханском дворце, где спасли ему жизнь, не был он частым гостем. Именно этого человека, пользующегося всеобщей любовью у простонародья, и пригласил сейчас к себе хан Тауекель. Да и по древним неписаным законам следовало перед боем спрашивать совета у вещих певцов. Сделать это было нетрудно, ибо народный жырау прибыл вчера к Туркестану вместе с отрядом джигитов, который привел из Младшего жуза его родственник батыр Жолымбет. Жиенбет-жырау вошел и лишь слегка склонил голову перед ханом. Это было его право, и хан Тауекель благосклонно кивнул певцу: - Садись на подушку, мой жырау! - Я пришел по твоему зову, хан! - сказал Жиенбет, сев перед властителем. - У тебя появились какие-то заботы... - Расскажи раньше, как ты доехал, мой жырау. Хорошая ли была дорога? - Что певцу дорога! - И все же расскажи. Мне не мешает знать, что говорят и думают люди в дороге. - Да, ты прав, мой хан. Ибо самый лучший хан все равно любит слышать только хорошее. Кто же скажет тебе правду, если не я... - Говори, жырау! - Люди на всех степных дорогах говорят, что недоброе дело затеяно тобой, хан Тауекель. Они идут сюда по твоему зову, чтобы защитить свои города и земли от кровавого Абдуллаха. А здесь, оказывается, готовится поход на чужие города. Люди говорят, что никогда ни к одному народу не приходило счастье от владения чужим. Смерть и пожары несешь ты в Ташкент и Самарканд, где живут наши самые близкие родственники. Все это вернется сторицей обратно в степь, и будет гореть она от одного края до другого... Хан побледнел, но ни один мускул не шевельнулся на его лице. - Говори, жырау! - Люди говорят, что трава даром пропадает в степи, а ее надо заготавливать на зиму для скота. Война оторвет людей от божьего дела. Джут и бескормица снова придут в нашу степь. Хану и султанам нужна эта война. Их влекут богатые дворцы и гаремы Бухары. Что людям от этой войны?! - Говори, жырау! - Нет, я не скажу тебе, мой хан, имена людей, которые говорят это! - Не надо, жырау! - Хан поднял правую руку. - Их приведут сейчас сюда, и ты сам решишь, правы ли они в своих сомнениях. Тауекель-хан сделал знак, и послышался тяжкий звон цепей. Полтора десятка стражников ввели в зал двух батыров. Руки и ноги их были закованы. Жиенбет-жырау привстал от волнения. Он узнал обоих батыров. Это были знаменитые братьяблизнецы Кияк и Туяк. Только недавно хан произвел обоих братьев в мынбасы - тысячники. Верой и правдой служили они Тауекель-хану, пока склеивал он осколки Белой Орды. Жизнью своей был обязан Кияк-батыр хану. И вот теперь братьябатыры провинились перед ним. - Вот они, люди, сеющие смуту среди воинов накануне боя! - указал на них хан. - Правильно сказано: "Из песка не склеишь камня, из рабов не составишь ханство!" Как будто одна лишь рабская кровь прольется в завтрашних битвах! Мало ли ляжет в боях "белой кости"! И можно ли без войны создать государство! Мудрый жырау сразу определил, в чем дело. Горой возвышались среди рослых ханских стражников народные батыры. На плечах у каждого из них легко бы уселось по одному обыкновенному человеку. Несмотря на то что были они в цепях, держались оба независимо. Да и воинские знаки тысячников не были спороты с их одежды. Не так уж глуп и недальновиден был хан Тауекель, чтобы перед таким походом по-настоящему ссориться с людьми, которых любят в народе и войске... Хан сделал знак, и стража вышла.

***
- Если бы я сам не знал вас, то решил бы, что звон золота эмира Абдуллаха слышится в ваших речах! - сказал Тауекельхан, обращаясь к батырам. - От души благодарим, наш хан, что сразу не приказали отрубить наши глупые головы! - сказал Кияк-батыр, и в голосе его послышалась насмешка. - За этим дело не станет! - пообещал хан. - Но почему вдруг стал дорог казахским батырам покой эмира Абдуллаха? Скажи ты, Кияк? - Мы - казахи, мой хан! - Ну и что? - Мы - простые казахи, и нам ни к чему чужая земля! - А Абдуллах? - Пусть только сунется он сюда со своими лашкарами, и ты знаешь, что его ждет. Не раз мы встречали его уже в своих городах. А чужих городов нам не надо. Не мы одни - так говорят люди со всех четырех сторон степи! - Ты забыл, батыр Кияк, что поется в древних песнях о походах кипчаков. Полмира покорили они, и сам великий Рум дрожал при их виде! - Это ханские песни, мой повелитель! - А слава? - Это ханская слава! - Что же у тебя свое? - Родина, мой хан! И еще те полсотни овец и четыре верблюда, которые пасутся у моей черной юрты. Если сдохнут они от бескормицы, вся слава мира, начиная с Искандера Двурогого, не спасет семью от голодной смерти! - Ну, а ты что скажешь, Туяк-батыр? - У нас одно добро... Добавлю лишь, что мы плохо разбираемся, где узбек, а где казах. Те же люди живут в наших и их городах, и нет в Туркестане семьи, не имеющей родственников в Ташкенте. Что делить бедному батыру Туяку с таким же бедным кузнецом из Бухары! Только Жиенбет-жырау чувствовал, как разъярен хан. Лицо Тауекеля побледнело, холодный черный огонь горел в глазах. И вдруг недобрая усмешка тронула губы: - Ладно, мудрые батыры, вместо хана решающие, быть войне или миру... Вы говорите, что родственники ваши там, в Ташкенте. Почему же что ни день сотнями бегут они к нам от эмира Бухары? Братья переглянулись. - Две шкуры сдирают там с них люди эмира, а здесь... - Договаривай, батыр! - грозно приказал хан. - А здесь только полторы! - твердо закончил Кияк-батыр, глядя прямо в глаза хану. - Я запомню твою дерзость, батыр... - глухо произнес хан. - Но оставим свои счеты до лучших времен. А теперь скажи: не получается ли так, что ты предаешь своих братьев в Ташкенте, когда оставляешь их на произвол лашкаров эмира Бухары? - Братья явно не ждали такого оборота разговора. - Что же, мы можем им помочь... - неуверенно начал Кияк-батыр. - Вот видишь! - Хан торжествующе поднял руку кверху. - А когда возьмем Ташкент, неоткуда будет нападать на наши города проклятому Абдуллаху. Идите же с миром, батыры, и готовьтесь к выступлению во славу справедливости! Он вызвал караул и тут же велел освободить от цепей обоих братьев. Те молча поклонились и вышли. - Вот какие времена наступают, мой жырау! - Тауекель-хан повернулся к Жиенбету-жырау. - Хану приходится уже не приказывать, а уговаривать свой народ! - Ты правильно поступил, мой хан! - сказал певец. - Да, на Ташкент они пойдут... криво усмехнулся Тауекель-хан. - А потом... Потом пусть попробуют встать поперек моего пути, когда двинусь на Самарканд, на Бухару, на Балх и Хиву! Да, я отомщу за те унижения, которые довелось испытать мне при дворе Абдуллаха. Я выкорчую его проклятый род, а самого на аркане проволоку через всю Бухару. На развалинах Бухары и Самарканда будет трепетать великое знамя Белой Орды. По путям великих предков поскачем мы к славе, и царства земные будут умирать под копытами наших коней! Хан Тауекель не заметил, как встал во весь рост. Глаза его были полузакрыты, а слова вылетали изо рта, обгоняя друг друга, как в горячечном бреду. Вдруг он увидел тревожный взгляд жырау и прервал свою речь. Медленно опустился снова на подушки хан Белой Орды. - Тебя удивляют мои заветные думы, мой жырау? Жиенбет отрицательно покачал головой: - Нет, мой хан... Просто я не думал, что болезнь придет к тебе так скоро... - Какая болезнь? - Ханская болезнь... Я вижу много горя впереди, мой хан... В ночь выступила в поход стотысячная казахская конница. Легко и тихо, копыто в копыто, скакали выученные в степи кони. В призрачном свете луны сверкали начищенные щиты, белели кованые боевые палицы, вились по ветру султаны на медных шлемах. В два ночных перехода достигли цели, и в ясное весеннее утро войско Белой Орды грозным сверкающим полукружьем оцепило дома и сады Большого Ташкента. Основные силы Абдуллаха уже ждали на западной окраине города. Сам эмир на белоснежном коне гарцевал впереди своей непобедимой тысячи. Перестроив войско, Тауекель-хан пошел в наступление. Лашкары эмира не двигались с места. И в это время глухо ахнули угловые башни ташкентской цитадели. Громадные раскаленные добела камни врезались в самую середину казахского войска, пробив в нем длинные кровавые бреши. Испуганные степные кони метнулись в разные стороны, смешав ряды наступающей конницы. Не только трава, но и сама земля загорелась там, куда упали снаряды "черных дромадеров". Не успели опомниться казахские джигиты, как ударил второй залп. И кто знает, как развернулись бы дальнейшие события, если бы горожане, среди которых было немало сторонников Баба-султана, не подняли мятеж и не захватили все четыре камнеметных орудия. Одновременно были тайно открыты задние небольшие ворота, и через них ворвались в город две тысячи джигитов во главе с Кияком и Туяком. Их знали и любили в Ташкенте, а чуть ли не половина их отрядов была из ташкентских беглецов... Оказавшись под угрозой окружения, теснимый на флангах Есим-султаном и Куджек-султаном, эмир Абдуллах дал сигнал к отступлению. Он думал было укрыться в цитадели, но в этот момент на ее стенах показались казахские джигиты. Один из них натянул громадный лук, но эмир Абдуллах только криво усмехнулся. На добрых три расстояния полета обычной стрелы находилась от эмира крепостная стена. Послышался резкий свист, и каленый наконечник пробил броню как раз напротив сердца хана Абдуллаха. От верной смерти его спас рванувшийся конь. - Это он... тот проклятый стрелок! - захрипел эмир, обливаясь кровью и сползая на руки телохранителей. Да, это был Кияк-батыр, хранивший каленую стрелу для эмира Бухары со времен осады Саурана. Услышав о тяжелом ранении самого эмира - хранителя веры, бухарские лашкары обратились в бегство. Хан Тауекель немедленно бросил в погоню за ними свежую конницу. Меняя лошадей, она непрерывно нападала на отступавших, не давая им передышки. Так на плечах лашкаров и ворвались передовые отряды Тауекель-хана в древний Самарканд.

***
Во дворце, где некогда вершил суд Хромой Тимур, сидел на древнем резном троне степной хан Тауекель. Знамя Белой Орды с конскими хвостами развевалось на башне. К хану вошли везири, военачальники, братья Есим-султан и Куджексултан, многочисленные придворные. Но он отыскал глазами двух братьев-батыров. - Вот люди, обеспечившие нашу победу! - сказал хан Тауекель. - Как степные орлы, бросились они на врага, как волки травили бухарскую дичь, как барсы готовы к последнему прыжку на грудь издыхающего бухарского оленя! По ханскому знаку принесли и надели на обоих батыров самые лучшие кинжалы из захваченной добычи. Рукояти их были украшены драгоценными камнями и чеканным золотом. На плечи им набросили шитые золотом бухарские халаты, к крыльцу подвели двух невиданно красивых и быстрых коней благородной бактрийской породы. - Знамя Белой Орды ждет от вас новых подвигов! - сказал им хан Тауекель. - Чего желаете вы, славные батыры? Как обычно, шаг вперед сделал более словоохотливый Кияк-батыр, преклонил колено: - Джигиты из наших тысяч - это пастухи, землепашцы и кузнецы... Разреши нам, мой повелитель-хан, вернуться к своим занятиям! Тихим и твердым был голос неродовитого батыра, но он прогремел как гром под древними высокими сводами. А потом в наступившей тишине все явственно услышали, как скрипнул зубами великий хан Тауекель...
***
Не на благородного бухарского оленя, а скорее на раненого тигра походил эмир Абдуллах, повелитель Бухары. Всеобщее ополчение объявил он в Бухаре, Хиве, Балхе, Хорасане и всех других подвластных землях. Меньше чем через месяц, грозная бухарская армия разбила свои шатры на Зарафшане - как раз на полдороге между Бухарой и Самаркандом. Туда к излечивающемуся от тяжелой раны Абдуллаху и прибыл его мятежный сын Абдумумин. Он вошел в большой белый шатер и пал на колени: - Прости, отец, за то горе, что причинил тебе своим непокорным нравом и поведением. Отныне я самый почтительный сын. Вот хлеб и Коран - на них клянусь тебе в преданности и сыновнем послушании! Видимо, действительно постарел эмир Абдуллах, ибо скупая человеческая слеза показалась в уголке его глаза. - Бог дал мне радость увидеть на склоне лет и простить моего единственного сына! - воскликнул он. - Пусть хоть сегодня придет ко мне смерть - я приму ее безропотно, ибо исполнилась моя самая заветная мечта. Со мной мой сын и наследник!.. Долго рассказывал старый эмир своему сыну о делах и секретах управления таким государством, как священная Бухара. Немало их было, этих секретов. А потом он указал сыну пиалу и попросил дать ему выпить освежающего виноградного соку. Сын почтительно исполнил его просьбу. Но Бог, очевидно, услышал слова старого эмира о том, что тот готов к смерти "хоть сегодня". Ибо, выпив из рук единственного сына пиалу сока, хан Абдуллах захрипел и откинулся на подушки. Абдумумин внимательно посмотрел в глаза отцу, вывернул веки. Потом он выплеснул остатки питья в угол, сполоснул пиалу и снова наполнил до половины соком. Выйдя из шатра, он передал страже распоряжение не будить отдыхающего эмира. Лишь к вечеру решился зайти в шатер начальник стражи. Он вгляделся в полулежащего на подушках хана и вздрогнул. В страшной, известной всему миру улыбке раздвинуты были губы святейшего эмира. Та же жестокая, обещающая смерть улыбка застыла в мертвых глазах правителя... Первым прибежал к почившему отцу Абдумумин, в неизбывном сыновнем горе схватился за щеки. Обливая слезами бороду, он самолично прикрыл смеющиеся глаза своего отца. Вызванные им ученые бухарские доктора установили, что "царь царей и орлов, святейший эмир - покровитель веры скончался от остановки сердца". Между тем по всей Бухаре уже ходили слухи о пиале виноградного сока, поданной сыном болящему отцу... Восемь пар черных как ночь коней было впряжено в колесницу с прахом эмира. В тысяче мечетей священной Бухары молились муллы о прощении его грехов. Саркофаг опущен был под каменный фундамент знаменитого мавзолея ХоджиНахшбанди. Случилось это в 1006 год хиджры или в 1598 году христианского летосчисления. На сегодняшний день на бухарском престоле воссиял новый хранитель веры - святейший эмир Абдумумин.

***
Нет, не божьего гнева испугался казахский хан Тауекель, когда не воспользовался столь выгодной обстановкой для нападения на Бухару. Это была лишь отговорка для тогдашних историков. Просто на следующий день после знаменитого пира в главном самаркандском дворце хану доложили, что оба отряда братьевбатыров двинулись назад, на родину. За ними устремились и многие другие отряды, предводительствуемые степными вождями. Их ждали голодные семьи и выгоревшая трава в степи. Сколько ни бушевал хан Тауекель, он ничего не мог с ними поделать. Наказать непокорных он не решился. Слишком много их было. И хан Тауекель дал знак к уходу из Самарканда. И в Ташкенте ненадолго задержалась казахская конница, ибо почти вся она состояла из ополчения, и в бесчисленных степных кочевьях ждали кормильцев. В самом городе Ташкенте, некогда открывшем ворота хану Тауекелю, назревало брожение. Налоги, установленные ханом Тауекелем, тоже были нелегкими, и без них нельзя было продолжать войну. Недовольных возглавил один из родственников покойного Абдуллаха - некий Хазретсултан. А Абдумумин через своих лазутчиков пообещал горожанам облегчение налогового бремени. Так или иначе, но хан Тауекель отступил назад, в Туркестан. Оттуда он внимательно следил за всем происходящим в Ташкентском вилайете, вмешиваясь по мере надобности в его дела. Не прошло и шести месяцев, как Абдумумина зарубили сонного в постели, и с ним закончилась династия шейбанидов на бухарском троне. Святейшим эмиром стал Динмухамед из рода бежавших сюда астраханских ханов.
***
Да, рок преследует отцеубийц, на них обычно кончаются династии. С кончиной хана Бердибека, убившего своего отца, закончилась династия Бату в Золотой Орде. С Латифом, убившем своего отца - знаменитого Улугбека, закончилось величие тимуридов. То же повторилось теперь в Бухаре. Этого только и ожидал Тауекель-хан. Видимо, прав был Жиенбет-жырау, говоря об особой "ханской" болезни. На этот раз он понял, что на ополчение мало надежды. Народ решителен и несгибаем, пока защищает свою землю. Но стоит привести его в чужую страну, и руки сами опускаются у народных батыров. Зато вдесятеро усиливается враг на своей земле. Об этом писалось даже в древних книгах, найденных в хранилищах Самарканда. Своя земля - источник силы для войска. На кота, ожидавшего мышь, был похож в это лето хан Тауекель. К его постоянному войску присоединились союзники - родовитые манапы из киргизов и хан Южной Кашгарии Абдрашит. Опять стотысячное войско ринулось на Ташкент и Самарканд. Но на этот раз им не открывали ворот. Люди прятали продовольствие и корм для лошадей. Все приходилось брать силой, а это не укрепляет армию. К тому же лето выдалось на редкость сухим и жарким. Пересохли реки, снег сполз с вершин гор. Тысячами гибли не привыкшие к такой жаре казахские кони из северных степей. Начались повальные болезни и среди людей. Что ни ночь бежали из войска джигиты. Когда, осажденный бухарским войском, в Самарканде был ранен шальной стрелой Тауекель-хан, он невольно вспомнил казахских народных батыров. Они не пошли с ним в этот недобрый поход. Оставив опять Самарканд, Тауекель-хан с серьезными потерями отошел к Ташкенту. Укрепившись в цитадели, он начал лечиться от полученной раны. Между тем большинство союзников покинуло его, а подходившие бухарские войска плотным кольцом окружали город. Все меньше оставалось свободных дорог на север, в степь. В конце концов была перерезана и последняя, ведущая в Туркестан. Лишь самые верные люди, и среди них любимая жена Акторгын, оставались рядом с умирающим ханом... В один из самых тяжелых дней осады вдруг послышался неистовый шум. - Что там? - слабым голосом спросил хан Тауекель. - Приступ! - ответили ему. Да, многотысячные ряды бухарских лашкаров со всех четырех сторон двигались к цитадели. Осадные лестницы легко доставали до гребня невысоких стен. Кое-где уже были пробиты бреши. Привыкшие к вольной конной сече, казахские воины вынуждены были драться в пешем строю. Все ближе и ближе к ханскому дворцу слышались крики. И вдруг все стихло. - Что там?.. Что?.. - спрашивал хан.

***
Отворилась высокая двойная дверь, и в ханский зал ввалился громадный воин, весь в пыли и крови: - Это ты, хан Тауекель.. За тобой!.. Сказав это, воин рухнул на пол и затих. Хан привстал с постели, сдвинул кольчугу с лица воина. Это был Кияк-батыр. - Мы пришли за тобой... Уходи с чужой земли, хан! - прошептал батыр, и мертвенная бледность покрыла его лицо! - Да, ты оказался прав, упрямый батыр! - прохрипел хан Тауекель, и от усилия кровь хлынула у него горлом. Он так и остался лежать на мертвом батыре... Их обоих похоронили в Ташкенте: хана и батыра Кияка, родившихся и погибших в один день. Благодаря подошедшей помощи, которую привели братья-близнецы, казахское войско получило возможность уйти из осажденного Ташкента. Но случилось самое плохое: войско осталось без единоначальника. Приведший помощь из Туркестана Жолымбет-батыр оказался тоже раненым. Он передал всю власть над войском батыру Туяку. Обидевшиеся многочисленные родовитые султаны и батыры отказались подчиняться сыну рабыни. Наступил самый важный день для осажденных. Надев латы и положенный командующему шлем с перьями филина, Туякбатыр решительно сел на коня. И вдруг увидел рядом с собой небольшую фигурку в сверкающих латах и ханском шлеме. Да и конь был ханский - белый в крапинках, любимый боевой конь хана Тауекеля. - Едем, батыр! - звонким голосом сказал всадник и приоткрыл лицо. Это была Акторгын - любимая жена хана Тауекеля, пользовавшаяся огромным уважением во всем казахском войске. Своим присутствием рядом с неродовитым батыром она как бы признавала его власть над войском от имени мертвого супруга. Стремя в стремя поскакали они на поле боя. Здесь, на северо-восточной стороне, решались судьбы осажденных. Ставший ханом Белой Орды молодой Есим-султан сдерживал лашкаров с южной стороны, а Куджек-султан - с западной. Но именно на северо-востоке, где открывался путь на Туркестан, сосредоточили Динмухамед и его военачальник Бахимухамед-султан отборные свои силы. Снова, как некогда при осаде туркестанских городов, ровными тысячами, на одномастных лошадях, выстроились бухарцы. Пугая своей мощью и силой, проносились по фронту конные лавы. Казалось, что ни походя могут раздавить любого противника, а тем более намного уступающие им в количестве степные отряды, оставшиеся без руководства. Настороженно следили за ними из-за многочисленных ташкентских дувалов казахские джигиты. Несмотря на подошедшее подкрепление, настроение их явно упало. Смерть хана всегда предвещала недоброе в степи. Вот лашкары неторопливо сомкнули ряды, приготовившись к страшной атаке. Еще минуты - и они двинутся вперед неудержимой лавиной. И вдруг через провал в дувале на поле боя вылетел всадник в ханском шлеме с перьями и на знакомом всем белом коне. На миг опешили и казахские джигиты. Что это: тень хана Белой Орды, которого похоронили сегодня вместе с Кияк-батыром в большом ташкентском мавзолее? А вот и тень убитого батыра скачет вслед за ханом... - Аруах!.. Аруах!.. О дух усопших!.. Яростный звонкий клич Акторгын разнесся по всему полю. И ту же минуту рванулись вслед за ней казахские джигиты. Страшной лавиной неслись они со своими родовыми возгласами: - Акжол!.. Акжол!.. О боже!.. - Уйсун! Дулат!.. Борибай!.. - Кара-ходжа!.. Кабанбай!.. - Бекет!.. Шакабай!.. Они выкрикивали имена погибших сто, двести, триста лет назад знаменитых батыров и воинов, призывая на помощь их дух. Только в исступлении, идя на смерть, позволено воинам выкрикивать эти святые для степняков имена. И отборные тысячи лашкаров дрогнули, начали поворачивать коней. Те, что попытались сопротивляться, были смяты и втоптаны в землю. Но уже спешили на помощь лашкарам соседи с флангов. Битва разгорелась с новой силой, и Туяк-батыру с шестью верными джигитами пришлось оборонять храбрую Акторгын от окруживших ее многочисленных врагов... В сплошную свалку превратилась битва. Дрались уже как придется. Тысячи людей, проклиная час своего рождения, отдали в этот несчастный день Богу душу. В несколько раз превосходящим силам лашкаров удалось было потеснить казахских воинов, но прискакал одержавший победу на своем участке сам Есим-хан. До позднего вечера продолжалась беспощадная сеча и закончилась лишь тогда, когда враги перестали видеть друг друга. На следующее утро полки бухарских лашкаров начали в походном строю уходить в сторону Самарканда, оставляя по пути заставы. Увидев это, так же поступил и Есим-хан. Расположив заставы до самого Ташкента, он с войском ушел в свою столицу - Туркестан. Ташкент, таким образом, оставался под его неусыпным наблюдением... Долгое время был потом Ташкент полусамостоятельным городом. Так как к Ташкентскому вилайету примыкали земли казахских родов Великого жуза - катаган и шанышкалы, Есим-хан назначил правителем города выходца из этих родов Турсунмухамеда, отличившегося во время последней военной кампании. Подняв над головой хлеб и Коран, поклялся новый хаким в вечной верности Белой Орде. Было определено и количество золота, а также риса, сушеного урюка и изюма, которое должно было ежегодно поставляться из Ташкента в Туркестан. Вскоре двадцатидвухлетний Есим был уже формально провозглашен ханом и поднят в знак этого на белой кошме представителями большинства казахских племен и родов... Вслед за этим Есим-хан вывез из Ташкента и похоронил в Туркестане останки своего старшего брата - хана Тауекеля и всех павших с ним батыров, в том числе Кияк-батыра. На камнях вблизи мавзолея Ходжи Ахмеда Яссави были выбиты их имена...

***
Давно уже закончил свой сказ о давних временах Бухар-жырау. Оба они - вещий певец и славный батыр Богембай не спали и молча смотрели в дотлевающие угли костра. Многие в степи не спали ночами в это страшное время. - Так понял ты смысл того, о чем я рассказал тебе? - спросил наконец жырау. Богембай молча кивнул головой. - Видишь, каким разным человеком оказывался багадур Тауекель в разные периоды своей жизни... - Бухар-жырау значительно поднял палец. - Каждый человек хочет остаться хорошим в памяти потомков. И память народная - главный судья. За то, что ушел Тауекель в родную степь от притеснителя-эмира, она воздаст ему должное, но осудит его за кровавый поход в чужие земли. Лучше всего на его примере видно, как неправое дело рождает неправедные поступки. А Кияк-батыр останется в памяти народной чистым и светлым, ибо не было у него ханской жадности к чужой земле. И правнук его - кузнец Науан не хотел чужого добра. Он умер на стене родного города, защищая его от захватчиков. Таков каждый народ, мой батыр. И если бы дать каждому народу право решать свои судьбы, то в мире не стало бы войн!.. Так и не сомкнули они глаз до рассвета и думали об одном и том же.
***
После сдачи Туркестана ставка хана Среднего жуза Абильмамбета кочевала с места на место. Сейчас она находилась на берегу озера Тели-коль, где сходятся границы кочевий всех трех жузов. Сюда-то в сопровождении пяти сотен молодых джигитов прибыл батыр Богембай. С ним был присоединившийся в пути вещий певец Бухар-жырау, который в это тяжелое время и дня не сидел на одном месте. Едва они прибыли, как прискакавший с запада гонец принес в ставку тревожную весть. Самый жестокий и своенравный из джунгарских нойонов - брат Сыбан Раптана Лола-Доржи, нарушив негласное перемирие и воспользовавшись тем, что хан Младшего жуза Абулхаир был занят борьбой с приволжскими калмыками, напал на присырдарьинские аулы родов тама и табын, выжег большинство их и захватил множество скота и пленников. Немедленно были высланы ертоулы - разведчики. Вскоре они вернулись с известием, что, произведя страшный разгром в низовьях Сейхундарьи, джунгарское войско разделилось на две части. Один отряд в три тысячи всадников гонит огромные гурты захваченного скота к своим стойбищам в низовьях Или, а другой - двухтысячный - отряд ведет казахских пленников на продажу в Хиву. Сразу же заволновались джигиты из аулов, расположившихся вокруг Тели-коля, стали готовить коней, точить отцовские сабли-алдаспаны. И батыр Богембай тут же поскакал к ханской юрте. - Бог нас накажет, хан Абильмамбет, если позволим угнать в рабство братьев! - сказал он , твердо глядя в серые немигающие глаза хана Среднего жуза. - Мне сказали, что среди захваченных джунгарами людей находится родная сестра хана Абулхаира... - Абильмамбет спокойно почесал переносицу. - Да и разорены аулы Младшего жуза. Абулхаиру доверена их защита... - Но Абулхаир сейчас где-то у Едиля воюет с калмыками! - возразил батыр. - Он говорит всегда, что никому в степи не сравниться в быстроте с его скакунами. Вот пусть теперь и попробует нагнать джунгар! В голосе хана Среднего жуза явственно слышалось удовлетворение тем, что более способный соперник попал в беду! - Тогда я сам поведу джигитов в погоню! - вскричал Богембай. - Властью хана запрещаю тебе это делать! - Абильмамбет поднял правую руку. - Не буду я ссориться сейчас с контайчи, когда у нас недостаточно войска... И в это время послышался спокойный голос Бухара-жырау, который вошел вслед за Богембаем и сейчас стоял на пороге юрты: - А ты и не ссорься, хан Среднего жуза. Кто знает, пришли ли уже в твою ставку джигиты Богембая, или они по дороге услышали недобрую весть и сами повернули коней в сторону разбойников ЛолаДоржи!..
Разъяренный хан всем телом повернулся к жырау. Будь у него возможность, он давно бы расправился с вечно идущим наперекор батыром, да и с этим самоуверенным певцом. Но вечно какая-то неведомая сила стоит за ними. Попробуй он сейчас что-нибудь предпринять против них, и сразу заволнуются, взбунтуются все аулы вокруг. Кто знает, чем это может закончится для него самого. - Ладно. - Хан махнул рукой. - Если осилите джунгар, то ваше счастье, но поддержки от меня не ждите! Через пять дней полутысячный отряд батыра Богембая наткнулся на след джунгарского каравана. Ертоулы донесли, что джунгары совсем близко и что двигаются они в походном строю. - Я был первый, кто хотел идти в погоню за грабителями, - сказал Бухаржырау. - Но помни, батыр, что нас вчетверо меньше.

***
Твои воины - юноши, а джунгарские всадники - опытные бойцы!.. Богембай не успел ответить. Все вдруг невольно замолчали. Порыв степного ветерка донес чей-то слабый печальный голос. Это была не песня, а стон. К одинокому голосу присоединился другой, третий. Стало слышно, что поет много людей - мужчины и женщины. Невыразимая тоска и скорбь были в их песне. Они пели "Елим-ай".
Караван горя спускается с гор Каратау, И плетется рядом сиротинушка-верблюжонок...
Потемнело сразу небо в глазах у казахских воинов. Тоскливая мелодия голодным волком стала грызть их души. Руки невольно опустились на рукояти мечей и сабель. Шепотом из конца в конец была передана команда Богембая, и джигиты рассыпались, затаились за гребнями холмов. Внизу под ними змеилась древняя невольничья дорога. В этом месте как раз холмы раздвигались и впереди виднелась горько-соленая пустыня Усть-Урта. Где-то там, в туманной мгле была Хива с ее старым "рынком слез", где покупались невольники для работы в копях и рудниках, а невольницы - для гаремов всего Востока. Показался конный разъезд джунгар, а за ним длинной черной лентой пополз невольничий караван. Рыдали разлученные с детьми матери, плакали потерявшие родителей маленькие дети. Всадники длинными бичами подгоняли отстающих. Впереди отряда на громадном косматом коне ехал свирепый джунгарин - огромный, крутоплечий, похожий на каменную гору. Железный шлем, словно казан, закрывал круглую стриженую голову, длинные усы доходили до ушей, а в больших черных глазах даже на расстоянии были видны толстые кровяные прожилки. Почти до земли доставала привешенная сбоку тяжелая сабля. Это и был Лола-Доржи - один из самых кровожадных джунгарских полководцев. Двумя рядами ехали за ним воины - такие же хмурые, свирепые, вооруженные до зубов... Богембай-батыр ждал, пока из ущелья между холмами выползет половина каравана. Он собирался ударить по головному отряду и расправиться с главным отрядом джунгар, пока остальные поймут, в чем дело. Все новые и новые пленники в сопровождении охраны выходили из ущелья. Вот уже поравнялся Лола-Доржи с пригорком, за которым укрылись казахские джигиты. Явственно слышны стали слова песни:
О, как тяжко лишиться родины... Слезы застилают белый свет!..
Богембай-батыр так и не успел дать команду Из бредущей толпы пленников вышла молодая женщина с растрепанными волосами. Как и у других женщин, часть волос у нее была выдрана и кровь запеклась на голове, потому что джунгарские всадники по своему обычаю хватали женщин за волосы и волочили их за конем по земле. На руках у женщин был грудной ребенок. Она положила его на землю и принялась пеленать. Заметивший это один из джунгарских охранников подъехал к ней сзади. Увидев тень от косматого коня, женщина испуганно обернулась. Но было уже поздно. Джунгарам для продажи в Хиве не нужны были маленькие дети, кормящая мать проигрывала в цене. Ни слова не сказав, охранник опустил вниз длинное джунгарское копье, проткнул им ребенка и, поддев, перебросил жалкое, еще трепещущее тельце за гребень холма. Ребенок успел лишь слабо пискнуть. Он взлетел в голубое небо, и пеленка трепыхалась на ветру. А охранник гулко захохотал, и, радуясь его шутке, захохотали грубыми голосами все нойоны и воины. Даже у ЛолаДоржи появилось на лице какое-то подобие улыбки. Но если бы они увидели, куда упал окровавленный труп ребенка, они бы не смеялись. Прямо между казахскими воинами ударился о землю еще подрагивающий комок человеческой плоти... - Убийца!.. Кровопийца!... С криком раненой тигрицы кинулась мать на охранника, и тот перерубил ее саблей пополам. Но вся безоружная толпа пленников бросилась в тот же миг на своих мучителей. Джунгары вынуждены были отбиваться от них плетьми и саблями. Облако пыли поднялось над местом схватки. И не заметили джунгары, как без единого крика, страшные в своем безмолвии, обрушились на врага джигиты Богембай-батыра. На всем скаку с горы вместе с конем обрушился Богембай-батыр на кровавого нойона. Страшная батырская палица с железным навершьем опустилась на его голову, и Лола-Доржи так и не успел понять, кто его отправил на тот свет. - Акжол!.. - Богембай... Акжол!.. Теперь ущелье огласилось яростным казахским кличем. Стиснутые холмами, джунгары не могли организовать отпор и давили друг друга. Лишь двум сотням всадников удалось вырваться и ускакать в степь. По их рассказам выходило, что чуть ли не стотысячное казахское войско напало на них. А ущелье это, как и много других в Казахской степи, стало с тех пор называться Калмак кырлган, что значит "Ущелье джунгарской смерти"... Джунгары убегали группами по пять - десять всадников. Но вот зоркий глаз батыра заметил, что за одним из убегающих джунгар волочится притороченное арканом к коню тело. Богембай-батыр пустил в галоп своего коня. Мощными скачками нагонял он разбойника. Просвистела в воздухе тяжелая палица, и джунгарин вместе с конем распластался на земле. Батыр перерезал аркан и увидел девушку в изорванном дорогом платье. - Я знаю тебя, ты - сестра хана Абулхаира! - сказал он и спрыгнул с коня. - А ты - батыр Богембай! - сказала она.

***
Так оно и было. Это была сестра хана - красавица Сакипжамал. Ее захватили джунгары, когда она гостила у своих родичей в присырдарьинских аулах. Как уж там получилось, но пока привез ее Богембайбатыр к спешившему навстречу хану Абулхаиру, она заявила брату, что только своего спасителя хочет видеть мужем. Так уж было издревле принято в степи, что спасший женщину от смерти или позора джигит имел предпочтение перед другими, невзирая на свое происхождение. И хоть "черной кости" был батыр Богембай самолюбивому хану пришлось согласиться на помолвку. К тому же он рассчитывал в предстоящей борьбе за власть и влияние в степи на известного батыра Богембая с его джигитами... Да, борясь с джунгарами, ханы и султаны всех трех жузов продолжали свое соперничество за власть над степью, и это ослабляло сопротивление захватчикам. Обиженный ханом Абильмамбетом, батыр Богембай пять лет прожил в Младшем жузе. Не раз участвовал он в схватках с джунгарскими отрядами, и слава его прокатилась по всей степи. В один из дней он получил письмо от султана Аблая. Тот предлагал ему возвратиться и служить у него. По всему было видно, что прославленный султан готовится к настоящей большой войне с джунгарами. Батыр решил ехать. В тот же день Богембай-батыр получил послание и от своего нового тестя - хана Абулхаира. Видимо, пронюхав про письмо Аблая хан Младшего жуза требовал немедленного его приезда в свою ставку от которой батыр со своим отрядом находился в трех конных переходах. - Что делать, вещий жырау? - спросил Богембай-батыр у жившего у него Бухара-жырау. - Ехать к Аблаю, - ответил тот. - Там ближе к джунгарам. Но не сразу ехать. Поедем раньше посмотрим, чего хочет от нас хан Младшего жуза. Может быть, и он решился на большую войну с джунгарами.
II
Как степной пожар, прокатилось джунгарское нашествие по казахским землям. Захвачены были огромные площади, города Туркестан, Ташкент, Сайрам, Созак. И так же, как степной пожар, оно продолжало тлеть, чтобы при первом порыве весеннего ветра вспыхнуть вновь. Не имея единого руководства и поддержки, казахские ополчения и отдельные отряды не раз наносили тяжелые поражения войску контайчи. В 1729 году на берегу реки Буланты - притока Сарысу - хан Абулхаир и Тайман-батыр наголову разбили захватчиков и принудили их к бегству. То же повторилось на берегах рек Каратал и Или, где очередное поражение одному из крыльев джунгарского войска нанесли казахские отряды под руководством батыров Кабанбая и Баяна. Сотни стычек с переменным успехом происходили в степи. Но это не решало дела. Контайчи ГалденЦерен железной хваткой вцепился в завоеванные земли. Джунгарские стойбища оседали на казахской и киргизской земле, а где-то за высокими горами довольно потирали руки китайские чиновники. Все шло по некогда начертанному Богдыханом плану. Два глупых тигра дрались между собой, можно было постепенно оттеснить их от водопоя... Россия внимательно следила за развитием событий. И когда в 1725 году хан Абулхаир направил своего посла в Петербург с предложением о приеме казахов и каракалпаков "в подданство России", там это восприняли как давно ожидаемое обращение. В отличие от других колониальных держав, Россия обычно вела свою восточную дипломатию через людей, близких по культуре и религии жителям осваиваемых районов. Так и на этот раз для переговоров с ханом Абулхаиром был послан татарский мулла Максут Юнус. Затем в Петербург отправилось новое посольство хана Абулхаира во главе с Койбагаром Кобек-улы просить об ускорении присоединения к России и разрешения казахам кочевать между Волгой и Жаиком, а также вести торговлю на российской территории. Царская дипломатия не спешила, понимая, что поддержка одной стороны означала разрыв с другой. Шли долгие переговоры об условиях присоединения и различных льготах с обеих сторон. Хан Абулхаир, в свою очередь, совершенно ясно видел, что джунгарам "усы топором не сбреешь", и торопил своих послов. Лишь когда джунгарские полчища вторглись на территорию Младшего жуза, царица Анна Иоанновна по представлению своих министров в ответ на послание хана Абулхаира от 8 числа месяца науруз, то есть от марта месяца, 1730 года с просьбой "заступиться за казахов" издала 19 февраля 1731 года указ о принятии Младшего жуза в состав Российской империи. Этот указ в ставку хана Абулхаира в Иргизе доставил 5 октября 1731 года российский посланник - крещеный татарин. А.М. Тевкелев. С подписанием этого указа начался новый период в отношениях, с одной стороны, между казахскими ханами и царским правительством с другой - между русским и казахским народами. После этого указа, почти в том же году, хан Среднего жуза Самеке тоже обратился к Анне Иоанновне с просьбой "о принятии казахов Среднего жуза под покровительство России", а спустя два года, то есть в 1733 году, султаны и бии Старшего жуза Кодар-бий, Тюля-бий, Сатай-батыр и Буляк-батыр, в свою очередь, направили в Петербург Кангильды-батыра непосредственно к Анне Иоанновне с просьбой о принятии их, а также подчиненных им родов в русское подданство. Наряду с джунгарским нашествием немалую роль в решении хана Абулхаира сыграло и желание стать при поддержке России ханом всех трех жузов. Однако и после указа царицы Анны Иоанновны джунгары продолжали войну, а многочисленные казахские султаны из других жузов стали обвинять хана Абулхаира в измене. Одним из главных противников Абулхаира был султан из Среднего жуза Барак.

***
Теперь, через три года после указа о присоединении к России посланник Тевкелев снова ожидался в Иргизе, где находилась в то время ставка Абулхаира. Для встречи с ним и для достижения единства хан Абулхаир заранее пригласил в свою ставку наиболее знатных и значительных людей, в том числе и многих своих противников. Приглашены были наиболее отличившиеся в войне с джунгарами султан Барак, батыры Тайман и Богембай. Оба враждующих друг с другом батыра прибыли с небольшими отрядами джигитов, обычными для такого случая, а Бараксултан в качестве свиты привел с собой значительный отряд конницы. Кроме того, неизвестно по какой причине, он прихватил с собой в ханскую ставку и багадура Серена-Доржи, после своего заклятого врага - джунгарского контайчи ГалденЦерена, с которым воевал всю жизнь. Прибывавшие гости с изумлением смотрели на громадного молчаливого джунгарина. Уж кого-кого, а его они не ожидали здесь встретить... Несмотря на летний зной, пологи всех трех белоснежных юрт, поставленных смежно и составляющих летнюю резиденцию хана Абулхаира, были опущены. Даже нижняя часть, оставляемая поднятой для вентиляции, была наглухо закрыта плотной кошмой. В средней юрте, обшитой изнутри серебром, сидели сейчас оба батыра, султан Барак, джунгарский нойон и сам хан Абулхаир. Кроме них в главной юрте остались младший сын хана Ералы - миловидный белокурый джигит с легким пушком над верхней губой, да еще у дверей два телохранителя с саблями наголо... Куда лучше иметь друга, чем врага, в лице прославленного батыра. Об этом и думал теперь батыр Богембай, сидя в шатре хана Абулхаира. Как раз напротив него сидел, опершись локтем на подушку, Тайманбатыр из Младшего жуза - его давний соперник. Обоим им было уже за сорок лет, а вражда тянулась с тех пор, как молодыми джигитами они впервые увидели друг друга. Словно острие кинжала была эта вражда, проходящая через всю их жизнь... Нет, не пролитая родственная кровь была между ними, а то, что всегда разделяло самолюбивых и гордых кочевников, - соперничество. Там, где оседлый житель только улыбнется и не станет тягаться с заведомо более сильным или способным, кочевник стремится превзойти его и чаще всего принимает свою неудачу как личное оскорбление. Именно такое соперничество, в чем бы оно ни проявилось, становится причиной лютой вражды между двумя достойными людьми.
***
Так случилось и с ними. Когда-то их роды кочевали по соседству - как раз по границе между Средним и Младшим жузами. Тогда и между жузами еще не было такой углубленной многими последующими событиями вражды. В лютые казахстанские зимы с непрерывными метелями их аулы вместе отсиживались в густых лесах-тугаях великой реки Сейхундарьи. И встреча их после длинного знойного лета всегда ознаменовывалась всеобщим пиршеством и соревнованиями во всем, приличествующем батырам: конных скачках и играх, стрельбе из лука и песнях... А как раз в ту роковую встречу не имеющий себе равных в богатстве бай Хисан из рода божбан совершал обряд обрезания своему единственному сыну. Хисан-бай был знаменитый на всю Среднюю Азию купец, и торговал он в основном с казахскими кочевьями. Поэтому он и устроил соответствующий случаю праздник именно в главных казахских аулах, прикочевавших к Сейхундарье. На этом-то празднике легендарный батыр Богембай и поссорился с тигроподобным батыром Тайманом. Если бы не праздник, они бы уже там схватились не на жизнь, а на смерть. Но, затаив обиду друг на друга, вот уже двадцать лет оба подкармливали ее приносимыми "добрыми людьми" слухами. Страшнее выпущенной из засады отравленной стрелы эти слухи в степи... Но нагрянуло джунгарское нашествие, и оба батыра, словно не было между ними ссоры, стали плечом к плечу и всегда были рядом против общего врага. И вот теперь, сидя лицом к лицу в белом шатре хана Абулхаира, они смотрят в глаза друг другу... По правую сторону от хана, чуть повыше их, сидит на подушке отпрыск Шагая - знаменитый султан Среднего жуза Барак-батыр. За свирепость и отвагу его зовут еще в народе "Серый Волк - Барак". А по левую руку от хана сидит посланник нынешнего джунгарского контайчи Галден-Церена - знаменитый нойон Сере-Доржи. Десять лет уже прошло со времени первого года "великого бедствия", и время от времени от контайчи приезжали послы с предложением покориться... - Вот так-то, Абулхаир-хан... - султан Барак фамильярно усмехнулся, показывая, что не считает Абулхаира выше себя, и ловко подкрутил усы. Так-то... Теперь я понимаю, почему ты вызвал нас за тридевять земель. Коль баба-царица снова прислала твоего Теупкеля (он специально исказил имя российского посла, и оно прозвучало по-казахски оскорбительной фразой "Пойди и пни ногой!)... Коль послала она его, то, стало быть, твоей просьбы три года назад оказалось недостаточно для нее. Верно я говорю?! - Очевидно, ты прав... - Абулхаир говорил спокойно, словно не замечая тона Барак-султана. - Одного моего обещания, видимо, действительно оказалось мало для женщины-царицы. Но когда присутствуют при нашем разговоре чужие... - Почему же замолчал ты, хан Абулхаир, никогда никого не стеснявшийся в своих словах и действиях? - воскликнул Барак-султан. - Говори, не стесняйся, не сегодня, так завтра, но все равно становятся известны всему свету наши разговоры. А Серен-Доржи хоть и доверенный посол контайчи, но мой лучший друг. Говори!.. Абулхаир усмехнулся: - Поскольку у тебя появились такие друзья, то следует думать, что и сам контайчи не лишен твоего благоволения. Не стал ли ты уже и его родственником, султан?! - Не смейся, хан Абулхаир. Коль я говорю, что Серен-Доржи не просто родич, а близкий мне человек, то это так!.. Хан Абулхаир подумал немного и согласно кивнул головой... Да, он знал, что и у джунгарских контайчи не все в порядке. Чем жестче первоначальная власть, тем свирепей потом распря. В наследство от пращуров получили контайчи навыки волчьей грызни друг с другом. Все сильнее слухи о том, как убрал со своего пути контайчи Галден-Церен дядю и законного наследника Шуно-Дабо. И то, что разноречивые слухи эти имеют под собой почву, хорошо знает сидящий здесь же батыр Богембай. Когда-то в битве при реке Бадам он лишь ранил багадура Шуно-Дабо, а прикончил его Галден-Церен собственноручно. Степь слухом полнится. Но нельзя полагаться на одни лишь слухи. В туркестанской ставке контайчи есть люди, посылающие к нему тайных гонцов после всякого важного решения, принятого ГалденЦереном. На две группы разбились сейчас джунгарские нойоны. Более прозорливый и опытный Галден-Церен пустил все свое войско на страну казахов. А группа молодых нойонов давно уже хочет увлечь джунгарские тумены вниз по течению Иртыша, на русскую Сибирь. На каждом курултае они все громче кричат о том, что великий наследник "Потрясателя вселенной" непобедимый хан Даян был из рода чорас. И предки этого основателя ханства родом из Сибири. Могилы предков настойчиво зовут к себе славных багадуров Джунгарии. Хан Абулхаир не хуже контайчи Галден-Церена знал, кто нашептывает из-за спины молодым крикунам их необдуманные речи. Российские военные отряды где-то далеко на востоке вышли уже к маньчжурским землям, откуда родом нынешние покорители и властители Поднебесной империи. В океане, откуда восходит солнце, плавают уже русские корабли. Вот почему мудрые китайские советники контайчи с каждым годом настойчивей поворачивают морду джунгарского тигра в сторону Сибири, чтобы он перегрыз вену на длинной руке бабы-царицы, протянувшейся к океану. "Поднебесная империя - это середина мира, - говорят они. - А разве не принадлежат по праву середине мира и его окраины?!" Рано или поздно они сами думали поставить свои крепости на необжитых сибирских просторах. Что же, пусть пока джунгарские тумены обезлюдят эти земли, а потом их самих можно будет продолжать теснить все дальше, до другого океана. Но контайчи Галден-Церен при всей своей самоуверенности понимал, что российский кусок ему не по зубам. Куда спокойней и уверенней чувствовал он себя в разнодробеленной и обессиленной стране казахов. Здесь задумал он создать великое ханство. Половину здешних людей он предполагал уничтожить, а вторую половину заставить влиться в свое войско и уж потом пустить их на завоевание мира, как проделал это некогда его рыжебородый предок. Однако молодые нойоны не успокаивались. Став врагами контайчи, они начали искать себе союзников среди казахских султанов. Совсем недавно Барак-султан отдал свою дочь в жены вот этому самому Серен-Доржи - одному из самых влиятельных джунгарских нойонов, прямому правнуку самого Даян-хана. Хан Абулхаир знал, что контайчи отправил этого неспокойного нойона послом к казахам словно в ссылку. А Серен-Доржи использовал свое длительное пребывание у султанов Среднего жуза, чтобы настроить их против присоединения к России. Ненавидящий хана Абулхаира султан Барак и его сторонники склонялись к идее совместного с джунгарами похода на Сибирь. Такая политика была самоубийственной для казахов. - Я ничего не имею против нашего с тобой гостя и родственника, дорогой друг Барак-султан... - сказал хан Абулхаир, тоже покрутив ус. - У казахов есть поговорка: "Скажешь другу тайну, а у него тоже есть друзья". Так не лучше ли говорить без передачи, сразу вам обоим... Барак-султан скривил губы, что означало у него улыбку. "С каких пор змей Абулхаир стал числить меня среди своих друзей?" - с опаской подумал он и кивнул головой. - Ладно, я доволен твоим решением... Теперь скажи нам, своим друзьям и родичам, зачем едет к тебе забывший свою веру Теупкель? Кого он собирается пнуть ногой на этот раз: меня или Аблая? Чье мясо хочешь ты бросить ему теперь? И не станет ли для всех нас могильным рвом крепость Орск, что начали строить возле нас русские? Недаром ведь по-казахски "ор" и есть ров!.. На упрек Барака "Чье мясо хочешь ты бросить ему на этот раз?" было что сказать и Абулхаиру. Недавно только посланцы Старшего жуза Оралбай и Орзакельды прибыли к нему с просьбой, чтобы он ходатайствовал перед Анной Иоанновной о принятии Старшего жуза в русское подданство. Хан Абулхаир мог бы сказать султану Бараку про это желание народа. Но он удержался. Абулхаир понимал, что это только подогреем ненависть Барака к нему и родам Старшего жуза. Крепость Орск ближе всего. Опираясь на нее, Абулхаир, как и всякий хан, думал, при российской поддержке, не только отбить джунгар, но и установить свою власть над всеми жузами. Как раз к этому времени и начиналось строительство крепости, которым руководил генерал Кириллов с Тевкелевым. Абулхаир был полностью в курсе дела и торопил русские власти с этим строительством. С нетерпением ждали возведения крепости и прилегающие казахские кочевья, надеявшиеся найти в ней защиту от непрерывных джунгарских набегов. Но, зная настроения некоторых султанов, хан Абулхаир скрывал свое желание ускорить строительство Орска. - Что, как и в прошлый раз, с зурной и карнаем будете встречать своего Теупкеля? - ядовито осведомился Барак-султан. - Да, как положено встречать послов от всякой могущественной державы! - спокойно ответил Абулхаир. - Мы никогда еще не были невежливы даже с менее значительными гостями! - Но твой гость забыл веру предков! холодно сказал Барак-султан. - Твои гости иногда и вовсе не причастны к правоверным! - заметил хан Абулхаир, намекая на шаманское вероисповедание Серена-Доржи. - Будешь ли звать нас на праздник обрезания своего внука, султан Барак? Барак-султан в ярости закусил губу и не стал больше сдерживаться:

***
- Cкажи лучше, что принесли твои богатые подарки бабе-царице, хан Абулхаир? Много ли подарков получил ты взамен? Всем везут от нее подарки, от твоей властительницы: и к астраханским калмыкам, и к бухарцам, и к башкирам, которые грабят наши кочевья, и к тому же самому контайчи! А все они по-прежнему терзают страну казахов, и твоя баба-царица даже слова не скажет им! А Орск нужен тебе для власти над нами, великими султанами!... - Да, это так! - ответил хан Абулхаир. Султан Барак вздрогнул от неожиданности... Лишь год назад тот же Тевкелев, много сделавший для присоединения казахских земель к России, писал в царскую Иностранную коллегию: "Как и Киргиз-кайсацкая орда, калмыки и башкиры стоят на одном уровне развития. Все они дики и невежественны... Если кто-нибудь из них взбунтуется против Российской империи, то двух остальных можно использовать против него. В таком случае мы не несем никакой ответственности, и наша совесть остается чистой..." Русский царизм несомненно использовал весь арсенал колониальной политики, в том числе и древнее как мир правило "Разделяй и властвуй!". Но при всем этом присоединение к России было единственным путем в будущее. Все остальные пути, в том числе и союз с джунгарскими нойонами, означали национальную гибель... - Какая же разница, кто будет править нами - орысы или джунгары?! - опять вскричал Барак-султан.
***
- Контайчи не оставил живых людей на захваченных у нас землях. Он правит мертвыми!.. - А орысы? - Орысские торговые люди пока что идут к нам с караванами... - А когда за ними придут солдаты? - Посмотрим... - Хан Абулхаир снова покосился на нойона. - Вспомни пословицу: "Уж лучше служить льву, чем шакалу". - Но почему же этот лев не выпускает когти в нашу защиту? - Из-за тебя и твоих друзей, султан Барак! - Как это понимать? - Кто в позапрошлом году разграбил русский караван, который шел в Бухару? А другой караван, который прошлым летом шел в Ташкент?! Отвечай, султан! Или, может быть, тем степным разбойникам, которые сделали это, не так нужны были самовары, которые везли русские, как нужно было поссорить меня с царицей?! Говори, султан!.. Речь шла о больших караванах, сопровождаемых воинскими командами под началом полковника Гарбера и майора Миллера. Первый был разграблен у самой Астрахани, а второй - на полпути из Оренбурга в Ташкент. Такие же нападения на русские караваны что ни лето совершались и на берегах Иртыша и Ишима... - Ты думаешь, хан Абулхаир, что стоит только пропустить караваны царицы, и у нас наступят мир и радость?.. - Бараксултан впервые стал серьезным, и в голосе его послышалась печаль. - Говорят же, сама лисица виновата в том, что у нее красивая шуба. У нас же богатая земля. Шуршуты во сне видят, как вслед за джунгарами расселятся по ней. Зачем же еще разжигать аппетит на нее у бабы-царицы? - Половину нашей степи уже устилают белые человеческие кости. Помедлим еще немного, и побелеет вся степь!.. - Стало быть... стало быть... - Губы султана Барака вдруг побледнели, зрачки глаз расширились, предвещая знакомый всей степи приступ бешенства. - Значит, о людях ты думаешь, хан Абулхаир, а не о себе... Не о том, чтобы пригнуть наши султанские головы к земле, а самому сесть сверху?! Как перед прыжком присел с рычанием султан Барак, и родич его Серен-Доржи потянулся к прямому джунгарскому ножу за голенищем мягкого сапога. - А ты про что думаешь, султан?! Хан Абулхаир склонился к самому лицу султана Барака, и по данному им знаку оба телохранителя у двери мгновенно натянули луки. - Эй, хан Абулхаир!.. Эй, султан Барак!.. Зачем же меня, безродного человека, звали вы на свой высокий совет?!

***
Голос у батыра Богембая был низким и грозным, как у льва. Все сразу опустили руки и сели на свои места. Но батыр Богембай сказал это и умолк. - Говори же, говори, славный батыр Богембай! - спохватился первым хан Абулхаир. Он знал, какой авторитет имеет в степи этот неродовитый человек. Когда-то, еще накануне большого джунгарского нашествия и вскоре после ссоры с Тайманом, когда был Богембай простым джигитом-табунщиком, джунгарские разбойники-аламаны напали на его зимовье, вырезали всю его семью и угнали скот. С тех пор пошел Богембай в странствующие батыры, и слава о его подвигах затмила славу всех живших до него воинов. Да же то, чего он не совершал, все равно приписывали ему. Для простых людей скорее всего наиболее важным было то, что происходил Богембай из рода вольных джигитов и с детства кормился собственным трудом. Благодаря всенародному признанию, собственной отваге, мужеству и воинскому умению Богембай-батыр стал одним из народных вождей в годы джунгарского нашествия. Ни один хан или султан не решался на серьезные военные действия против захватчиков, не заручившись его поддержкой... - Да, да, говори, батыр! - поддержал хана султан Барак, отводя глаза. Кровь тюре кипела в нем, он, прямой потомок Чингисхана, вынужден слушать мнение какого-то голодранца-табунщика. Богембай-батыр кивнул головой: - Ну, что же... Я не хан, чтобы решать судьбу страны. Но думают ведь не только ханы. И вот что я вам скажу... Там, вблизи русских крепостей, больше спокойствия, чем вдали от них... Куда бегут целые аулы, когда занесен над ним джунгарский нож? Туда, к русской крепостной линии. Знаю, что и там несладко простому человеку. Это хану бывает сладко везде... - Он посмотрел прямо в глаза Абулхаиру. - И все же народ в реке жизни, как и рыба в Сейхундарье, бежит от опасности туда, где глубже и спокойней. Под защиту русских крепостей бежит он от твоих родичей, султан Барак... Остаться в живых хотят люди: пасти скот, растить детей... Как тяжкие камни падали слова батыра в белую пустоту юрты.
***
Со звоном растворилась створчатая дверь, и вошла младшая жена хана Абулхаира - знаменитая красавица Нурбике. Она была маленькая и стройная, легкий загар покрывал ее круглое лицо, томно смотрели большие карие глаза. Высокое саукеле колыхалось на ее головке в такт шагам, и присутствующим показалось, что сноп солнечных лучей ворвался в полутемную, накаленную гневом тишину юрты.
***
- В гостиной юрте ждет вас обед, высокие гости! - сказала она, склонившись в поклоне и, как принято было по последней степной моде, растягивая слова. - Откушайте же посланное нам Богом!. Проницательным быстрым взглядом обежала она присутствующих. Богембай и Тайман смутились, как всякие мужчины под взглядом красивой женщины. При этом они холодно поглядели друг на друга. А глаза ханской токал уже задержались на рослом и красивом султане Бараке. Но тот, казалось, не обращал внимания на свою родственницу. - Мой деверь-султан, наверное, не слышал моего приглашения к обеду! - капризно сказала она. - Всего отведаем, что будет предложено... - холодно ответил султан Барак. - Дозвольте сперва насладиться высоким умом вашего супруга!.. Глаза красавицы сузились от ярости. - Что же, кому недостает собственного ума, следует занимать у других! - пропела она ласково. - Высокие мысли рождаются от хорошей пищи, - сказал хан Абулхаир, спасая положение. - Разговор наш будет продолжен, а пока что удовлетворим свою плоть!.. Барак-султан презрительно пожал плечами, словно удивляясь покорности хана перед младшей женой. Искоса он бросал хищный взгляд на нее, как барс, примеривающийся к прыжку. Но не было в этом взгляде увлечения ее красотой, а лишь какой-то холодный расчет. Хоть и являлась Нурбике младшей женой хана Абулхаира, лет ей уже было порядком за тридцать, и только по виду ей нельзя было дать и двадцати. И если говорить всерьез о смертельной вражде двух больших батыров, то причиной ее понастоящему была именно она - четырнадцатилетняя дочь бая Хисана. Это на ее глазах соревновались когда-то в ловкости, силе и пении два безвестных еще джигита Тайман и Богембай. И так была хитра и проворна юная красавица, что каждому из их показалось, что предпочла она другого. А она в это время вздыхала по третьему - молодому султану Бараку. И, став младшей женой хана Абулхаира, властная и настойчивая Нурбике все же надеялась, что теперь ей чаще удастся видеть своего тайного избранника, приходящегося ближайшим родственником ее мужу. Но не так сложились отношения хана Абулхаира и султана Барака, чтобы им пришлось часто встречаться. И вот теперь через столько лет Бог свел вместе всех участников того рокового праздника - обоих отвергнутых батыров и султана, по которому тайно вздыхала она всю жизнь. Как ей было не волноваться... А батыры в это время думали об одном и том же. Им вспоминались теплый лунный вечер и дерзкие слова, в которых явственно звучала насмешка. Но где им было понять это тогда.

***
- Оба вы нравитесь мне, - сказала она тогда. - Но кто выиграет состязания, того и приму в свое сердце!.. Три дня они участвовали в скачках, стреляли на всем скаку в мешочек с золотом, боролись, поднимали с несущегося во весь опор коня зубами с земли серебряную монету, а в конце аксакалы постановили, что оба равны во всем. Звонким смехом залилась красавица, когда они пришли к ней с этим решением: - Пеняйте теперь сами на себя, что не сумели уступить меня друг другу!.. Вскоре оба батыра узнали, что гордая Нурбике стала младшей женой хана Абулхаира. Потом пришли годы бедствий, оба сделались знаменитыми батырами, и слава их гремела по всей степи. Но у обоих продолжала кровоточить тайная рана, хотя война - общее бедствие - сблизила их, как людей, стоящих рядом в смертельной битве. А люди думали, что причиной скрытой вражды, которая все же существовала, является соперничество в боевой славе... Самым довольным среди всех них выглядел хан Абулхаир. Он вспомнил свою жизнь с красавицей Нурбике. Всеми достоинствами настоящей женщины обладала она и одним только недостатком. Нурбике не имела детей, и это мучило стареющего хана. Зато когда приходил он в ее юрту, то сразу забывалось все. Пылкостью своей она зажигала его и доводила до радостного исступления. С какой бы из своих жен он ни был, его всегда тянуло к токал, и он частенько нарушал установленные для прочих жен дни в пользу молодой жены. Другие жены не раз нашептывали ему о заигрываниях Нурбике с молодыми джигитами. Хан верил в это и клялся сам себе, что отомстит. Но когда приходил к ней и она протягивала к нему с подушек свои белые руки, хан забывал обо всем. Постепенно ему стало казаться, что любовь молодой жены к нему чиста, как утренняя роса и степи. Жены тоже перестали донимать его доносами. Еще сильнее уверился он в искренности токал, когда побывал с ней как-то в Туркестане. Там он показывал ей мавзолей Ходжи Ахмеда Яссави. Потрясенная святостью, величием и тишиной этого места, степная красавица чинно и благородно осматривала многочисленные прилегающие к мавзолею строения. И вдруг, когда они подошли к какойто закрытой резной двери, за ней раздался гулкий, леденящий кровь хохот. Нурбике побледнела от ужаса. - Что... кто это там?! - спросила она шепотом. - Это голоса тех самых хищных птиц из ада ... - сказал хан. - Когда замужняя женщина входит в эту дверь, они своим карканьем возвещают, сколько она совершила грехов перед мужем... Заходи если хочешь!.. Абулхаир прекрасно знал, что за дверью, в полуразрушенном дворце, гнездятся бурые коршуны. Они-то и хохочут так отвратительно. Но выросшая на севере токал никогда не слышала их крика. А Нурбике стиснула кулаки и метнула быстрый взгляд на мужа. "Если Бог на небесах и занимался тем, что подсчитывал мои грехи, то он найдет и другие пути сообщить об этом мужу! - подумала она. - Зайду, а там что будет!" И с печальной, укоризненной улыбкой красавица повернулась к хану: - Разве не известна моему повелителю-хану скромность и покорность его верной жены?.. Что же, открывайте эту святую дверь. Бог - он видит и слышит лучше всех!.. С тех пор хан Абулхаир был наверху блаженства. И теперь за обедом, он не обращал никакого внимания на поведение своей жены. А красавица Нурбике была в ярости. Никогда еще не оставались равнодушными при виде ее мужчины. И вот один из них уже дважды не обратил на нее внимания: один раз - много лет назад, и второй раз - сегодня. Все лицо ее и особенно глаза сияли чистотой, добротой и беззаботной радостью. Мягкими, ласковыми движениями взбалтывала она и разливала гостям кумыс... Мужчины ели душистое, тающее во рту мясо годовалого, вскормленного молоком жеребенка, говорили про охоту с беркутом, про лошадей. Когда, сказав нужные по обычаю слова, они поднялись и степенно пошли обратно в срединную юрту, острый взгляд токал приметил чакчу на том месте, где сидел Барак-султан. Глаза ее зажглись радостью, и она приняла непринужденную позу, выставив из-под шелков свое полное колено.
***

Когда пришли в главную юрту, султан Барак вдруг вспомнил, что оставил свою чакчу в гостиной юрте. Он пошел за ней и по дороге, очевидно, где-то задержался. Когда он вернулся, Абулхаир удивленно посмотрел на его свирепое лицо и уловил чуть заметную недобрую улыбку у края губ. Настроение хана почему-то сразу испортилось. Но если бы ему сказали чтонибудь плохое о младшей жене, он бы опять не поверил. Абулхаир теперь говорил размеренно и спокойно: - С тех пор как по зрелом размышлении мы решили присоединиться к Российской империи, у меня появилось немало врагов. Я думаю, что эти люди так или иначе были моими врагами, а наше решение - только повод обвинить меня. Не было бы этого решения, они нашли бы что-нибудь другое... Что и говорить, присоединение к более сильному есть подчинение. А подчинение всегда подчинение, и в нем мало приятного. Но выбирать не приходится... И тут вдруг заговорил молчавший до сих пор Серен-Доржи. Голос у него оказался неожиданно тонким и высоким, как у женщины. Он путал слова и брызгал слюной. - Почему говоришь, казахский хан, что нет выбора?! - Он яростно задвигал нижней частью тела, как бы желая растереть в порошок шелковую подушку. - Всех сильных возьмем к себе на службу. Тебя, батыр, и тебя, батыр. Хан Абулхаир перехватил взгляд Богембай-батыра. Тот смотрел на нойона с ненавистью и отвращением. А как же казахская земля, славный нойон? - спросил хан, специально вызывая джунгарина на откровенность. - Куда же денутся наши кочевья? От наших пастбищ и половины уже не осталось!.. - Так я же сказал, что сильных батыров возьмем на службу, - пояснил нойон? - А слабых зачем оставлять? Кому они нужны? Пусть умирают!.. Ну, ладно... - Хан Абулхаир помолчал. - Скажи, нойон, а ты видел, как стреляют большие русские пушки?.. - О, нам богдыхан даст много пушек... - вскричал нойон. - Тысячу пушек даст. Барак-султан исподлобья посмотрел на своего родственника. Род найманов, к которому относился султан, был самым близким соседом джунгар и первым всегда отражал их набеги. Однако такое близкое соседство с врагом невольно приводит к более тесным связям. Особенно часто это случается между двумя кочевыми народами. Воинственные найманы сплошь и рядом роднились с джунгарами и нередко участвовали в их междоусобной борьбе. При этом джунгары особо выделяли среди казахов касту тюре - чингизидов, за которых с большой охотой выдавали своих дочерей или женились на их женщинах. Но когда дело доходило до войны, то те же найманы были в первых рядах защитников страны казахов. Немало славных батыров, отражавших джунгарское нашествие, вышло из их рода. К ним, например, относился воспетый в народных сказаниях батыр Кабанбай... - Не упоминай о шуршутах... - мрачно заметил Барак-султан. - Уж чем твои шуршуты со своими пушками, так вправду лучше орысы! - Я просил у русской царицы построить город при Жаике и Ори... - продолжал хан Абулхаир прерванную нойоном речь. - И это верно, что русская крепость на Ори выгодна мне, хану Младшего жуза. Опираясь на нее, я смогу наконец объединить казахов... Но есть ведь главный хан трех жузов - Абильмамбет, - возразил Барак-султан. - Ему бы решать такие вопросы! Хан Абулхаир не ответил на это, но и сам Барак-султан понял, что сказал не то. Вряд ли обладал хан Абильмамбет какойто реальной властью. - Да, я хочу объединить казахов, и только тогда кто-то будет считаться с нами!.. - не меняя тона, говорил Абулхаир. - И разве не слышал ты слова батыра Богембая о рыбе? Люди хотят того же!.. Серен-Доржи гневно запыхтел, но, когда заговорил, тон его был другим: У нас, джунгар, говорят: "Еж дружит с кротом, пока тот не пустит его в свою нору, а там уже распускает колючки". Не о шуршутском ли еже и джунгарском кроте говоришь, нойон? - спросил Тайман-батыр. - Да, нойон Серен-Доржи, какие беды придут от русских городов, мы еще не знаем... - Хан качнул головой. - А вот джунгарский аркан нам уже хорошо знаком. А еще хуже его - шуршутское коварство. Вы-то это лучше нас знаете! - Так и скажу про такое решение, хан Абулхаир, великому контайчи, - пригрозил Серен-Доржи. - Пусть все наши тумены придут к тебе в Иргиз! - Да, давно я не видел в чистом поле кровавый лик Галден-Церена!.. - Скоро увидишь, хан... В последний миг твоей жизни! Джунгарский нойон встал и, отвесив легкий поклон, вышел. Поднялся и Барак. - Задержись на минутку, Барак-султан! - Хан Абулхаир указал на подушку, и султан снова присел. - Как я уже сказал, едет царский человек Тевкелев. Разумеется, он едет неспроста. Скорее всего он теперь действительно потребует от нас подчинения, с присягой и нашим участием в разных делах царства. Как ответим Тевкелеву? - А ты что думаешь ответить? - мрачно спросил Барак-султан. - Я решил это еще пять лет назад. - И я тогда же решил наоборот! - Стало быть, обкорнаем хвосты коней? Подрезать хвосты коней означало положить конец дружбе. Они раньше-то не очень дружили - хан Абулхаир и Бараксултан, но речь теперь шла о более серьезных вещах, чем личные отношения. Кочевья найманов были слишком близко в Джунгарии, чтобы можно было легкомысленно отнестись к такому вопросу... - Как тебе будет угодно, хан Абулхаир!..

***
Тяжкая тишина повисла в юрте после ухода Барак-султана. Телохранители стояли у дверей, и сабли словно окаменели в их руках. Тонко пел ветер где-то за кошомными стенами. - Разрешите высказаться, мой повелитель-хан! - сказал Тайман-батыр. - Говори, батыр! - Чем больше в живых останется казахов в это лихое время, тем больше надежды будет у нас на будущее. Так что вы правильно решили прислониться спиной к орысам. Барак-султан думает прогарцевать меж двух огней, не опалив шкуры. Так не бывает при сильном огне... - Что же смущает тебя, батыр? - спросил хан. - Разве друзьями нашими стали джунгарские нойоны, которые растоптали наш край? Или уже ушли они с нашей земли, что мы якшаемся с самым кровавым из них - с палачом женщин и детей СереномДоржи? Но и это было бы ничего... Почему о самых сокровенных намерениях говорил ты при нем, наш повелитель-хан? Будь хоть трижды врагом своему контайчи этот нойон, но, когда дело касается пролития нашей крови, они быстро найдут общий язык. Завтра же он слово в слово передаст сказанное здесь кровожадному волку Галден-Церену!.. - Я бы не говорил так откровенно о наших намерениях, если бы не был уверен, что не предстанет больше нойон СеренДоржи перед своим контайчи! - Что же произойдет с ним? - У Красной скалы ждет его смерть! - Так!.. Батыры посмотрели друг на друга и задумались. - Кто же свершить над ним суд? - спросил Тайман-батыр. - Ты, батыр! - Но... но с ним же будет Барак-султан!.. - Его не трогайте. И помните: ни один из людей нойона не должен уйти. Все видели, как они благополучно уехали от моего порога. Пусть говорят среди джунгар, что Барак-султан не уберег своего гостя. Все средства хороши, когда следует загнать отбившегося воина в строй!.. Не прошло и времени, достаточного для дойки кобылицы, как два десятка джигитов пробрались через прибрежные камыши и ускакали в степь. Впереди ехал закутанный в башлык Тайман-батыр... Хан Абулхаир остался один. Он подумал немного, потом пошел к стене и снял старую дедовскую домбру, украшенную пером филина. Буйная необузданная мелодия понеслась из главной юрты. Гнев, горечь, жажда мести вылились в тревожные, хватающие за сердце звуки. Люди на той стороне реки поворачивали головы к ханской ставке...
***
Когда скрылся из глаз Иргиз, султан Барак придержал коня. - Что ты, султан, сходишь с дороги? - спросил нойон Серен-Доржи, тоже приотстав от сопровождающего их отряда. - А ты что, от Бога ко мне приставлен? - грубо оборвал его Барак-султан. Если при хане Абулхаире он еще как-то сдерживал свои чувства, то здесь дал им волю. Как-никак, а не одна багадурская голова скатилась с плеч от удара его страшной сабли. И хоть породнился он волею судеб с джунгарским нойоном, но не давал садиться себе на шею... Переехав через реку, султан углубился в тугаи. Передав своему джигитуоруженосцу повод коня, он дальше пошел один.
***
Показался меж камышами ханский городок с тремя сведенными белыми юртами. Барак-султан затаился и стал дожидаться темноты. Одинокая береза шумела листвой над его головой... Когда загорелись первые костры у юрт и воинских шатров, стройная тень мелькнула в просвете между кустами. Султан едва слышно кашлянул, и тень заскользила к белеющей во тьме березе. Ни слова не говоря, он приподнял младшую жену хана Абулхаира, стиснул ее и упал с ней вместе в мягкие камыши... Еще одна тень показалась у тальника. Хан Абулхаир раздвинул руками ветки и застыл, глядя в светлую лунную мглу. Ему показалось, что он услышал совсем рядом счастливый мучительный стон, и сердце его окаменело. Он остро вглядывался в темноту, но ничего не видел. Потом сон повторился еще и еще раз, смех зажурчал как весенняя вода. Хан стоял неподвижно и думал о том, что никогда в жизни не слышал такого смеха. Потом он круто повернулся и пошел прочь. Тем временем Нурбике шептала совсем чужим голосом: "Этот муж мой... послал батыра Таймана... убить твоего джунгара... У Красной скалы" Затрещали сучья под тяжелой ногой мужчины "Что же ты молчала, дура намазанная?!" Барак-султан заорал грубо, во весь голос. Она уцепилась за его ногу, жалобным голосом попросила остаться, еще немного побыть с ней. Но султан брезгливо вырвался, побежал к реке, шумно ломая кусты... Она заплакала, заскулила едва слышно, как брошенный в степи щенок. Потом поднялась с земли, долго оттирала платье. А когда подошла к аулу, вздрогнула и вскрикнула от неожиданности. Прямо перед ней стоял муж. И вдруг каким-то звериным чутьем она поняла, что это уже не муж ее, а мудрый и многоопытный хан Младшего жуза Абулхаир.

***
Утром младшая жена хана красавица Нурбике поехала со специальным караваном к своему отцу Хисан-баю на берега Сейхундарьи. В аулах поговаривали, что она попросту надоела хану своим кривляньем и глупостью и что хан Абулхаир вздохнул с облегчением, избавившись от своей надоедливой токал... К вечеру того же дня к ханским юртам подъехала группа запыленных всадников. Передний - батыр Тайман - соскочил с коня и вошел к хану. - Говори, батыр! - сказал хан Абулхаир после положенного приветствия. Тайман-батыр молча опустил голову. - Я слышал, что у Красной скалы что-то произошло... - Хан наклонился по своей привычке к присевшему пониже батыру. - Или это просто слухи?.. Говори же, батыр!.. - Нас постигла неудача, мой повелитель-хан... - Как же все случилось? - Всех джунгар, бывших с нойоном, мой джигиты, как вы и приказали, прирезали сонными. А самого нойона я по правилам вызвал на бой... Хан Абулхаир не сдержал досадливого жеста. Хоть и понимал он, что не укрепишь своей власти благородством, но с принятыми среди батыров традициями приходилось считаться. Хан Абулхаир лишь подумал о том, что для таких важных дел необходимо держать ни батыров, а специальных людей, не отягченных всякими суевериями и правилами чести. Батыры пусть занимаются войной... - Ну, и чем закончился ваш поединок, батыр? - Я уже прижал его к скале и выбил из его рук саблю, как вдруг услышал казахский клич "Аруак!" - Это был Барак-султан! - Да, мой хан... мог ли я драться с человеком, который стоял плечом к плечу со мной в трех самых кровавых битвах с джунгарами?! - Ты поступил правильно, мой батыр. Древнее правило гласит: "Снегом сметается снег, а хана может наказать лишь хан!" Это нехороший пример для людей, когда простолюдин вроде тебя поднимает дубину на султана-тюре без разрешения другого тюре!.. Тайман-батыр усмехнулся и молча покачал головой. - Ты не думаешь так, батыр? - удивился хан Абулхаир. - Время ли сейчас говорить об этом, мой хан!.. - Да Серен-Доржи через неделю будет у контайчи!... Как всегда, когда ему надо было обдумать создавшееся положение, хан Абулхаир ушел далеко в степь. Его сопровождал только огромный чабанский волковод с отрубленными ушами, да вдали маячили на почтительном расстоянии всадники личной охраны. Здесь никто не видел выражения его лица, и можно было дать волю думам... А подумать хану Абулхаиру было о чем. За одну ночь он пережил измену и предательство любимой жены, из уготовленного ему капкана ушел самый лютый и опасный джунгарский нойон, который услышал многие тайны и не преминет передать их своему контайчи. Весь гнев кровавого Галден-Церена обрушится непосредственно на него. А вдобавок Барак-султан, и до сих пор не жаловавший хана Абулхаира своим уважением, становится отныне его открытым врагом. Да и он сам, хан Абулхаир, разве мог простить свирепому султану то, что случилось в эту ночь? Нет, хан Абулхаир вовсе не был добродушным и слабовольным человеком, каким изображали его многочисленные недруги и завистники. Лучше всего о его характере и способностях говорят победы, неоднократно одержанные им над самым страшным врагом за всю историю страны казахов. Кровь его пращура Чингисхана в полной мере проявилась в его поступках, и в жестокости он не уступал никому из своих родичей-тюре. Несчастьем хана было то, что он относился к младшей ветви чингизидов, а потомки из этой ветви, по установленному некогда закону, не могли становится главными ханами всех трех жузов. Все подвижно в степи: звери, птицы, даже дома, но вечен и незыблем среди кочевников дедовский закон. Как и было положено от века древним шанраком, остовом власти над страной казахов владели султаны из Среднего жуза - потомки Керея и Джаныбека. Какие бы ни совершал подвиги Абулхаир, он оставался лишь ханом Младшего жуза. Да и само ханство это было незаконным и возникло лишь благодаря ослаблению основной ханской власти над всеми тремя жузами. Абулхаир прекрасно понимал, что его ханство является как бы семьей младшего сына, живущей в небольшом отдельном домике рядом с большим домом родителей... И ничего не помогло, даже то, что в семье тяжелые времена народного бедствия хан Абулхаир руководил всеми воинами Младшего и Среднего жузов. Он первый из казахских ханов понял, что джунгарское нашествие - не эпизодический набег, а начало векового гнета, идущего от маньчжуро-китайских императоров. Ведь это он, Абулхаир, не на словах, а решительно и бесповоротно связал свою политику с Россией. Вслед за ним по этому пути национального спасения пошел и хан Среднего жуза Самеке, подтвердив тем самым дальновидность хана Абулхаира. Да, связав себя с Россией, он преследует и свои тайные цели. Наедине с собой в этом можно признаться. Но кто же, кроме него, сейчас подходит для руководства?! И вдруг Абулхаир, решительный и жестокий тюре-чингизид, готовый на любые клятвопреступлении и убийства ради достижения поставленной цели, поймал себя на том, что и один, в голой степи, он даже в мыслях не решается назвать себя великим ханом. Что же это за сила таится в древних традициях? Может быть, правда то, что Чингисхан имел от Бога право заклятия?.. Но вот же простолюдины-батыры посмели нарушить уже многие принятые в степи законы. Как только возникает опасность войны, трещит древний порядок по всем швам, и те же неродовитые люди становятся во главе ополчений, многие султаны подчиняются им. Может быть, и ему поступать, как эти люди?! Хан Абулхаир даже остановился и оглянулся, чтобы убедиться, не подслушивает ли кто его чудовищных мыслей? Нет, коли ханы пойдут по этому пути, то чего же ждать от "черной кости". Так быстро придет конец света!.. И все же... Все же, кто более него достоин всеказахского ханского трона!.. Бездарный Самеке-хан из Среднего жуза?.. Или родной брат Жолбарыс, с грехом пополам управляющий разоренным Большим жузом?.. Никто ведь не считал настоящим великим ханом казахов болезненного, ленивого Булата. Да и сына его Абильмамбета мало кто почитает своим верховным владыкой. Говорят, правда, что подает большие надежды подрастающей там Аблай. В тринадцатилетнем возрасте он уже попадал из лука в летящую птицу и на скаку срезал саблей голову с бегущего сайгака. Но так или иначе, а султан Аблай еще молод для белой кошмы, на которой поднимают над степью великих ханов. А что касается его, Абулхаира, то немного найдется родов в Среднем и Большом жузах, которые послали бы своих лучших людей, чтобы поддерживать края этой белой кошмы. К тому же переменчивы и непостоянны родовые бии и султаны. Как только прижмут их летом джунгарские нойоны, они бегут под его защиту, а следовательно, и под защиту русских крепостей. Но едва наступит передышка, как многие из них тут же отвергают его власть, и при этом еще клянут его за договор с царицей. Не в царице, конечно, а в том, что все эти бесчисленные бии и султаны боятся, что, заручившись русской поддержкой, он быстро подомнет их под себя, лишит вольностей и привилегий, укоротит их безбрежную власть над собственными аулами. Что же, так оно и есть. И если "лучшие люди" многих родов противодействуют этому, то основная масса казахов поддерживает сейчас его, надеясь не только на защиту от джунгарского нашествия, но и на то, что он ограничит безбрежную власть родовых биев и султанов, чьи беззакония только усилились в период джунгарских набегов. Все больше и больше нищают люди, и баи пользуются этим, превращая вольных джигитов в батраков, а то и в рабов. Разве не поэтому поддерживают его такие батыры, как Богембай и Тайман? Для массы кочевников всегда было лучше, если правила степью одна рука. А он, хан Абулхаир, не так уж глуп, чтобы не воспользоваться народной поддержкой. В этом и заключается мудрость властителя - использовать народный порыв в своих интересах. Но неужели не понимают этого хан Абильмамбет, Барак и другие султаны? Кто поддержит их в степи, если после такого кровавого нашествия они пойдут на союз с контайчи или его нойонами? И разве не видят они того дракона, который скалит пасть из-за спины контайчи?.. Нет, их заигрывания с джунгарскими нойонами, в том числе и приезд Барак-султана со своим родичем, должны были служить предупреждение ему, Абулхаиру, чтобы не заходил так далеко в отношениях с Россией. Они как огня боятся его усиления. А это значит, что она на правильном пути! А потом... потом, разве не ясно уже всем, что не могут больше существовать государства, у которых в вечном движении народ и достояние? Как же при этом добывать руду и плавить железо, лить пушки, обороняться от вооруженного огнестрельным оружием врага? Нет, всему этому следует научиться. Всему нужно будет научиться: строить города, плавить железо, сеять хлеб. А у кого сейчас лучше учиться, чем у русских? И джунгары в том же положении. Только дикие нойоны не понимают или делают вид, что не понимают этого. Такие же дубины, сабли и луки в их войске. Всем туменам контайчи не совладать даже с теми войсками царицы, что стоят на сибирской линии. Но это только тысячная часть ее народа. Рано или поздно, а придется и джунгарам выбирать между Россией и Китаем. И джунгары тоже изберут Россию, потому что нет ничего хуже шуршутских императоров. Пока что все эти лихие султаны, способные только скот угонять друг у друга, объявляют его предателем за то, что позволяет строить город Орск, за переговоры и присоединение к России. Нет, предатель не тот, кто умело ведет челн среди разгулявшейся бури и выводит его на глубокую воду. Это они предатели, крикуны, которые тянут страну казахов на джунгарскую мель, за которой явственно видны черные шуршутские скалы!.. И пусть не думают, что хитрит хан Абулхаир, присоединяясь к России. Он знает, с какими предложениями едет Тевкелев. Знает он и некоторых высокомерных и тупых российских правителей в приграничной линии, которые пишут на него доносы царице, обвиняя в лукавстве. Нет, он не лукавит и видит то, что будет впереди: доброе и злое, выгодное и невыгодное. И он согласится на предложение царицы отправить к ее двору своих сыновей. Так издавна поступали в мире. Не гостями и приближенными станут там его дети, а аманатами - заложниками. Что ж, он уверен в правильности своего выбора и не свернет с пути. А дети его пусть будут первыми из страны казахов, которые научаться там всему, что необходимо в будущем мире! Его любимые сыновья Нуралы, Ералы, Батыр, Айшуак, Кожахмет, а от женыджунгарки - Чингиз. Их хан Абулхаир не раз уже отправлял в русские крепости накануне принятия важных решений и совместных действий. При той кровавой междоусобице, которую время от времени устраивали в степи султаны, детям там было спокойней, да и российские правители тогда в большой степени доверяли ему. Что же, у них были все основания относиться с подозрением к своим новым подданным. В 1731 году Тевкелев чуть ли не целый год добирался обратно из степи в Россию. Самовластные бии и султаны Младшего и Среднего жузов обвинили посла царицы в соглядатайстве и намеревались его убить. В то время как раз подчиненные России башкирские родовые вожди совершали набег на казахские земли, и это еще усилило враждебность к Тевкелеву. Русского посла тогда спас батыр Богембай и его родственник Есет-батыр, которые сопровождали затем посольство до самой границы... А те же нападения на русские караваны! Разве не вправе были подумать российские правители, что сам хан Абулхаир организует все эти беззакония? Там, у царицы, ведь большинство советников считают, что хан обладает полной властью... Задумавшийся хан вдруг очнулся и повернул голову. Истошный женский крик и плач долетели до него. По степи неслись всадники, и впереди их на старом облезлом коне скакала пожилая простоволосая женщина. - Ой... Ойбай-ай!.. - О, несчастье, несчастье!.. Значит, кого-то убили.. Да, как же он не понял сразу! Ночью в схватке с джунгарским контайчи погибли два джигита из отряда Тайман-батыра. Их нельзя было привозить в аул, чтобы не раскрылась тайна ночного нападения на нойона СеренаДоржи, и мертвых положили на околицей. Теперь их нашли... - Ой, родной наш! - Единственный! Черный волкодав ощерился и рванулся вперед. Вопящая, рыдающая толпа промчалась неподалеку, но женщина и два или три ее родственника отделились и поскакали прямо к хану. Подскакав, она буквально свалилась с лошади и, царапая лицо ногтями, вырывая волосы на голове, поползла к нему. Абулхаир еле-еле сдерживал за ремень своего звероподобного пса, который стремился вцепиться в горло несчастной женщины. А она уже вставала с колен и подняла руку в знак проклятия: - Знаю... Я все знаю.. Это ты, хан Абулхаир, послал на смерть моего сына... так будь проклят!... Пусть не будет тебе успокоения ни на том, ни на этом свете!.. Да вопить и скулить тебе в могиле вечные времена! - Укороти свой язык, несчастная!.. - тихо сказал хан. - Не у тебя одной гибнут сыновья... - О, будь проклят твой дед и прадед... Ойбай-ай!.. - еще сильнее запричитала женщина. И вдруг пес-волковод вырвался из рук хана. Не успел он подскочить к горлу женщины, как черный курук просвистел в воздухе, и собака свалилась замертво с проломленным черепом. Это один из табунщиков на темно-рыжей кляче успел опередить пса. В тот же миг что-то просвистело в воздухе, и табунщик слетел с коня, скрученный брошенным издали арканом. Подлетел один из ханских туленгутов-телохранителей. - Ах ты, безродная собака! - закричал он. - А если бы угодил в повелителя?! Абулхаир сделал знак рукой. Телохранители немедленно развязали табунщика. Тот помог взобраться в седло потерявшей сына матери, и они поехали прочь не оглядываясь... Посмотрев с минуту на мертвого волкодава, хан Абулхаир тяжело зашагал обратно к своим шатрам. Телохранители отъехали в сторону. Он шел и все никак не мог вспомнить, где видел этого табунщика, убившего его верного волкодава. В конце концов он вспомнил и его и женщину. Да, это она, та девочка!.. В буйные годы молодости он совершил небольшой веселый набег на каракалпакские аулы в низовьях Джейхундарьи. Там он и захватил девочку с братом. Она все хотела убежать обратно, потому что в родном ауле остался ее жених. Но ее каждый раз ловили. Потом по приказу хана ее отдали в жены одному туленгуту. Стал туленгутом и ее брат. Женщина овдовела и как-то в трудную зиму приходила просить у хана помощи. Кто-то из ханских писарей занимался ее просьбой. Интересно, дали ли ей тогда что-нибудь?.. А сына ее, рослого, крепкого джигита, звали Хусаин. Из него получился бы со временем неплохой батыр. Да вот неосторожно подставил во тьме голову под джунгарскую саблю. Если бы погиб джигит в открытом бою, то горя было бы меньше. Но теперь, найденный где-то за аулом, в чистом поле, он приравнен к бродягам и соответственно будет похоронен. Что же делать теперь? Ведь женщина всячески поносила его. Правда, никто не слышал этого. Но разве не уронит его авторитет такое потворство? Каким образом наказать женщину и ее брата? Лишь поздним вечером очнулся хан Абулхаир от своих дум. Догорали костры возле юрт, пахло теплым кизячным дымом. Он привстал с камня и вдруг увидели, что сидит напротив большого черного круга. Здесь стояла веселая юрта его токал Нурбике...

III
Присоединение страны казахов к Российской империи трудно датировать какимто одним документом. Это был длительный, растянувшийся на десятилетия, сложный и противоречивый процесс. И нельзя связывать его с именем только какого-либо одного или даже нескольких деятелей. Как всякое закономерное историческое явление, оно было вызвано самыми различными причинами экономического, политического и военного порядка, имело своих многочисленных сторонников и противников, которые избирали позицию в зависимости от династических, межродовых и внутриродовых споров, от политического и географического положения той или иной группы родов и племен, традиционной ориентации. Благодаря кочевому образу жизни и общему неустойчивому положению в степи, вызванному и усиленному джунгарским нашествием, позиция родовых вождей все время менялась. Вчерашний противник присоединения завтра становился ярым сторонником, и наоборот. Но так или иначе, колесо истории катилось, неутомимо отбрасывая с исторической арены все отстающее от жизни, уходящее в прошлое, косное и окаменевшее. Как всегда в таком случае, кровавые брызги летели из-под этого колеса во все стороны. Резкий, беспощадный и неудержимый ветер новой истории ворвался в Казахскую степь... Хану Абулхаиру, согласно документам, была от царицы Анны Иоанновны выдана грамота, в которой подтверждалось, что "тебя, хан киргиз-кайсаков Абулхаир, и подвластные тебе войска принимаем в свое подчинение...". Сообразуясь с этой грамотой, Абулхаиру следовало служить царице верой и правдой, во время войны подчинять свое войско общему российскому командованию, не совершать набегов на поселения яицких и прочих казаков, а также на присоединившиеся к России народности: башкир, калмыков и других, не грабить русские караваны и немедленно возвращать на родину попавших в плен русских людей. И когда в 1740 году хан Абулхаир подтвердил свое присоединение, а хан Среднего жуза Абильмамбет с племянником Аблай-султаном приняли присягу на верность русской царице, то все они, а также триста девяноста девять "влиятельных людей", в том числе батыры Богембай и Есет, каждый по-разному, представляли себе смысл, значение и формы вхождения в Российскую империю. Главное было то, что страна казахов к этому времени уже прямо и недвусмысленно опиралась на Россию, совмещая свои политические, экономические и военные интересы с интересами Российской империи. Это было исторически необходимо, и процесс этот развивался все более бурно, ломая на пути все преграды. Какие бы осложнения ни возникали в дальнейшем (что неизбежно при таком процессе), джунгарское нашествие было все же приостановлено, и абсолютное влияние контайчи распространялось теперь лишь на южные казахские кочевья. Прекратилось также давление на страну казахов со стороны Бухарского и Хивинского ханств, а позже, уже в ХIХ веке, казахские земли, благодаря присоединению к России, избавились от посягательств иранского хана Надира, что тоже грозило великими бедствиями.
***
А колесо истории все катилось. Помимо Орска строился ряд российских укреплений по рекам Жаику и Илеку. Все больше царских войск присылалось на пограничную линию. С войсками приходили переселенцы из глубинных российских губерний, оседали на земле. Начинались неизбежные в таких случаях столкновения, исподтишка поощряемые как царскими чиновниками, так и феодально-байской верхушкой. Обе стороны всегда были едины в подстрекательстве к межнациональной розни. Уже в то далекое время, а особенно в связи с последовавшими вскоре пугачевскими событиями, они поняли, чем грозит им объединение неимущих слоев обоих народов... Да, такова закономерность истории. Присоединение к России спасло страну казахов от уничтожения, вовлекло ее народ в современный мировой исторический круговорот, способствовало ускорению общественного и политического развития, оседлости и землепашеству, созданию новых форм торговли и промышленности. Но с самого начала этот процесс - в его общественном выражении - также закономерно разделился на две части, пошел в двух направлениях. С одной стороны, стали все активнее сближаться наиболее угнетенные и подавленные слои обеих наций: сначала переселенческая беднота - с рабами и батраками-табунщиками, затем - на царских "горных заводах" и рудниках - "работные люди", и, наконец, впоследствии, с быстрым развитием промышленности и железных дорог, появился местный пролетариат - наиболее революционная и следующая уже полностью в едином строю с русским пролетариатом часть казахского народа. Это сближение шло два с лишним века, развивалось вширь и вглубь, принимая самые разнообразные формы. Здесь были и многочисленные встречи передовой русской ссыльной интеллигенции с передовыми людьми и просветителями Казахской степи, и совместная служба офицеров из казахской родовой знати с революционно настроенными русскими гвардейскими офицерами-декабристами и последователями декабристов, и, наконец, царская каторга, ссылки и тюрьмы, куда тысячами попадала непрерывно бунтующая казахская беднота и где под руководством русских профессиональных революционеров формировалось ее классовое самосознание. Рука к руке пришли казахский и русский народы к своей великой цели, и произошло наконец подлинное воссоединение наций в едином социалистическом государстве... С другой стороны, как бы ни ненавидели некоторые ханы и султаны лишающий их относительной самостоятельности и многих феодальных вольностей царизм, они неминуемо сближались с ним, становясь самыми верными и жестокими его слугами. Только в этом сближении видели они свое спасение от поднимающейся с каждым годом все выше революционной волны, и колониальная политика царизма в этом отношении отнюдь не представляла какого-то исключения. Находились чиновники и даже генералы - умные, широкообразованные и мыслящие люди, которые, с присущей русскому широтой характера и его совестливостью, учреждали школы и больницы в подведомственных им краях, требовали от судей, врачей, почтовых работников и других рядовых чиновников, каждодневно общающихся с "инородцами", обязательного знания языка, нравов и обычаев местного населения. Было не раз, что такие люди ехали в Петербург, чтобы отстаивать там права "инородцев", защищать их от произвола и насилия. Казахский народ из поколения в поколение передает имена этих людей и чтит их память. А что может быть более чутким и справедливым, чем народная память!... Но такие люди были лишь исключением, которое подтверждает правило. Первые казачьи дружины, пришедшие на "дикий брег Иртыша", отнюдь не состояли из великих гуманистов своего времени. И надсмотрщики на царских горных разработках не отличались справедливостью и кротостью нрава. Да и поселенцы пограничной линии тоже не были однородной массой. Вместе с бедными землепашцами, уходящими в Казахскую степь от немыслимого произвола и крепостного угнетения, на новые места, как всегда в таких случаях, ринулись авантюристы всевозможных мастей и калибров. Здесь же поселяли и отбывших свои сроки уголовных каторжан. Для всех этих людей даже в родных краях закон был не писан. А здесь перед ними возникали широкие возможности. Когда, например, по одному из царских указов уже ХIX столетия соответствующим ведомствам было предложено покупать в степи в жены переселенцам по пятнадцати рублей за штуку "девушек-сирот" из "инородцев", - то это стало у таких людей настоящим промыслом. Все приобретенные таким образом девушек конечно же числились по документам сиротами. Впрочем, удивляться тут не приходилось. Разве многим дороже стоила тогда русская крепостная девушка, которую также отрывали от родителей и продавали другому помещику?.. Если в коренных российских губерниях процветали казнокрадство, взяточничество и беззаконие, то в неизмеримо большей степени это проявлялось на колониальных окраинах. Если в Петербурге творился неправый суд, то вдвойне неправым он был где-нибудь в Каратале или Кокчетау. Чем дальше, тем острее становились противоречия между этими двумя сторонами одного и того же исторического процесса присоединения Казахстана к России. И тем скорее привели к революции. В этом и заключается главная прогрессивная объективно-историческая реальность. В этом мудрость истории.

***
В 1737 году умер Самеке-хан, а ставший ханом Среднего жуза Абильмамбет находился слишком далеко от российских крепостных линий, но зато слишком близко к Джунгарии. Он решил наладить отношения с джунгарским контайчи. Для этого Абильмамбет признал его главенство над собой, послал к нему аманатом - заложником одного из своих сыновей, а в награду попросил возвратить древнюю столицу своих предков - Туркестан. С этой целью он намеревался направить своих послов к находящемуся в то время в Ташкенте Галден-Церену. Однако Абильмамбет вел эти переговоры втайне. Он не был уверен, что народ его поддержит, ибо вещий Бухар-жырау уже сказал прямо ему:
Никогда не станет старый друг твоим врагом, Ибо кровь его смешалась с твоей во время клятвы... И старый враг никогда не станет настоящим другом, Ибо кровь его пролита твоей рукой!
Тогда и оренбургский губернатор генерал Неплюев поспешил укрепить свои отношения вождями Среднего жуза ханом Абильмамбетом, Барак-султаном и молодым султаном Аблаем. Это взволновало хана Абулхаира, мечтавшего при поддержке России властвовать над обоими жузами. К тому же оренбургское начальство не удовлетворило его просьбу о разрешении на пользование пастбищами между Волгой и Жаиком. В результате воинственные родовые вожди Младшего жуза стали оказывать неповиновение хану Абулхаиру, а аргынские и кипчакские племена торайгыр, каз, кедел, утей, таз, кыркмылтык, айдерке, акташы, такшы и бакай, населявшие пойму реки Тургай и относящиеся к Среднему жузу, но подчинявшиеся до сих пор Абулхаиру, стали откровенно говорить о желательности выхода из-под его власти. Они думали этим ослабить с каждым годом усиливающееся давление царских поселений на их земли. По указу Анны Иоанновны размер налога на казахские кочевья был незначителен. Два жуза вместе платили в царскую казну всего-навсего от одной до трех тысяч штук лисьих и корсачьих шкурок в год. В первые годы и этот налог сдавался от случая к случаю. Теперь же, в связи со строительством новых укреплений, царское правительство стало брать эти налоги в виде продуктов и скота. Основная тяжесть этого налога легла на находящиеся поблизости аулы Младшего жуза. К этому прибавились и злоупотребления чиновников. Начался ропот. "Если уже сейчас берут от нас скот, то что станется, когда крепости будут построены?" - говорили люди. Казалось, на двадцать лет постарел за один этот год хан Абулхаир. Энергичный и деятельный в прошлом, он теперь мог часами сидеть в одиночестве, глядя в одну точку. Скулы его обострились, щеки ввалились, и ни кровинки не было в пожелтевшем лице. В живых некогда глазах потухли огоньки, и они стали от этого совсем белесыми. Когда он сидел вот так, не верилось, что этот сухой старик и есть тот самый хан Абулхаир, который во главе конной лавы мчался на джунгар, пробивая их тесно сбившиеся тумены. Но так или иначе, хан Абулхаир не был тем поставившим перед собой великую цель человеком, который, увидя крушение своих планов, подобно раненому орлу, падает с высоты на скалы и разбивается насмерть. Нет, он продолжал думать о том, как хотя бы ползком добраться до вершины, а если не удастся, то хоть отомстить своим врагам. При таком состоянии духа все методы хороши... Одинокий холм в степи, который облюбовал себе хан Абулхаир, был тем самым, у которого когда-то безродный туленгут убил острым куруком его любимого волкодава. Как всегда, он сидел здесь на заранее расстеленном прислужниками жестком ковре, а рядом, у правой ноги, присел его первенец - султан Нуралы. Слишком долго сегодня беседовали они, и оба были невеселы. Время от времени Нуралы бросал искоса взгляд на отца, но тут же отводил глаза, встречаясь с холодным как лед взглядом Абулхаира. "У хана есть сын до тех пор, пока сын не пожелает стать ханом" - гласит пословица. Пока что султан Нуралы властвует над целым краем, уступленным ему отцом, но кто знает, что кроется в душе у этого беспокойного и, не в пример отцу, суетливого человека... - Итак, ты предлагаешь, чтобы я в разговоре с Неплюевым выказал свою твердость и независимость? - спросил Абулхаир краешком глаза наблюдая за сыном. - Нет, поздно уже это делать... - Нуралы даже несколько раз помахал отрицательно рукой. - Поздно... Сейчас нужно по возможности найти с ним общий язык. - Захочет ли он найти теперь общий язык? - Если бы ему этого не хотелось, Неплюев не приглашал бы тебя в Оренбург, отец. - Не только обо мне он тоскует... - невесело усмехнулся хан Абулхаир. - Такие же приглашения посланы, мне кажется, на равных и в Средний жуз. Но разве Анна Иоанновна в своей грамоте не назвала меня "Абулхаиром, ханом всей Киргизкайсацкой орды?!" В качестве подвластных мне земель императрица перечислила и земли Среднего жуза. Почему же теперь губернатор царицы не признает этот мой титул, если действительно желает найти со мной общий язык? - Но, отец, подумай о том, что столько лет прошло... Твои сила и влияние уже не те, что были когда-то. Абильмамбет с султаном Аблаем вовсе тебя не слушаются. А чтобы поссорить их с губернатором нужно искать другой путь!.. - По всему видно, что ты уже нашел его! - Все равно мой повелитель-хан опять не последует моему совету. - А ты следуешь моим советам? - Когда у малыша прорезались зубки, пережеванная пища уже во вред ему! - Вот как ты заговорил! Отец и сын замолчали... Им было о чем подумать. Оренбургский губернатор Неплюев пригласил хана Абулхаира на встречу в новый город Орск, находящийся на одинаковом расстоянии от ханских ставок как Младшего, так и Среднего жузов. К таким вещам с глубоким вниманием относятся в степи, и казахи сразу поняли, что наместник царицы с одинаковым почтением относится к вождям обоих жузов, в то время как раньше он всегда отдавал предпочтение хану Абулхаиру. К тому же на встречу был приглашен молодой султан Аблай из Среднего жуза, но не был позван султан Нуралы, самостоятельно ханствующий над прижаикскими родами. Впрочем, это устраивало хана Абулхаира, давно уже замечавшего притязания Нуралы на свое место. Знал он также и то, что Нуралы ведет какие-то свои дела с русскими чиновниками, которые пока не признали его обособленное ханство. Ради этого и для того, чтобы занять место отца, Нуралы был готов на все. Если Абулхаир стремился при переговорах с российскими послами отстоять, хоть в ограниченной форме, свою самостоятельность, то Нуралы думал о себе и готов был хоть завтра записать крепостными всех жителей прижаикских кочевий... - Вот как ты заговорил! - повторил хан Абулхаир. Им вдруг овладела слепая старческая ярость. Рука хана сама потянулась к инкрустированному серебром и драгоценными камнями посоху, чтобы ударить по ненавистному лицу сына, по его бегающим глазам. Он уже не видел, что рука сына неслышно метнулась к хивинскому кинжалу на поясе. Но в этот момент раздался лошадиный топот. Оба повернули голову и увидели, что к холму подъезжают младшая дочь Абулхаира Жанат и сын его от женыджунгарки Чингиз... Жанат стройна, смуглолица и сухощава, как отец. И в серых отцовских глазах ее читалась отцовская упрямая воля. Сразу было очевидно, что эта черта характера явно преобладает над ее красотой. Да и одета она была не в приличествующее девушке платье с оборками, а в мужскую воинскую одежду. Так в те годы одевались дочери и жены тех джигитов, которые уходили вместе с ними в летучие конные отряды, год за годом ведущие непримиримую партизанскую войну с джунгарами. Здесь же не к чему было так одеваться, тем более дочери хана. На ней был суконный бешмет с короткими рукавами и плотно подогнанной талией, широкие брюки с расшитыми манжетами, на поясе висел кинжал в серебряных ножнах, а косы девушки с недорогой подвеской были привязаны по бокам к поясу. Ей явно было уже около двадцати лет, что по степном канонам того времени считалось чуть ли не старостью. Вместе с тем она была не замужем, и горькая складка у рта говорила о том, что вряд ли предстоит расцвести этим суховатым губам... Султан Чингиз, с явно джунгарским широким лицом и раскосыми глазами, коренаст и похож на борцов - палуанов. Его чекмень из тонкой пряжи и с воротником их черного бархата перепоясан простым ремнем из верблюжьей кожи с прицепленным сбоку кинжалом. Приняв положенные приветствия от детей, хан строго спросил: - Вы ко мне по делу или просто набрели в степи на нашу беседу? Никто бы не подумал, глядя в его бесстрастное лицо, что несколько мгновений назад он готов был убить собственного сына. Вперед выступила Жанат: - Нет, сегодня утром вы сказали тетке Каракыз, чтобы готовила в дорогу Чингиза. Мы прискакали узнать, куда, когда и на какой срок он едет... - Ладно, едем! - бросил, вставая с ковра, хан. В сопровождении молчаливых тулегенов все понеслись к Иргизу. Да, сегодняшнюю ночь хан Абулхаир провел в юрте своей средней жены Акилимай из рода жагалбайлы - самой красивой из его жен после злосчастной Нурбике. В минуту рассеяния он обещал ей, что возвратит из Оренбурга живущего там в качестве аманата - заложника ее сына Кожахмета. "О мой хан, разве не настало время вернуть нашего любимого сына... шептала она во тьме. Да отправь ты пока вместо него Чингиза от твоей токал. Он уже подрос, и ничего с ним не сделается!" И хан обещал... Нет, не одна женская просьба заставила его поступить так. Он подумал и о том, что влиятельный род жагалбайлы, живший раньше вдоль Ори, после постройки крепости лишился многих пастбищ и выражает недовольство. Обо всем приходится думать хану..." Лягушка помочится, и то уровень озера выше". Увидят жагалбайлинцы своего отпрыска от его ханского корня и смягчатся, не станут открыто обвинять его в своих бедствиях. Подскакав к юрте своей нынешний токал - джунгарки, хан слез с коня и в сопровождении Чингиза переступил порог: - Чингиз уедет надолго... Возможно, года два-три не появится в ауле. Готовь его в дорогу посерьезней! Каракыз побледнела и молча склонила голову. Настоящее ее джунгарское имя было трудно произносимо для казахов, и, когда привезли ее в аул, женщины дали ей новое имя по цвету ее смуглого лица: "Черная девица". - Ничего, ты уже большой джигит! - сказал хан, увидев, что побледнел и сын. - Пора повидать другие страны, выучиться делу, получить воспитание... И все поняли, что Чингиза отправляют аманатом к царице, Как будто они дождались выхода хана из юрты, из-за холма вылетели трое всадников... - Это Кудабай... - Хан повернулся к Жанат. - А ты ступай домой! Жанат явно не хотелось уходить, но пришлось, Передав поводья своего коня прислужнику, она пошла к своей юрте, не переставая оглядывался. На это у нее были свои причины... Кудабай - красивый плечистый джигит, толмач и писарь ее отца, давно уже пользовался благоволением смелой и решительной девушки. Но разве позволительно чистейшим тюре-чингизидам родниться с каким-то простолюдином? И они встречались тайно, хоть не бывает в степи так, чтобы тайное не стало явным. Еще в позапрошлом году Жанат должны были отвезти к знатному жениху куда-то к Джейхундарье, но она заболела тифом. В прошлом году, не желая расставаться с Кудабаем, она снова сказалась больной и даже ездила на лечение в Хиву. Уже неделю отсутствовал Кудабай по ханскому поручению, а она все не находила себе места, словно курица, которая должна снестись... Было одно великое преимущество у Жанат перед всеми остальными людьми. Суровый и скрытый хан Абулхаир доверял ей многие свои тайны. Отец - самый правильный судья своему ребенку, и хан Абулхаир чутьем понимал, что дочь вся - от головы до пят - уродилась в него и тайны тонут в ее памяти, как в бездне. Вот почему, едва получив приглашение от Неплюева и узнав, что такие же приглашения посланы Абильмамбету и Аблаю в Средний жуз, он послал в Оренбург свою дочь Жанат с пятнадцатью джигитами сопровождения. Больше никому не решился доверить он такое важное дело... В кожаной сумке на шее у Жанат было донесение губернатору Неплюеву.. "Хан Абильмамбет якшается с джунгарским контайчи. Если Галден-Церен возвратит ему город Туркестан, то он подчинится ему и пошлет в его ставку сыновей - аманатов. Советую потребовать от него того же и не выпускать Абильмамбета до прибытия его сына в Оренбург..." И все же... все же Жанат рассказала о доверенной ей тайне. Могла ли она не рассказать этого любимому Кудабаю... А Кудабай... Кудабай служил курочкой тому, у кого быстрее созреет просо. Под блестящей личиной в его душе тлели головни коварства. Писарская совесть его могла быть поколеблена чашкой крепкого душистого кумыса. Что уж тут говорить о чаше доброго хлебного вина, употреблять которое он одним из первых в степи научился у орских бражников. И вот такому человеку поручил начавший терять свой нюх хан Абулхаир проникнуть в шатер к своим противникам-родичам из Среднего жуза и разузнать, что там готовится. Чего же удивляться тому, что уже в первый день приезда его в Средний жуз хан Абильмамбет знал все то, что было доверено отцом воинственной Жанат...

***
Кудабай, как было положено, ловко скатился с коня и пал на колено перед ханом Абулхаиром. - Здравствуй, здравствуй, свет моих глаз! - ответил на его приветствие хан, ощупывая фигуру доверенного гонца и задержав взгляд на новом дорогам серебряном кинжале у его пояса. Кудабай заметил это и быстро сорвал кинжал с пояса: - Вот видите, мой повелитель-хан, что преподнесли мне в Среднем жузе как гонцу хана Абулхаира! - Вижу, вижу... Абулхаир и в голову не пришло связать этот кинжал с тайной, доверенной им дочери. Он подумал, что, если Абильмамбет с молодым Аблаем разорились на такой подарок для его писаря - значит, дела идут не так уж плохо. - Ну, говори, что видел, слышал? - сказал он, когда они прошли в среднюю ханскую юрту и остались вдвоем. - Много увидено, услышано, мой повелитель-хан. Но главное то, что не хотят в Среднем жузе ссоры с царицей. - С контайчи, насколько я понял, они ведут разговоры лишь для отвода глаз! - Султан Аблай едет с Абильмамбетом? - Да, мой хан! - А Бухар-жырау? - Я его не видел. - Как же тогда?.. Ведь его считают оком народа... Раз его нет с ними, не значит ли это, что народ не совсем одобряет поступки своих ханов? - Не знаю. Губернатор просто не пригласил посторонних людей. - И это может быть... Хан Абулхаир удовлетворенно кивнул головой и закрыл глаза...
***
20 августа 1742 года оренбургский губернатор Неплюев велел поставить большие воинские палатки в урочище Тас-Откель вблизи Орской крепости для проведения встречи с казахскими ханами. И только тут прибывший три дня назад хан Абулхаир узнал, что помимо Абильмамбета, Аблая и Барака из Среднего жуза на встречу приглашены джунгарские послы Кошку и Бурун, а также их спутники - каракалпакские батыры Момор и Кучак. К этому времени по личному приглашению губернатора в российские пределы прибыли два сына хана Абулхаира - Ералы и Нуралы. Менять что-либо уже поздно... По всему было видно, какое большое значение придается нынешней встрече. Два эскадрона драгун и батальон гренадер разбили здесь свой бивак. Когда они строились по утрам или выполняли воинские экзерсисы, на чистом степном солнце ослепительно сверкали эфесы офицерских шашек и солдатские штыки. Шесть больших пушек палили время от времени, и ядра взрывали целые горы песка на далеких холмах. Однако вожди Среднего жуза запаздывали. Не прибыли они и на следующий день. 22 августа начавший нервничать губернатор узнал от одного из многочисленных своих соглядатаев, что хан Абильмамбет, султаны Аблай и Барак встретились на полдороге сюда с абулхаировским писарем и толмачом Кудабаем, после чего неожиданно повернули коней обратно в степь. Люди из окружения вождей Среднего жуза предполагают, что это произошло потому, что хан Абильмамбет узнал каким-то образом о нахождении джунгарских послов при губернаторе и не захотел в их присутствии вести переговоры. Как-никак, а тумены контайчи всегда готовы обрушиться на их кочевья... Да, в этом, очевидно, и правда! - решил губернатор. - Но как они пронюхали об этих джунгарских послах? И при чем тут толмач?.. А ну-ка, позвать его!.. Кудабай был немедленно вызван к грозному губернатору. По тому, как крупными, тяжелыми шагами мерил Неплюев губернаторскую палатку, и по тому, как задергались кончики его рыжих усов, опытный Кудабай понял, что шутить тот не собирается. - Здравия желаю... ваше... ваше... - по-русски закричал писарь приложив трясущуюся руку к малахаю. Генерал лишь махнул рукой, выпученные глаза его остекленели от гнева:
***

- Говори, толмач, зачем ездил от Абулхаира на встречу к Абильмамбету?! Перед глазами хитрого Кудабая мгновенно встала картина, как приехавший в конце концов Абильмамбет рассказывает этому грозному генералу о том, что ему известен совет удерживать его в Орске и требовать сыновей-аманатов. А об этом совете, выведанном у Жанат, рассказал вождям Среднего жуза он, толмач Кудабай. Нет, уж лучше все рассказать тому, кто главнее всех... - Ваше превосходительство, мой повелитель-губернатор! - снова закричал он, путая русские и казахские слова. - Это верно, что меня послали навстречу Абильмамбету и султанам. Не было только возможности доложить вам!.. Неплюев продолжал мерить шагами палатку. "Что же, толмач, по-видимому, говорит правду. Абильмамбет не приехал, узнав о том, что его могут задержать здесь и потребовать аманатов. И толмач говорит, что он предупредил вождей Среднего жуза об этом именно по поручению хана Младшего жуза Абулхаира. Но почему же этот чертов Абулхаир одной рукой подает мне столь благой совет, а другой предупреждает об этом своего противника? Видно, он попросту испугался этих буйных молодцов-султанов из Среднего жуза и решил сыграть отбой... Да, по всему видать, что хитрый Абулхаир решил во что бы то ни стало поссорить меня со Средним жузом. Оно и понятно. Ему ведь хочется, чтобы я все дела со степью вел только через него. Что же, будем делать вид, что нам неведомы его штуки!.. Генерал взглянул на Кудабая: - Послушай, милейший... Твое усердие будет отмечено нами. Однако надо еще послужить государыне-царице, голубчик! - Рад стараться, ваше... - Ладно... А про все ли, что услышал, рассказал мне? - На хлебе и Коране, ваше превосходство. - Да, нам обоим известно, как значительна клятва на Коране... - Неплюев усмехнулся. - Что ты слышал насчет сестрички твоего хозяина Абулхаира... Ну, той, по калмыцкой линии, которую сватают джунгарскому контайчи? Кудабай открыл рот от удивления: - Не ведаю, мой повелитель-губернатор, ваше... - Ну, Бог с тобой, голубчик... По всему было видать, что толмач говорит правду. Между тем губернатору стало известно, что обидевшийся на него Абулхаир забрасывал удочки через хивинского хана в сторону Галден-Церена, обещая ему в жены свою сестру Карашаш. Нуралы рассказал про все губернатору. - Вот за этим-то и следи, милейший Кудабай! - Рад стараться, ваше... - Иди, иди... А через полчаса, вызванный в юрту хана Абулхаира, толмач Кудабай передал ему все, что касалось сватовства Карашаш.
***
- Неплюеву все известно!.. - захлебываясь, говорил Кудабай. - И кто ему доносит про нас?! - Да, уж это я узнаю когда-нибудь! - загадочно пообещал побледневший от всех этих новостей Абулхаир. Абулхаир прекрасно знал, что Кудабай связан с канцелярией губернатора. Но хан не знал о связи своей дочери Жанат с этим писарем. Многое происходящее при его ставке становилось через толмача известным в Оренбурге. Хотя хан порою о чем-то и догадывался, но держал это при себе. Лучше знать человека, который приставлен следить за тобой. К тому же Кудабай доносил и ему про все, что делалось при губернаторской канцелярии. Самое главное, хан теперь понял, что сын Нуралы предает его. Только как далеко зашли его отношения с губернатором? А может быть, решена уже где-то там судьба хана Абулхаира и завтра царица признает одного лишь хана Нуралы?! А как бы поступил он сам на месте Нуралы?.. Абулхаир опустил голову. А Кудабай с понимающим видом смотрел на своего повелителя и думал о своем. Как говорится: "Кто поверит - одарит, а кто усомнится - тронуть побоится!" Самое удобное положение у него. Все три стороны одарили его за сведения: Неплюев - своим вниманием и обещанием награды, Абильмамбет - дорогим кинжалом, а хан Абулхаир - темно-серым иноходцам, о котором денно и нощно мечтал Кудабай. - Да, возьми его насовсем! - сказал хан Абулхаир. - Вижу, что ты верен мне... Правда, при этих словах что-то промелькнуло в тигриных глазах хана. Ну да ладно, тигр уже стар, и когти у него не те. Две другие стороны защитят, если понадобится. Пока что мысли Кудабая полетели к красному офицерскому седлу, которое он видел на губернаторском подворье. Как бы хорошо подошло оно к иноходцу. Но чтобы заслужить такое седло, надо еще чтонибудь выведать у своего хозяина и передать в губернаторскую канцелярию. Что же, придется смотреть в оба, повнимательней слушать, что шепчет ему в ночи разгоряченная Жанат... Оренбургский губернатор генерал Неплюев и виду не подал, что его заботит отсутствие вождей из Среднего жуза. Он приказал начинать празднества, и на следующее утро специально привезенные длинные столы были расставлены в тени деревьев неподалеку от реки. Здесь было все, что любят казахи и джунгары: мясо в различных видах, самый лучший кумыс, баурсаки. А рядом стояли русские и европейские блюда, приготовленные крепостным поваром губернатора. При этом было прослежено, чтобы не попали на столы блюда из свинины. Зато вина, водки, настойки и наливки стояли на столах в изобилии. Губернатор знал уже, что знатные люди из "киргиз-кайсаков" с превеликим удовольствием грешат против этой заповеди пророка Магомета. И, словно напоказ, там, где собрались толстые и приземистые баи, на столе стояли такие же толстые и округлые бутылки с российским бенедиктином... Да, бедно одетых людей не было на губернаторском приеме ни с той, ни с другой стороны. Перед пиром Неплюев устроил военную игру: парадно одетые гренадеры стройными рядами устремились друг на друга, а лихие гусары джигитовали, рубили лозу, меняли на ходу общий строй. - Эх, молодец! - Давай, давай, джигит! - Ойбаяй, пронеси, Аллах! Эти возгласы гремели из рядов гостей вперемешку. Одни по степной привычке просто подбадривали всадников. Другие же решили, что губернатор собрал их для того, чтобы покончить со всеми сразу и в испуге приседали, когда с шашками наголо мчалась на них конная масса. Потом стреляли из пушек, и снова слышались радостные или испуганные выкрики: - Урр-аах! - Ур-ра-а-а! - Ойбяай! - Астагфиралла!.. Двадцать четыре раза выстрелили пушки, и испуганные степные кони, вырывая колья, к которым были привязаны, обезумело уносились в степь. Жалобно скулили и прятались за юрты огромные волкодавы. Вздрагивали всякий раз и плакали женщины и дети. В ответ на подобострастные вопросы генерал Неплюев самодовольно отвечал, что достаточно трех залпов из шести пушек, чтобы стереть с лица земли средней величины аул. В своей десятиминутной застольной речи, оборачиваясь попеременно то к сидящему справа от него хану Абулхаиру, то к сидящим по другую руку джунгарским послам и каракалпакским батырам, Неплюев говорил о желании государыни и императрицы жить в мире и согласии как с вверившими ей свою судьбу народами, так и с соседними странами. - Кто не выпьет в честь государыни, покажет, что не уважает ее императорское величество! - сказал генерал, выпил до дна свой бокал и захохотал простуженным басом. Вконец напуганные грохотом пушек баи залпом осушили громадные бокалы - кто с водкой, кто с настойкой. Выпили даже те, кто до сих пор и не нюхал спиртного. Однако за другими столами нашлись люди, которые молча отставили свои бокалы. Но тут встал приехавший с Неплюевым из Оренбурга муфтий тамошних мусульман ахун Насибулла-мулла. - За здоровье матушки-государыни не выпить - значит желать ей нездоровья, - сказал он певучим голосом. - А разве не великий грех желать плохого тому, кого над нами поставил Аллах? И ахун, весело шмыгнув своим сизым носиком, хватил объемистую рюмку водки, да так, что у сидящего напротив гусарского офицера глаза на лоб полезли от удивления. После этого никто уже не мог отказаться, лишь наиболее богобоязненные попытались вылить вино или водку за спину. Большинство чихали, охали, махали руками. - Ой, как горько внутри, словно отрава! - У меня все горло прожгло это собачье зелье!.. - Ничего, раз сам мулла выпил, то что нам!... - Нет... ты скажи, Кира-бай, за что... за что меня не любишь, собака?! - Вот теперь довольны мной и баба-царица, и губернатор с бабской бахромой на плечах!.. - Будь здоров, Кира-бай!.. И многочисленные баи навалились на еду. Тут уже не требовалось уговоров муллы. Засучив до локтей рукава, они выхватывали из мисок сразу по нескольку кусков и целой горстью отправляли в рот, приговаривая: "Ну, и мясо... Объедение!" Все двенадцать частей огромной бараньей туши в считанные минуты превращались в груды обглоданных добела костей. Крепкие зубы с хрустом перемалывали молодые косточки и хрящи: "А ну, Кира-бай, подай мне ту, кругленькую!" Наткнувшись на картофель, сразу отбрасывали его в сторону: "Ой, это не еда!" - Ух, и горький этот листок травы! - Пересолили... Ну и орысы, едят что попало! - Почему вы так говорите, уважаемый? Вот эта жаренная птичка вовсе недурна!.. - Ох и растение: слезы так и льются из глаз... А ну-ка, суньте его в рот моему другу Кира-баю!.. Лишь несколько молчаливых батыров с каменными лицами съели из вежливости по большому куску мяса и теперь сидели, глядя прямо перед собой. Так же поступили три или четыре русских офицера. Как бы найдя друг друга в этой жующей и чавкающей толпе, они начали поглядывать один на другого, словно думали о том, что ждало их впереди, встреча в бою лицом к лицу или дружба - долгая, суровая, мужская... Снова встал генерал Неплюев, поднял выше головы бокал: - Господа офицеры и знатные люди Киргиз-кайсацкой орды!.. Я предлагаю теперь выпить за здоровье и процветание верного слуги ее императорского величества матушки-государыни Елизаветы Петровны и нашего личного друга - великого хана Малой орды Абулхаира! Разноголосый шум, прерываемый отдельными криками "ура!" был ответом на этот тост. Одни пили, другие ели. Но явственно слышались и недовольные голоса: - Да приумножится твоя слава, Абулхаир! - Чтоб ты сдох! - Счастья и новых великих побед нашему повелителю-хану! - Да рухнет в вечный огонь шанрак его юрты! - Осторожней, аксакал, а то услышит!.. - Ну и пусть.. Посадил нас за стол с гяурами. Даже меня, грешного, заставил выпить запретного питья. Теперь все мы гяуры. Ой-бая-а-ай!.. Реветь будешь в могиле, Абулхаир!.. - Продал нас гяурам за бесценок, как запаршивевшую овцу!. - Молчи, дурак, а то вырвут твой паршивый язык! - Лучше за столом с гяурами, чем в могиле под шуршутами! Генерал Неплюев взмахнул рукой: - Многая лета хану Абулхаиру! И разноголосый хор купцов, офицеров и казачьей старшины грянул "Многая лета". Визгливо и невпопад подпевали вконец опьяневшие баи и местные торговцы. Выделялся пронзительный тенорок муфтия. Потом кто-то взял домбру, и полилась над степью высокая, с переливами, песня во славу белой царицы, губернатора и хана Абулхаира. Хан Абулхаир не первый раз участвовал в таких встречах и знал, сколько надо выпить, чтобы сохранить ум. Поэтому, когда он пошел прогуляться с несколько захмелевшим Неплюевым вдоль берега реки, шаг его был тверд, а глаз зорок. - Завтра начнем беседу о деле, мой друг, - сказал ему губернатор. - Вам, очевидно, будет неловко говорить при наших общих джунгарских друзьях?.. - Да, особенно, если к моим просьбам останутся глухи... - Все может статься... Для этого и захотел я предварительно поговорить с вами. - У меня три просьбы. Если первые две будут исполнены, то о третьей нечего говорить... - Какова же первая? - Мои враги в степи говорят, что вы мало помогаете мне и всей нашей Орде. Зная мое усердие в дружбе с вами, хан Абильмамбет и султаны Среднего жуза обвиняют меня в предательстве. Они денно и нощно добиваются союза с джунгарскими контайчи. Вы же благоволите к ним, а не ко мне... Генерал Неплюев лукаво погрозил пальцем: - Они ведь ваши враги, эти султаны! - Давно уже все, кто замышляет что-либо против Российского царства, являются моими врагами! - Допустим, мой друг... Однако два года назад тот же хан Абильмамбет, а с ним султан Аблай и Барак подняли Коран над головой и поклялись в верности перед генералом Урусовым. Мне сам Василий Алексеевич Урусов рассказывал, как протекала церемония. Им в знак принятия в подданство России подарили такие же сабли с серебренными ножнами и рукоятью, как у вас, Богембая и Есета. А еще сто двадцать восемь старшин Среднего жуза дали такую клятву, как и ваши старшины... Что же, хоть и сменил я Урусова, но присягали ведь не мне или ему, а государыне!.. - Мы - кочевой народ, и не все считают обязательным придерживаться клятвы на книге... - Вы-то, мой друг, ведь верны ей! - Я - другое дело. - Но и Абильмамбет пока не нарушил своей клятвы. - Так нарушит! - Какие у вас основания так думать? - Почему не приехал сюда хан Абильмамбет? - И я вот думаю...

***
Они остановились над речным обрывом, и хан Абулхаир принялся подробно рассказывать о замышляемой в Среднем жузе измене. Вступив в прямую связь с контайчи, Абильмамбет и тамошние султаны не пожелали присутствовать на празднествах. Тем более, что здесь находятся глаза и уши контайчи... - Все это очень занятно, - заметил, усмехнувшись, губернатор. - Но в чем состоит ваша просьба, мой друг? - Дайте мне в подчинение три тысячи солдат! - сказал хан Абулхаир. - Пусть хотя бы тысяча будет из главного войска, а две тысячи могут быть из вспомогательного - калмыки или башкиры... Довольные огоньки зажглись в глазах Неплюева. Сменив Урусова, он уже два года настойчиво проводил политику приманивания то одного хана из киргиз-кайсаков, то другого. Они ссорились друг с другом из-за его благосклонности, а в этом и заключалась главная его мысль. История имеет тьму примеров, когда опытный администратор без всяких усилий достигал своего такой хитрой тактикой. Но впервые один из этих ханов попросил у него войска для борьбы против другого... - Какова же вторая ваша просьба, хан?.. - Вторая касается моего сына Кожахмета, который у вас в гостях вот уже семь лет. Мать хочет повидать его, побыть с ним, а к вам поедет погостить другой мой сын - Чингиз... Теперь и Неплюев вполне протрезвел и искоса посмотрел на Абулхаира: - От какой жены этот ваш другой сын? - От Каракыз-ханум, калмычки... Это о многом говорило генералу Неплюеву. Из донесений соглядатаев, подтвержденных старшим сыном хана Абулхаира султаном Нуралы, он хорошо знал, что Кожахмет был самым любимым ханским сыном, в то время как Чингиз не пользовался благосклонностью отца. Следовательно, такая просьба означала, что старый хан Абулхаир по каким-то причинам не желает оставлять в руках российского губернатора полноценного заложника-аманата. Неплюев как бы пропустил мимо ушей эти важные для него слова хана Абулхаира. Он вдруг подтянулся и значительно свел брови:
***
- Очень велики ваши заслуги перед государыней-царицей, мой друг Абулхаир. И обе просьбы ваши я выполнил бы беспрекословно, если бы не сложное военное положение. Россия, как вам известно, ведет войну. И теперь не время отрывать даже три тысячи солдат. А борьба славного хана Абулхаира с другими подвластными нам ханами и султанами все же внутреннее российское дело. Абулхаир невольно опустил голову: - Так, понимаю.. А как принята моя вторая просьба? - Об этом придется написать письмо в Петербург, непосредственно ее императорскому величеству Елизавете Петровне, ибо матушка-государыня настолько ценит вас, мой друг, что только она может разрешить эту вашу просьбу!.. - Вот как!... - Ну, а какова будет ваша третья просьба? - Третья... - Хан Абулхаир больше не мог сдержаться, и голос его неожиданно стал хриплым. - Третья моя просьба заключается в том, что известный вам контайчи Галден-Церен добивается взять себе в жены мою сестру Карашаш, что от калмыцкой нашей линии. Поскольку нет у меня за спиной верной и постоянной опоры, нельзя мне все время враждовать с ним... Неплюев снова тонко улыбнулся: - Ну, что же, эта ваша просьба разрешима, мой друг. Еще преславной памяти родитель нашей императрицы Петр Великий имел мирный договор с джунгарскими племенами. И все же советуем вам повременить с этим браком. Вот переговорим со всеми, а потом, как у нас говорится, мирком да ладком. Была бы девица, а добрый молодец всегда сыщется!.. В эту минуту хан Абулхаир вдруг понял ясно и до конца, что Неплюеву известно все, что он думает и что собирается делать. И прежде всего это известно через сына Нуралы. Как бы в подтверждение, губернатор сам заговорил о Нуралы: - Скажу вам по совести, мой друг, что, в отличие от других ваших сыновей, султан Нуралы глубоко и всесторонне разбирается в делах Киргиз-кайсацкой орды. - Да, Нуралы - вся моя надежда. И если мне суждено будет умереть, то моя главная просьба - утвердить его на моем месте!.. "Эге, - подумал Неплюев. - Да он, кажется, понял, что сын его от начала до конца докладывает нам про его шашни. Ну, да Бог с ним!" - Я думаю, что императрица поддержит это ваше законное желание! - сказал он вслух. "Эти гяуры вкупе с Нуралышкой, видимо, ждут не дождутся моей смерти, - подумал хан Абулхаир. - Как быстро он одобрил мою просьбу!.." - Но мы надеемся на то, что еще не скоро лишимся неоценимой помощи и поддержки во всех наших добрых начинаниях со стороны такого опытного и верного друга, как хан Абулхаир! - быстро заговорил, предупреждая хана, генерал Неплюев. "Все же не сразу они могут избавиться от меня!" - с некоторым облегчением подумал Абулхаир. - Мой сын Нуралы хорошо осведомлен обо всем, что делается в Хиве, - сказал он. - И каракалпакские вожди его уважают. Если бы вы помогли ему с войском, он бы с помощью каракалпакской конницы вытеснил из Хивы людей шаха... - Рано еще говорить об этом, мой друг. К тому же я сказал уже, что мы ведем другую войну и ссориться сейчас с шахом не было бы разумным. Потому и сказал я тебе так о трех тысячах солдат, что просил у меня... - Нет, ни одного солдата не потребуется из главного войска! - Хан Абулхаир впервые посмотрел прямо в глаза Неплюеву. - Они бы там только помешали. Верующие люди Хивы стали бы бунтовать. А наши джигиты для них все равно что родственники. И Нуралы они встретят там с распростертыми объятиями, потому что ненавистен им Надир-шах... "К чему бы это он завел про Надир-шаха? - подумал Неплюев. - Да, хочет втравить нас здесь в большую войну, чтобы в мутной воде ловить свою рыбку!" - Нет, без указа императрицы никакие действия невозможны на наших границах! - сказал он твердо. Абулхаир кивнул головой. Что же, он знал свое положение. Ничего на земле не делается даром. За присоединение и защиту от джунгар было отнято право самостоятельных решений. Теперь он не может, как некогда, неожиданно появиться со своей конницей на тех или иных рубежах степи и вершить там политику. Все надо согласовывать, и это тяготит его, старого воина. Зато Нуралы - его сыну и зримому преемнику - такое состояние, кажется, по душе. Как же станут вести себя внуки?! - Оба мы с вами люди, зависимые от большой государственной политики, - сказал Неплюев, чтобы смягчить свои предыдущие слова. - Хорошо, что мы понимаем друг друга!... К вечеру хан Абулхаир еще более встревожился. С момента своего приезда сюда, как ожидающий отставки человек, он ревниво следил за тем, с кем разговаривает губернатор. Перед ужином он увидел Неплюева, беседующего с Джаныбекбатыром...

Выходец из племени шакшак - одного из аргынских ответвлений, Джаныбек-батыр был очень уважаемым человеком Среднего жуза. Женившийся на одной из дочерей Абулхаира, он помог когда-то хану Младшего жуза распространить свое влияние на некоторые роды Среднего жуза. Вместе с Богембай-батыром и Тайманбатыром он долгое время был опорой Абулхаира. Не случайно генерал Урусов, а затем сменивший его Неплюев считались с его мнением не меньше, чем с мнением многих более родовитых людей. По их представлению императрица первому среди "инородцев" присвоила Джаныбек-батыру высокое звание тархана, даваемое лишь за особые воинские заслуги. Впрочем, этому содействовал и сам хан Абулхаир. Совсем недавно еще Джаныбек-батыр сыграл решающую роль в войне с приволжскими калмыцкими ханами - родичами и союзниками джунгарских нойонов. Главный хан калмыков - Дондук-Омба поступал обычно по пословице: "Когда враг хватает за ворот, собака хватает за полу". Едва начиналась очередная волна джунгарского нашествия с востока, как хан калмыков нападал на казахские кочевья с запада. Хан Абулхаир в 1738 году решил наказать его за это. Пострадал, как обычно бывало в таких случаях, не хан Дондук-Омба, а простые калмыцкие пастухи и табунщики. Абулхаир с Джаныбеком напали неожиданно и разгромили калмыцкое войско, а затем не хуже джунгар прошли по калмыцким аулам. Две тысячи семейств было угнано в качестве заложников и десять тысяч калмыков было продано в рабство на невольничьих базарах Хивы и Бухары. Затем сын Дондука-Омба - багадур Галден-Норби хотел во главе двадцатитысячного войска нанести ответный удар, но помешали его распри с собственным отцом. А пока они продолжались, тогдашний губернатор Урусов, которому подчинялись и казахи Младшего жуза и калмыки, принудил их к миру. Однако и сам он не желал полного мира между двумя ханствами, да и невозможен был этот мир. Что ни день происходили стычки между враждующими сторонами, угонялся скот и пленные. Джаныбек-батыр полностью поддерживал политику хана Абулхаира и был среди тех дальновидных людей, кто с самого начала стоял за присоединение к России. И вот сегодня в присутствии многих знатных людей должно быть объявлено о присвоении ему звания тархана Российской империи. Но сейчас, когда Абулхаир увидел своего зятя и соратника доверительно беседующим с самим губернатором, сердце у него сжалось. Все же Джаныбек больше принадлежал Среднему жузу, а не Младшему. И почему Неплюев не приглашает для участия в разговоре его, хана Абулхаира? И опять, как бы угадав состояние и мысли хана Абулхаира, губернатор снова подошел к нему. - Джаныбек-батыра я считаю не только вашим зятем, мой друг, но и вашей правой рукой! - сказал Неплюев, как бы оправдываясь в чем-то. - Хан и султаны Среднего жуза почему-то не явились, вот я и решил поговорить с нашим славным тарханом о делах. Смотрите, сколько батыров и аксакалов присутствуют здесь от Среднего жуза. Нужно, чтобы ими руководил кто-либо из значительных людей... - Разумеется... - К тому же, - генерал перешел на полушепот, - к тому же, пусть джунгарские послы увидят, что мы можем решать дела Среднего жуза и без Абильмамбета с его султанами! - Да, это правильно! - Хан Абулхаир впервые за весь день оживился. - С этим я и приехал к вам. Нельзя судьбу Среднего жуза целиком и полностью доверить Аблаю. Я не случайно так говорю. Хоть он и молод, но главным там уже становится Аблай! Столы так и не убирались. С утра до вечера подносились к ним все новые и новые блюда и напитки. Где-то за деревьями играли трубы, стучал полковой барабан. Баи, чиновники - все вместе пили водку, разбавленную кумысом. Упившиеся храпели тут же, на зеленой траве. Слуги перешагивали через них. Время от времени раздавалось тревожные блеяние пригнанных на заклание баранов... Неплюев острым взглядом оглядел столы и поднял руку с полным бокалом. Наиболее трезвые зашикали. - Господа!.. Заключительный бокал я поднимаю за здоровье всех сидящих и... гм... гм... отдыхающих здесь гостей!.. - Нестройные крики заглушили его тост: - Ур-ра!.. Браво, браво!.. - Жасасын!.. Уррах!... - Премного благодарны, ваше превосходство! - Здоровья и счастья... Десять тысяч лет процветания!...

***
А на следующий день избранные люди были приглашены в губернаторскую палатку. Две недели шли сложные переговоры. Но главный вопрос заключался в признании факта присоединения казахских земель к Российской империи, которое должно быть получено от джунгарского контайчи. Несколько дней ушло на выяснение запутанных отношений между Россией, Джунгарией и казахскими ханствами. Генерал Неплюев настойчиво добивался, чтобы все спорные вопросы между Джунгарией и казахскими жузами решались только через него. - Мы приехали сюда для того, чтобы казахи заплатили нам ясак и дали аманатов, - сказали послы контайчи. - Они виноваты перед нами. В то время, как мы были заняты на границе с Китаем, казахи совершили на нас набеги! - По законам Российской империи не позволено, чтобы подвластный нам народ платил ясак или отдавал аманатов на сторону! - твердо отвечал генерал Неплюев. - Вопреки проискам и козням всех наших врагов, мы не допустим неповиновения нашей матушке-государыне, как клялись ей на Коране, - заявили в один голос от имени Младшего и Среднего жузов хан Абулхаир и Джаныбек-тархан. - А предыдущие наши набеги на джунгарские кочевья были лишь продолжением той многолетней войны, что затеял сам контайчи. Если же нет войны, то мы клянемся, что больше не будем нарушать мир, и присутствие при нашей клятве губернатора великой Российской империи вернее всех аманатов на свете!..
***
- Никогда казахские ханы не выполняют своих клятв, - упорно возражали послы контайчи. - Они уже не раз клялись нам в мире и дружбе! - На этот раз от их имени говорю с вами я! - отрезал Неплюев. - Тогда для продолжения переговоров мы просим вас направить людей к великому и ослепительному Галден-Церену, подобию солнца на земле! - сказали послы Кошку и Бурун. Но они не сразу уехали, эти послы. Молча стояли они на пышной церемонии, наблюдая, как еще сто семьдесят восемь аксакалов, биев и батыров из всех трех казахских жузов клялись с хлебом у рта и Кораном над головой, что добровольно принимают подданство России вместе со всеми своими сородичами. При этом джунгарские послы косились на громадные русские пушки, стоявшие у кромки степи... Генерал Неплюев в парадном мундире с аксельбантами и при всех орденах произнес речь, в которой благодарил новых подданных за доверие к матушке-государыне и от ее имени давал обязательство считать равноправными и защищать от внешних врагов все присягнувшие племена. Особенно выделил он старшин и батыров Старшего жуза, чьи кочевья находились под властью контайчи, а сыновья пребывали в аманатах у джунгар. Это был прямой вызов и откровенная угроза джунгарскому контайчи. Когда послы уехали, Неплюев призвал хана Абулхаира и его соседей - калмыцких ханов решать все вопросы лишь мирным путем и при содействии законных российских органов власти. Чтобы не отвратить и так обиженного хана Абулхаира от России, губернатор дал наконец ему позволение кочевать со своими аулами и табунами вдоль рек Илек и Берды. Казахам разрешалось оседать там на землях рядом с русскими мужиками, и это явилось большим облегчением для наиболее бедной части племен и родов. На этих землях вскоре и возродилось древнее казахское хлебопашество. Хану Абулхаиру, кроме того, разрешалось днем и ночью въезжать в любую российскую крепость, а его самого и личную охрану впредь предписывалось на правах генерала обеспечивать "казенным хлебом". В степи властители поступали так со своими туленгутами, и хан вместо радости ощутил вдруг ледяной комок в горле. Между калмыцкими и казахскими кочевьями проведена была очередная твердая граница по Жаику. Ни одной, ни другой стороне не разрешалось отныне переправляться на противоположную сторону реки. О плененных калмыках, проданных на хивинских и бухарских базарах, уже поздно было говорить, и губернатор лишь обещал похлопотать о них. Таким образом, оказался довольным один лишь Джаныбек-батыр. После торжественного чтения указа царицы о присвоении ему высшего воинского звания первого тархана Киргиз-кайсацкой орды с последующей передачей этого звания по наследству, снова ударили пушки, ибо тархан империи был равнозначен генералфельдмаршалу. И сразу на разные голоса заговорили собравшиеся: - Будь вечно счастлив, Джаныбек! - О, как возвысил ты славу рода шакчак! - Скакун твой доскакал первым, Джаныбек, поэтому не забудь о нас, маленьких! - Раз добился своего, Джаныбек, устрой же пир на все три жуза! И седобородый Джаныбек-батыр, самый храбрый из тогдашних батыров, близко стоящих к хану Младшего жуза, много раз видевший смерть лицом к лицу, заплакал, как ребенок. Даже генерал Неплюев опешил от такого непосредственного проявления чувств. "Боже мой, они же просты и доверчивы, как дети, - подумал он. - Да, неплохой народ пришел в подданство к нашей государыне!" Губернатор оглянулся. Только теперь он увидел, сколько вокруг озлобленных, рассерженных людей, ненавидевших удачливого Джаныбека. Все же у Неплюева были веселые глаза. "Как и все дети, они еще завидуют друг другу до смерти. Такими людьми управлять - одно удовольствие. Захочешь наказать человека - награди его при всех!"

***
Перед отъездом гостей губернатор позвал к себе толмача Кудабая. - Знаешь ли ты, милейший, о том, что Абулхаир давно уже ходатайствует о восстановлении древнего города Жамкента в низовье Сырдарьи. Или, как у вас говорят, Сейхундарьи... - Да, слышал не раз, ваше превосходительство! - Для чего это он хлопочет, не знаешь? - Может быть, ему хочется быть поближе к джунгарам, ваше превосходительство!.. При этих словах лукавый толмач посмотрел невинными глазами на губернатора. Тот все чаще беседовал с ним в последнее время, и Кудабай начал постепенно привыкать к его грозному виду и громовому голосу. - Что же, это и нам не помешает... - Генерал Неплюев покачался некоторое время с носков на пятки. - Чтобы восстановить разрушенный город, а вернее - построить на его месте новый, следует направить туда топографов и прочих. Вот и поедет от нас в ставку твоего хана прапорщик Илья Муравьев. Помимо своих ученых дел, он будет тебе прямым начальником. Понял? - Рад стараться, ваше превосходительство!.. - Ладно, старайся... Но пока прапорщик приедет, глаз не спускай с хана. Чуть что - ко мне!
***
И вдруг Кудабай осмелился высказать свою заветную мысль: - А может быть, ваше превосходительство, не надо прапорщика... Я ведь тоже обучен всяким наукам. Да и подозрений ко мне меньше... Неплюев внимательно посмотрел на способного толмача: - Ладно, ты служи, за нами не пропадет. Богат будешь и в чинах, коль так же предан нам останешься. Пока тебе прапорщик не помеха. Ступай!.. А через полчаса тот же Кудабай получил от хана Абулхаира обещанные ему соболью шапку и расшитый золотом кафтан. При этом Абулхаир узнал от своего толмача, что не мешает присматривать за едущим к ним русским прапорщиком. В тот же вечер оренбургский губернатор Неплюев писал в Петербург, в Коллегию иностранных дел: "Хотя Абулхаир отдал в аманаты родного сына и посему не сможет открыто выступить против России, верить ему нельзя, ибо двуличен он и надменен". Да, ни одна серьезная деловая просьба хана Абулхаира не была удовлетворена. Хоть и был обещан ему "казенный харч" и право посещения всех крепостей и воинских команд Российской империи, внутри у него все горело от обиды, и ехал он по своей земле, словно пробирался на ощупь во тьме подземелья...
***
А в это время хан Абильмамбет, считающий, что Россия во всем отдает предпочтение хану Младшего жуза Абулхаиру и хочет сделать его главным ханом казахов, послал в аманаты джунгарскому контайчи своего сына-наследника Абильфаиза. До него уже дошли сведения, что подвластный ему жуз представлял на совещании у губернатора Неплюева Джаныбек-батыр, которому присвоено звание тархана. Это, а также заверения Галден-Церена в том, что казахам будут возвращены Туркестан с прилегающими к нему тридцатью двумя городами, ускорило его решение отдаться под покровительство контайчи. Немалую роль сыграло и то, что у джунгар в это время находился в плену молодой султан Аблай. Так или иначе, а этим решением хан Среднего жуза помогал злейшему врагу в деле полного закабаления казахских земель. Убедившись в серьезности действия хана Абильмамбета, Галден-Церен уже в 1745 году начал строить военную дорогу через степные солончаки и приготовил на самой границе с подвластными России казахскими землями двадцатитысячное отборное войско. Все чаще джунгарские авангарды нападали на приграничные казахские кочевья, разоряя их и уводя пленных. Новая волна казахских беженцев прокатилась через степь. Но, согласно договоренности, казахским аулам запрещено было перекочевывать на западный берег Жаика. Тех, кто по древней степной привычке не обращал внимания на установленные границы, нарушал этот запрет и переправлялся через Жаик, судили по указу сената от 5 марта 1744 года, в котором предписывалось таковых нарушителей "схватить и отправить из Оренбурга в Роговик или же в Сибирь, на Нерчинские рудники и заводы". Мало того, в письме от 11 мая 1747 года Коллегия иностранных дел предписала выжечь все травы на правобережье Жаика до самого Каспийского моря. Незадолго до этого - 20 сентября 1743 года сенат издал указ о передаче охраны пограничной линии Яицкому казачьему войску. По существу, яицкие казачьи старшины становились в этих краях полными хозяевами. Была передана в руки Сибирского казачьего войска и вся пограничная "горькая" линия по рекам Тоболу, Иртышу, Ишиму. Положение казахских племен и родов вблизи этой линии сразу ухудшилось. Началась первая стадия осуществления царской колонизаторской политики, от которой прежде всего страдали неимущие слои кочевого населения. Все сильнее становится гнет царизма и в русских переселенческих районах. Несладко приходилось и казачьей голытьбе. Приближалась великая пугачевщина, в которой впервые в истории побратались и выступили плечом к плечу против своего исконного врага - царизма - русский народ и народы окраин. Правда, генерал Неплюев сознавал, что наиболее правильный путь дальнейшей колонизации края - это мирные переговоры и расширение торговли. Он даже писал в своем рапорте в Коллегию иностранных дел о том, что "надо изыскивать возможности подчинения этого народа не только путем насилия и угроз, но и путем благодеяний через расширение торговых отношений". Но наряду с этим тот же Неплюев не преминул попросить войскового начальника на Уильской дороге генерал-лейтенанта Штокмана выделить для насильственного подчинения казахского населения, если таковое окажет сопротивление, две тысячи казаков и пять тысяч солдат из Орской крепости. В дополнение, если в этом возникает необходимость, предлагалось выделить еще десять тысяч вооруженных людей из числа подвластных России "инородцев", как-то: калмыки, башкиры, крещенные татары, черемисы и прочие. Куда было отступать казахским родам и племенам, если с другой стороны стоял наготове со своей конницей кровавый контайчи? Ханы и султаны быстро нашли свой путь, приспособившись если не к одной, то к другой стороне, а несчастный народ заметался, как зверь в капкане, неистово и слепо дергаясь в разные стороны и с каждым движением теряя кровь и силы. Снова появились сотни больших и малых отрядов, которыми чаще всего руководили неродовитые батыры, а то и просто табунщики. Эти отряды нападали на царские воинские команды, обозы, караваны и на богатые байские табуны и кочевья. Их называли в различных документах разбойниками, но первая, еще не организованная стадия народного сопротивления всегда и везде принимала такие формы. В движение Степана Разина тоже вливались когда-то такие крестьянские ватаги. Отряды, которыми руководили батыры Баян, Малайсары, Елчибек и другие, продолжали наносить непрерывные удары по захватившим их земли джунгарским нойонам. В степи разгорался пожар народной войны... А хан Абулхаир чем дальше, тем все больше отдалялся от дел. Так и не добившись у оренбургского губернатора ни регулярных войск в свое подчинение, ни права на самостоятельные действия на юге против Надир-шаха, ни пастбищных угодий за Жаиком, ни даже возвращения своего сына из аманатов, он быстро терял в степи свой авторитет. Это, пожалуй, было не так его собственным просчетом, как просчетом самого губернатора, ибо хан Абулхаир, заслуженный степной вождь и военачальник, олицетворял политику присоединения к России. Теперь постаревший хан Младшего жуза метался по степи, не зная, что предпринять. Он докатился до того, что принялся подталкивать некоторые казахские роды к уходу на земли среднеазиатских ханств. При этом он надеялся, что, увидев, такое непослушание новых подданных, губернатор снова призовет его и даст ему войска для возвращения беглецов. Когда и это не помогло, потому что в любом случае казахские аулы чувствовали себя в большей безопасности на подвластной России территории, хан Младшего жуза начал исподтишка, а затем открыто выступать против российских властей. По наущению хана Абулхаира в середине зимы 1746-1747 годов два отряда казахских джигитов перешли по льду через Жаик и в урочище Кзыл-жар разгромили калмыцкие кочевья и поселок русских рыбаков, угнав много скота и свыше шестисот пленных, среди которых были и русские. Вслед за этим большой казахский отряд дошел уже до Волги, разгромив по дороге ряд мирных поселений. Но на обратном пути лихие джигиты наткнулись на засаду и еле спаслись, потеряв немало убитых и пленных, которых судили потом по законам военного времени. Петляющий по бескрайней степи хан Абулхаир подумывал уже о новых больших походах на российские укрепления, которые сам разрешил когда-то строить. Вокруг него начали объединяться другие обиженные родовые вожди, примыкать летучие отряды батыров... И все же хан Абулхаир прекрасно понимал, что невозможно осилить такую великую державу, как Россия. Все эти действия предпринимались в надежде повысить себе цену в торге с губернатором. Именно поэтому, да еще оглядываясь на своего сына Кожахмета, остающегося в аманатах, он приказал разыскать и немедленно отпустить всех русских пленных. "Поняв тщету своих действий против русских, Абулхаир сделался еще смирнее, чем прежде", - писал генерал Неплюев в Коллегию иностранных дел. Царские власти опять поняли превратно хана Абулхаира. Совсем по-другому складывались в это время дела Среднего жуза. Тамошние вожди поняли, что нельзя безоговорочно доверяться джунгарскому контайчи, желающему навечно поработить казахские земли. Единственной силой, способной противостоять джунгарским завоевателям, была Россия. И теперь, когда стало ясно, что Абулхаир не получит полной русской поддержки в своих династических устремлениях, Абильмамбет и все султаны Среднего жуза начали быстро склоняться в сторону России. Губернатор Неплюев, в свою очередь, тактично напомнил вождям Среднего жуза о их клятве на верность царице и не преминул намекнуть самому строптивому из них - султану Бараку - о том, что он недоволен старым Абулхаиром. Неплюеву уже было известно о вспыхнувшей между ханом Абулхаиром и Барак-султаном прямой ссоре. Совсем недавно джигиты Абулхаира дочиста ограбили большой караван, направленный к Барак-султану из Хивы его сыном. Зная крутой нрав Барак-султана, оставалось лишь ждать развития событий. Вскоре хан Среднего жуза Абильмамбет добился возвращения всех аманатов от контайчи и тут же разорвал с ними всякие отношения. В свою очередь, Галден-Церен отозвал всех своих послов из Среднего жуза, что означало объявление войны. Хан Абильмамбет и султаны окончательно решили перейти в подданство России, и тогда все неродовитые батыры Младшего жуза, такие, как Тайман, Алтай и многие другие, оставили Абулхаира и примкнули к ним. Этих людей мало интересовали ханские и султанские свары между собой, и они с самого начала знали, что главный враг - джунгарский контайчи и стоящие за ним шуршуты. Устоять против этого врага можно было только опираясь на Россию. Хоть по всему становилось видно, что нелегким будет царское ярмо, все же оно было лучше гибели под джунгарскими шашками. У некоторых появились уже друзья среди русских переселенцев, в степи объявились первые дезертиры из царских солдат, и с ними быстро находили общий язык простые табунщики и вольные джигиты. Немалое значение имела торговля. Казахам теперь частично разрешалось ездить на все российские ярмарки, сбывать шерсть, кошмы и закупать хлеб, мануфактуру, домашнюю утварь, лопаты, топоры, ножи, посуду - все это лучшего качества и по куда более низким ценам, чем на базарах Хивы и Бухары. К тому же благодаря присутствию русских гарнизонов стала безопасной дорога на эти ярмарки. Появились первые казахские купцы и даже промышленники. Многие бедные джигиты нашли себе постоянную работу на рудниках, соляных промыслах и на строительстве дорог и мостов... Увидев такой поворот событий, считающий себя в степи первым, кто поклялся в верности царице, хан Абулхаир решил в обход самого губернатора обратиться со своими претензиями непосредственно в Петербург. Для этого он поначалу написал хорошо известному ему Тевкелеву письмо, в котором жаловался на Неплюева и просил совета. Письмо, как обычно, составил и привез в Оренбург толмач Кудабай. Сразу же по приезде, едва отряхнув дорожную пыль, он отправился к губернатору. - Так что ты там привез, голубчик? - спросил генерал Неплюев. - Письмо нашего хана Абулхаира генералу Тевкелеву в Петербург, ваше превосходительство!... - Гм.. гм... - Должен отправить его с первой оказией! - Ты, наверное, знаешь, про что там написано?.. Нет, оренбургский губернатор генерал Неплюев был неплохим воякой и человеком, не лишенным чести. Вряд ли бы он пошел на то, чтобы прочитать чужое письмо где-нибудь в исконных российских пределах. Правила дворянской чести были внушены ему с малолетства. Но здесь, на пограничной линии, могли ли они распространяться на переписку какого-то кайсацкого хана! Ну, а Кудабай был лишен всяких подобных "предрассудков" и подробно, слово в слово, передал губернатору содержание письма. Память у него была отменная. - Не забудь только, отправь его с первой оказией, как и приказано тебе почтенным Абулхаиром! - сказал Неплюев, улыбнувшись наивности старого хана. Кудабай вскочил, чтобы идти выполнять указание, но Неплюев остановил его кивком головы. - Что еще изволите приказать, ваше превосходительство? - спросил толмач. - Ты, голубчик, видимо, и сам понимаешь, что мы не можем больше опираться на нашего славного хана Абулхаира... Кудабай, имевший кое-какие виды на своего хана, помрачнел: - Ну, а если он раскается и станет, как прежде, служить верой и правдой государыне?.. - Это уже не имеет значения. Как и всегда бывает, появились более молодые и способные деятели из киргиз-кайсаков... "Хан Нуралы - сын Абулхаира!" - сказал про себя толмач. Да, он-то правильно повел себя с самого начала. Коль такого матерого волка, как хан Абулхаир, слопали, в один присест, то что для этих людей он, беззащитный маленький зайчик... - А как думают отстранить нашего хана? - набрался смелости и спросил Кудабай. - Наверное, императрица издаст указ. - Не думаю... - сухо ответил губернатор и посмотрел на толмача в упор своим страшным взглядом. - Властям нет дела до этого Абулхаира. Он сам породил ненависть среди некоторых султанов и пусть держит сейчас ответ. Мы не станем вмешиваться в эти распри!

***
"Кто же должен осуществить этот... этот уход хана из жизни? - лихорадочно думал толмач. - Чего от меня хочет губернатор?" - Среди враждебных Абулхаиру султанов особенно не любит его Барак-султан... - заговорил Кудабай, холодея от ужаса. - Хан Абильмамбет тоже не любит его, но не... не сможет... - А Барак-султан? - О, конечно, сможет! - воскликнул толмач. - Султан Барак давно уже обвиняет Абулхаира в том, что тот продается белой царице... Поняв, что сказал лишнее, закрыл свой рот ладонью, но Неплюев поощрительно махнул рукой: - Ничего, ничего, говори... Самый подходящий человек этот Барак. Раз он так уж сильно не любит нас, то и его не жалко!... - Что же прикажете мне, ваше превосходительство? - А ничего... Сам пораскинь мозгами, голубчик! - Но... но контайчи лишь обрадуется уходу хана Абулхаира. Зато некоторые роды Младшего да и Среднего жуза станут мстить Барак-султану и... и мне!.. - Ну, тебе же за что? Разве что сам станешь болтать о всяких небылицах... Да не беспокойся. И Барака при случае успокой. В Младшем жузе будет другой хан, а мы... мы, как я уже сказал, не станем вмешиваться не в свое прямое дело. Споры между родственниками нас не касаются!.. - Да, да, они сами... Неплюев понял состояние толмача и небрежно сказал, как бы между делом: - Там у казначея твое жалованье накопилось за полгода. Ты ведь у нас на жалованье, голубчик. А там и чины пойдут, и слава... - Рад стараться, ваше превосходительство!.. - Ну, ступай, ступай... Я буду ждать известий!.. Через десять дней толмач Кудабай оказался в Хиве, в гостях у сына Бараксултана - батыра Жолбарса. Они долго говорили о чем-то, и Кудабаю на прощанье была подарена расшитая хивинская шуба с плеча хозяина и гнедой ахалтекинский конь. Вскоре толмач был уже в ставке Абулхаира и не преминул получить и от него коекакие подарки. Прямо не стал он рассказывать о разговоре своем с губернатором, но тем не менее намекнул, чтобы хан поберегся ездить по степи в одиночестве. Дело неминуемо приближалось к развязке. Летом 1748 года сам генерал Тевкелев прибыл из Петербурга в Орск для личных переговоров с Абулхаиром. - Старый друг лучше новых двух, господин Неплюев! - сказал он в Оренбурге губернатору. - Ох, ваше превосходительство, вынужден, сидя здесь, выбирать себе друзей по необходимости! - ответил Неплюев.
***
Хан Абулхаир, понявший, что и в Российской империи сановники враждуют и сживают друг друга со света не хуже, чем казахские ханы и султаны, поспешил со всей своей семьей и поредевшей свитой в Орск, к генералу Тевкелеву. Все свои обиды выложил он перед тем, кто некогда склонил его на присоединение к России. Один из умнейших людей своего времени, Тевкелев сделал все, что в его силах, чтобы не заставить старого хана раскаяться в его политике. Он считал, что такое отношение к одному из виднейших деятелей присоединения дурно отразится на авторитете Российской империи на всем Востоке. Хан Абулхаир от чистого сердца обещал Тевкелеву и впредь верой и правдой служить России. К хану возвратился из аманатов его любимый сын Кожахмет, а вместо него в Оренбург поехал другой сын - Айчувак. Тевкелев взял полностью на себя улаживание отношений хана Абулхаира с губернатором. Окрыленный и помолодевший, возвращался старый хан в свою ставку на Иргизе. А губернатор Неплюев лишь отмалчивался в разговорах с Тевкелевым: не его дело вмешиваться в султанскую междоусобицу. - Режут они друг друга, как волки, ваше превосходительство... - сказал он. - Как могу отвратить их от такого природного дела?! Полный тревог за судьбу хана Абулхаира и всей российской политики в Большой азиатской степи, уезжал в Петербург генерал Тевкелев. Оснований к этому было больше чем достаточно. Впрочем, генерал Неплюев мало грешил против истины, когда говорил о невозможности сдержать межплеменную усобицу в степи, - слишком еще мало было войск на пограничной линии. Да губернатор и не очень-то стремился к этому. Не раз отряды хана Абулхаира разоряли кочевья тех родов, которые волей или неволей подчинялись джунгарскому контайчи. Но бывало, что хан сводил и собственные родовые счеты. Так, что неуклонно преследовал целый род джалаир из Старшего жуза, который в годы "великого бедствия" нашел убежище среди каракалпаков. Джигиты Абулхаира не раз переходили Сейхундарью и грабили аулы джалаирцев, а заодно и каракалпаков. Предводители рода, опасаясь полного его исчезновения, решили искать убежища в Среднем жузе, у аргынцев. Большой их караван, в который входили и два аула каракалпаков, шел через владения Абулхаира к Тургаю. Но тут на него напал отряд родного брата Барак-султана - Кучука, отколовшегося от Среднего жуза и самозванно провозгласившего себя ханом ряда родов и племен. Всадники Кучук-султана дочиста ограбили караван беженцев, оправдывая это тем, что джалаирцы якобы хотели в дальнейшем переметнуться к джунгарам. Спастись удалось лишь полусотне каракалпаков, которые побежали в сторону Оренбурга и по дороге встретили возвращавшегося с переговоров хана Абулхаира. Несмотря на то, что его сопровождали лишь полторы сотни всадников, Абулхаир бросился в погоню за Кучук-султаном. Как уж там получилось, но на помощь своему брату пришел неожиданно оказавшийся тут Барак-султан. - Мы не осилим Барак-султана... - советовали Абулхаиру приближенные. - Давайте вернемся в Иргиз за подкреплением! - Не воины вы, а бабы! - в ярости закричал старый хан и приказал начать преследование братьев-султанов. А Барак-султан уходил медленно, всякий раз показываясь на ближайших холмах и вызывая новые приступы бешенства у хана Абулхаира. Всем было ясно, что старого хана заманивают подальше в степь. И вот наконец произошла эта роковая битва. На пустынном берегу степной речушки Олкеек объединенное войско братьев-султанов легко разметало полторы сотни всадников Абулхаира. Кстати, как часто случалось в то неустойчивое время, султанам помогли и быстро перешедшие на их сторону джалаирцы и каракалпаки из разграбленного каравана, давно уже желавшие свести счеты с ханом Абулхаиром. Хан Абулхаир самолично зарубил нескольких врагов, а потом, увидев скачущего к нему Барак-султана и словно осознав свою судьбу, опустил саблю и закрыл глаза. Подскакавший султан сбил его с коня, прыгнул ему на грудь и вонзил глубоко в сердце прямой казахский нож. Неподвижное, голубое небо вдруг закрутилось, завертелось, кроваво-красной краской. - Вот все кончилось... - беззвучно шептали его побелевшие губы. Словно огонь, на миг обожгла его сознание мысль: "До чего ты мудр, мой маленький народ!.. Кроме тебя, кроме казаха, никто этот бренный мир не называл жалганом "Ж а л г а н - так казахи иногда называют жизнь. Трудно переводимо слово, обозначающее примерно быстро проходящее, обманчивое состояние.... Действительно, ты жизнь, оказалась обманчивой, быстротечной... Прошла как один миг..." Барак-султан воскликнул: - О предатель и вечный враг мой! Как я поклялся когда-то, так и сделал. Своими руками зарезал тебя и своими устами выпил твою кровь. А если виновен я в чем-либо, то шея моя выдержит веревку правосудия! Сказав это, Барак-султан хлестнул камчой коня и поскакал не оглядываясь...

***
Меньше чем через год императрица Елизавета Петровна издала указ об утверждении султана Нуралы ханом Младшего жуза...
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
Душистая и густая луговая трава достигает пояса. А вдали будто белые чайки опустились вразброс на склоны горы Сырымбет. Это белоснежные юрты султанского аула. Там много еще других юрт - черных, прокопченных, дырявых. Но их не видно отсюда, потому что скрыты они в лощине под горой. Это по существу другой - отдельный аул, в котором живут многочисленные туленгуты и прислужники хана Аблая. Как возле султанских юрт, так и внизу, в черном ауле, снуют люди. В стороне, на круглой площадке, освежевывают баранов, ставят огромные котлы. Солнце лишь встало, а когда оно дойдет до своей высшей точки, начнется большой пир. Сегодня султану Касыму, семилетнему наследнику Аблая от жены, приходящейся родной сестрой великому джунгарскому контайчи Галден-Церену, произвели обрезание. Это один из самых значительных праздников в степи, тем более когда дело касается тюре-чингизидов. Лет десять назад совсем еще молодой султан Аблай вторично попал в плен к джунгарам. Три года находился он при ставке контайчи в Ташкенте, потому что джунгары с почтением относились к тюре - людям одной крови с ними. В 1743 году благодаря ходатайству его дяди хана Абильмамбета и вмешательству русского губернатора генерала Неплюева султан Аблай был освобожден. В аманатах вместо него при ставке контайчи остались сын самого Абильмамбета султан Абильфаиз и сын Барак-султана Шагай. Но Аблай-султан вернулся не одиноким из джунгарского плена. Присмотревшись к нему, отметив мужество, ум и решительность, столь необходимые настоящему властителю, опытный Галден-Церен, по всем правилам восточной дипломатии, женил его на своей воинственной сестре Хоче. За смелость в бою и участие в государственных делах ее с тринадцати лет называли Хоча-багадур, а по приезде к казахам стали звать Хочабатыр. Сначала она родила девочку, вскоре умершую от кори, а в 1746 году Хоча родила сына Касыма, виновника сегодняшнего торжества. К этому времени Аблай пользовался уже огромной славой во всей Казахской степи и за ее пределами. Контайчи не ошибся, предрекая ему великую будущность. Отвага, ум и достойная стариков рассудительность содействовали тому, что, не имея ханского титула, Аблай обладал неограниченной властью в Среднем жузе и с ним считались везде, где звучала казахская речь. Лишь в одном ошибся многомудрый Галден-Церен: взяв себе в жены его сестру, Аблай тем не менее не стал прихвостнем контайчи, а вел самостоятельную политику. Какие бы колебания ни проходили в степи, острие этой политики всегда было направлено на освобождение из-под джунгарского ига. И все же пока султан Аблай был формальным вождем лишь некоторых аргынских родов Среднего жуза, в том числе немалочисленных родов атыгай и караул, живущих на склонах гор Кокчетау и породнившихся с Аблаем через своих дочерей, отданных ему в жены. Собственно, этот грандиозный праздник сорокалетний Аблай тоже проводил с тайным замыслом вербовки сторонников. С самого начала он поставил перед собой цель - сделаться всеказахским ханом - и шагал к этой цели, не стесняясь в средствах. Когда требовалось, это был спокойный и уступчивый, на первый взгляд, политик, но, когда нужно было пройти по трупам, он шел по ним не оглядываясь. Накануне вечером приехал к нему знаменитый Бухар-жырау, которого Аблай знал с тех пор, когда был еще юношей по имени Абулмансур и, бежав из плена, скрывался от джунгар в прокопченной чабанской юрте вместе со старым рабом Оразом. Тогда он и сказал Бухар-жырау, что принимает на себя имя своего кровавого деда Аблая. - Ты хмур сегодня, мой жырау... - сказал Аблай. - Расскажи нам что-нибудь поучительное!... - Для этого я и приехал. - Бухар-жырау многозначительно помолчал. - Пришла пора рассказать о предке твоем Есимхане. Я знаю, что ты чтишь это имя, султан, и мне хотелось бы, чтобы не повторял ты его ошибок... - Мы слушаем тебя, жырау... И жырау, несмотря на то что устал с дороги, начал рассказывать...

***
- Много забот свалилось на молодого Есим-хана после смерти Тауекеля. Прежде всего нужно было решить наболевший вопрос отношений с кашгарскими и бывшими моголистанскими вождями и султанами, которые грызлись между собой за оставленное ханом Абдрашитом наследство. При этом они претендовали на многие киргизские земли. Киргизские манапы, в свою очередь, разделились на сторонников родственной им Белой Орды и кашгарских сторонников. Неопытный Есим-хан не смог встать выше этой мелкой борьбы и увяз в ней. Только участившиеся нападения натравливаемых китайскими богдыханами джунгарских контайчи заставили объединиться мятежных манапов с Есимханом. Горячее дыхание китайского дракона уже чувствовалось и в Семиречье... Как было не раз раньше, джунгарские владыки думали, что опять казахи и киргизы рука об руку пойдут против восточных врагов. А пока что, вмешавшись в кашгарскую междоусобицу, Есим-хан, по совету заинтересованных людей, решил поддержать одного из сыновей Абдрашита - правителя Шалыша и Турфана - хана Абдрахмана. Объяснилось формально это тем, что мать Абдрахмана была родом из местного казахского племени уйсунь, и он обычно выступал на стороне Белой Орды. Пять тысяч всадников выделил ему Есим-хан для помощи в его борьбе с другими наследниками Абдрашита. А во главе этого войска был поставлен Туяк-батыр. На следующий день после торжеств в честь почившего хана Тауекеля молодой хан Есим приказал Туяк-батыру явиться к нему во дворец. Горячий и подвижный, с быстрыми карими глазами, Есим-хан был почти одного роста с великаном Туяком. Он самолично резким движением бросил батыру подушку, что было высшим выражением ханского благоволения, и тут же принялся рассказывать ему о предстоящем задании. - Мы должны привлечь к своей груди уйсуней и все казахские роды Семиречья и Туркестана! - закончил он свое напутствие. - Поклянись, что выполнишь мою волю! - Воля хана вдвойне священна, когда не расходится с волей людей, - спокойно ответил Туяк-батыр. - Но все мы - люди, и позволь твоему слуге высказать одно свое заветное желание. - Говори, батыр! - Вера в счастье - это челн, который проносит джигита через бурные и широкие жизненные реки. Когда сильна она, то и в сердце у джигита горит огонь храбрости, и конь джигита не спотыкается. А счастье мое целиком в ваших руках, мой повелитель-хан...
***
- Говори до конца батыр! - Если вы снизошли до того, чтобы выслушивать сына рабыни, то я выскажусь до конца. Довольны ли вы моей службой в вашем войске? Равны ли мои дела ратным делам других воинов, какого бы высокого происхождения ни были они?! - Клянусь Богом, вы с покойным братом всех превзошли в минувшей войне! - вскричал нетерпеливо хан Есим. - Только говори поскорее, батыр! - Я услышал святые слова из ваших уст, мой хан. Вот моя рука и мое сердце. Отдайте мне в жены вашу невестку Акторгын!.. Молодой хан вздрогнул и покраснел, словно кто-то дал ему пощечину. Он даже отшатнулся от неожиданности: - Эй... что ты там мелешь?! - Вы Богом поклялись, что я не хуже других, мой хан!.. Смуглое лицо молодого хана стало чернее ночи. Он мотнул головой, словно дикий жеребец, на которого нежданнонегаданно набросили аркан. Разумеется, нет такого закона в степи, по которому вдова уходит в могилу вслед за умершим. И не останется навеки вдовой жена хана Тауекеля. Но она ведь ханская невеста. Можно ли допустить, чтобы она вышла замуж за сына рабыни. Весь мир станет говорить о таком несмываемом позоре! - Акторгын, твоя невестка, мой хан, тоже умоляет тебя об этом! - сказал Туяк-батыр. - Значит... значит, вы стакнулись еще до смерти моего высокого брата! - Есим-хан говорил теперь холодно, и глаза его смотрели куда-то вдаль. - Тогда вы будете наказаны в тройне! - Это не так, мой хан! - Молчи, раб! Нет, не таким уж плохим и жестоким человеком был молодой хан Есим. Но неслыханной наглостью показалась ему просьба какого-то безродного батыра о том, чтобы породниться, хотя бы косвенно, с ним, потомственным тюре... И еще одно обстоятельство примешалось к его гневу. Дело в том, что молодой хан сам исподтишка посматривал на красавицу вдову, предвкушая разделить с ней ложе. Она была красавицей, его невестка, и он решил про себя взять ее по закону себе в жены, несмотря на разницу в возрасте. На десяток лет старше хана была Акторгын, но рядом с ней тусклыми пятнами казались все другие красавицы... Бешено забился, зазвонил серебряный колокольчик в ханской руке. Вбежала стража. - В зиндан его... Под землю!

***
Весть о том, что прославленного батыра и военачальника бросили в смрадный зиндан на черной площади позади ханского дворца, мигом облетела весь Туркестан. К вечеру об этом знали уже во всех прилегающих аулах, а через три дня про это говорила вся Казахская степь. Акторгын заплетала свои чудные косы, когда вбежавший мальчик-слуга сообщил ей о том, что батыра Туяка повели в цепях на черную площадь. Она побледнела, схватившись за сердце, но тут же взяла себя в руки: - Призовите батыра Жолымбета! Он приходился ей дядей, батыр Жолымбет, командовавший лучшим отрядом батыров из Младшего жуза. Акторгын поняла, что просить у хана прощения она не станет. Да и ни к чему хорошему это не приведет. По неписаным древним законам она до конца своих дней должна принадлежать этому мальчишке-хану. На его стороне право и суд аксакалов. Другое дело, что более умный и опытный хан ни за что не пошел бы на разрыв с народными батырами, на прямой разрыв с ней, а следовательно, со всем Младшим жузом ради своей прихоти. Что, кроме мимолетной страсти, может внушить она, которой уже за тридцать, этому юному хану... Кроме того... кроме того, сдержанный, полный скрытой мужской силы взгляд батыра Туяка достиг ее сердца. И когда, подставляя большую руку, он помогал ей сходить с коня, ей никак не хотелось отрывать колено от этой руки!... - Нечего ждать милости от этого хана... - сказала она вошедшему батыру Жолымбету. - Я сейчас же должна уехать на родину. Нужно скрыться, пока твои джигиты стоят еще в городе. А ты, кажется, приходишься другом батыру Туяку. Кроме того, ты - мой дядя. Вырви его из зиндана, пока будут гнаться за мной. Пусть нашу судьбу с ним решат бии страны Ногайлы! Батыр Жолымбет и не мог поступить иначе. Акторгын после смерти Хакназара была отдана в жены Тауекель-хану как залог верности всего Младшего жуза Белой Орде. Теперь в ее лице был оскорблен весь Младший жуз. Как могли воины этого жуза пройти мимо такого оскорбления! Что же касается Туяк-батыра, то, снимая голову, по волосам не плачут. Освободив его из зиндана, Жолымбет-батыр получал поддержку всех неродовитых батыров орды, всего простонародья. А это в той смутной обстановке, которая создавалась в степи, огромная сила. Так или иначе, а именно "черная кость" сорвала поход хана Тауекеля на Бухару... А главный виновник скандала - батыр Туяк сидел в это время в темной каменной яме с узким отверстием в потолке и лишь время от времени позвякивал тяжелыми цепями... началось все с того самого момента, когда Акторгын решительно надела кольчугу покойного мужа, села на его коня и бросилась в бой. Тогда впервые он и помог ей сесть в седло, подставив под колено свою ладонь. Он сразу почувствовал вдруг теплоту этого округлого колена и поднял глаза. Женщина смотрела на него откуда-то с неба, и глаза ее были ярче звезд... Потом он десятками отбрасывал пики, нацеленные в ее грудь, одним взмахом своей страшной сабли отметал замахнувшихся на нее врагов. После боя он опять помог ей сойти с коня... По приезде в Туркестан во все сорок дней тризны он не видел ее ни разу. Зато на сорок первый день к нему подошел мальчик и сказал, чтобы батыр следовал за ним. Туяк-батыр пошел, ни о чем не спрашивая. И не удивился, когда увидел себя в комнате Акторгын. - Сможешь ли ты за один день объездить для меня коня? - спросила его Акторгын, и он как во сне кивнул головой, еще не веря своему счастью. В древнем сказании говорилось о том, что царица, прежде чем отдать свое сердце простому безродному джигиту, испытывала его таким образом. Это был открытый знак благоволения женщины к мужчине, и требовалось немало мужества, чтобы решиться на такое. Впрочем, мужества Акторгын было не занимать... Конь был громадный красавец семилетка, но совершенно дикий, присланный ей в подарок от башкирской родни. На рассвете Туяк-батыр вскочил на него, обхватив своими могучими коленями, и конь с бешеным ржанием вынес его степь. К вечеру батыр возвратился верхом на тихом послушном коне. Когда подошедшая Акторгын при помощи Туяк-батыра вставила ногу в стремя - конь не шевельнулся. - Благодарю тебя, мой батыр! - сказала она. Поздним вечером мальчик пришел за батыром и повел его темными переходами в малый ханский дворец. Там его встретила женщина-мамка, приехавшая с ханшей из страны Ногайлы. Она провела его к маленькой двери и осталась снаружи. В полутьме батыр увидел протянувшиеся к нему белые руки: - Подойди, мой батыр! Он подошел не дыша, и она прикоснулась к нему тонкими пальцами. - Чего ты просишь, батыр, за то, что усмирил моего коня? Он продолжал молчать, не в силах выговорить ни слова. - Ладно, дай я поцелую тебя за это!... Она приподнялась на носках, но достала лишь до груди батыра. Как в чудном сне послышался ее серебристый смех: - Что же ты не подставляешь руку, мой храбрый батыр? Тогда он подставил большую ладонь, как делал это, когда ей надо было садиться в седло. Она встала на его ладонь горячим обнаженным коленом и дотянулась до его губ. Все пошатнулось и закружилось вокруг, комната, дворец, степь, вся его жизнь. И до самого утра не отпускала его она... Акторгын забеременела, но просторная шелковая одежда, принятая при ханском дворе, и недосягаемость знатных женщин для нескромных взглядов помогли ей скрывать это несколько месяцев до повторной, главной тризны по Тауекель-хану. Теперь же все раскрылось, и только бегство могло спасти ее от позора...

***
- Или смерть, или Туяк-батыр! - сказала она своему дяде Жолымбет-батыру при прощании. Глухой ночью небольшой конный отряд джигитов Младшего жуза подъезжал к западным воротам Туркестана. - Кто такие и по чьему повелению? - спросил начальник стражи. По моему приказу! - сказал, выехав на свет, Жолымбет-батыр, и начальник стражи почтительно отступил к воротам. Отряд с подсменными конями в поводу поскакал в ночь. Посредине его мчалась на белом коне закутанная в чапан Акторгын... Разъяренный хан Есим утром снарядил погоню. Но он и сам понимал, что это бесполезное дело. Зато хан приказал получше стеречь в зиндане Туяк-батыра. Ему доложили, что ночью его пытались освободить. Не удалось это лишь потому, что узника с вечера перевели в другую яму, под самой стеной дворца... Вместо Туяк-батыра на помощь хану Абдрахману в Восточный Туркестан хан в этот день направил батыра Жолымбета... Не прошло и полугода, как батыр Жолымбет вернулся с победой. Но сражаться ему пришлось не с кашгарскими братьями хана Абрахмана, а с более серьезным противником. Подталкиваемые китайскими советниками, джунгарские отряды как раз совершили кровавый набег на семиреченских казахов и киргизов. Отягощенные добычей, они возвращались через границу, когда на них неожиданно обрушился пятитысячный отряд Жолымбет-батыра, рассеял воинов, освободил пленных и захватил много добра. Шесть месяцев его джигиты не получали никакой платы за службу, и батыр самолично распорядился разделить между ними и ханскую военную долю. Об этом не преминули донести Есим-хану, вдесятеро преувеличив при этом сведения о количестве захваченной добычи. Хан разгневался на батыра. Но самое главное случилось в день возвращения отряда. Именно в этот день оказалось пустой каменная яма, в которой сидел Туяк-батыр. Стража показала, что это воины Жолыбетбатыра ночью выкрали арестанта... В тот же день - день возвращения из тяжелого похода - батыр Жолымбет был закован в цепи и брошен в ту же яму, где сидел перед этим Туяк-батыр. По всей степи прокатилась весть о том, что славному батыру готовятся снести голову... На этот раз Жиенбет-жырау сам пришел в ханский дворец. Так было принято в степи, что признанный певец имел право прийти к хану в любое время. Тем более это было дозволено Жиенбету - вещему певцу покойного хана Тауекеля. Ждать уже не приходилось, потому что на главной площади Туркестана, напротив ханского дворца, все было готово для казни батыра Жолымбета. Понимая, что могут произойти волнения, хан Есим приказал своим телохранителям оцепить площадь... - Добро пожаловать, великий певец! - сказал с нескрываемой насмешкой молодой хан, сразу понявший, зачем приехал жырау. - По всему видно, что ты очень спешил. Все ли во здравии на твоей родине?.. Ни слова не ответил гордый жырау хану, лишь взял домбру и запел:
Там, где власть порождает одну лишь жестокость, В страхе прячется мудрость, мой хан... Нет, не к добру приносишь ты своим чувствам В жертву батыра... Вспомни, что ты - хан, А тигроподобный Жолымбет не одинок на свете. Род Бай-улы с двенадцатью ветвями за его спиной, И каждая ветвь затоскует по убитому тобой батыру!.. Если же плачешь ты по своей части добычи, То мы возместим тебе втройне твою часть. В остальном мы надеемся только на Бога!..
Даже молодой и горячий Есим-хан понял, какая угроза таится в словах жырау. - Ты хорошо поешь, мой жырау, но надо бы раньше поздороваться! - сказал он. Жиенбет преклонил колено, как воин: - Здоровья и благополучия тебе и нашему большому ханству, мой повелитель! Глаза Есим-хана сверкнули: - Ладно, мой жырау... Дарю тебе жизнь батыра Жолымбета! - Славлю твою ханскую мудрость, мой повелитель! - сказал с облегчением жырау. - Сейчас ты показал всей степи, что недаром подняли тебя на белой кошме. "Есим" назвали тебя при рождении, что означает "мудрость". Значит, родители твои не ошиблись в выборе имени. Самая высокая ханская смелость и заключается в том, чтобы не бояться быть мудрым! Да, именно таким был этот "Большой Есим", как называли его в народе, - достаточно умным, вспыльчивым, но отходчивым. Таким он и остался в песнях жырау. - Зачем ты рассказал об этом, жырау? - спросил Аблай, когда вещий певец закончил свой рассказ о Есим-хане. - Может быть, завтра поймешь ты это! - загадочно ответил Бухар-жырау. - Но завтра праздник в честь моего сына. - Тот, кому дана власть, и в праздники должен оставаться мудрым! И вот наступило утро... Аблай продумал каждый поворот предстоящего праздника, каждый свой жест и слово, которое он скажет на нем. В просторном черном плюшевом кафтане, наброшенном на плечи, в собольей шапке, он вышел из своей личной юрты и без прищура посмотрел на чистое солнце. Погода благоприятствовала празднику. Окинув взглядом живописные окрестности, Аблай уже сделал шаг к почтительно застывшему юноше с медным кумганом в руке и расшитым полотенцем на плече, но вдруг насторожился и застыл, как коршун, увидевший добычу. Два всадника на взмыленных конях вылетели из оврага за горой и полетели наискосок, словно кобчики, едва касаясь верхушки трав. Потом они круто повернули к белым юртам, и донеслось извечное степное: "Тревога!.. Враг идет!" На подходе они разделились. Один из всадников, с простой белой повязкой на голове, поскакал к туленгутам, а другой, в белом верблюжьем чекмене и капюшоне, осадил коня у самых ног Аблая. Соскочив с коня, он откинул капюшон и встал на одно колено. Это был совсем молодой джигит с красивыми густыми усиками над ярко очерченным ртом. - Пять тысяч аргынских всадников уже в переходе отсюда! - закричал дозорный-ертоул. - Слышал ли ты их разговоры? - спросил Аблай, даже не шевельнув бровью. - Да, мой султан... Они злы, как одичавшие собаки. Говорят: "Едем, чтобы отсечь голову Аблая за смерть Ботахана!" - Кто их ведет? - Бекболат-бий - старший сын Каздаусты-Казыбека. - А где сам великий бий? - Они говорили между собой, что он болеет с самой весны. Чем болеет, я из камышей не расслышал. Они лишь сказали, что сделался он "весом с копыто тулпара". Зато Бекболат полон гнева и торопит их!.. - Если ускорят они свое движение, то когда их можно ожидать здесь? - К полудню! С ними еще этот... Ертоул потупился, не решаясь говорить. - Кто!.. Говори, ертоул! - Батыр Олжабай со своим приемышем Котешем-жырау... Султан Аблай невольно повернул голову. О, это уж серьезно, если правдолюбец Олжабай с ними!.. Батыр Олжабай из рода каржас прославился тем, что, дожив до сорока, так и не мог окончательно решить: кем ему стать - батыром или жырау. Собственно говоря, он уже добрых двадцать лет был одним из самых храбрых батыров Среднего жуза, и не было ни одной серьезной битвы с джунгарами, в которой бы он не участвовал. Но, кроме того, Олжабай знал наизусть все степные сказания от времени легендарного Коркута до наших дней. Полстепи мог проскакать он на своем пегом иноходце, если узанавал, что в каком-то ауле появился новый интересный сказитель-жырау. Речь его была пересыпана примерами из древних былин и сказаний, а каждое слово - свое, казахское, или арабское, персидское, русское - он проверял на слух, многократно повторяя и находя древние, общие для всех народов звучания. Больше всех других подтверждал он принятое в степи мнение, что аргынов издревле тянет к науке и искусству. Но так уж сложилась жизнь Олжабай-батыра, что лишь только брал он в руки домбру, чтобы сложить что-нибудь самому, как прилетал на взмыленном коне какой-нибудь джигит и уведомлял что джунгары опять набежали на соседнее кочевье и родственники просят его помощи. Отказать в таких случаях батыр не мог. А каждое лето он с другими воинами вливался в постоянный отряд Аблая, с которым совершал длительные походы против джунгар. Когда молодой Аблай попал в плен, Олжабай отбился от насевших на него трех джунгар и ускакал в степь. Однако, несмотря на возраст, батыр Олжабай всем и каждому говорил, что скоро забросит свой меч-алдаспан и станет ездить по степи как простой жырау. А пока что он свою любовь к искусству выражал тем, что покровительствовал и помогал всем большим и малым жырау на две тысячи верст вокруг. При нем всегда проживал какой-нибудь способный подросток, который вскоре обязательно становился известным жырау. Вот и теперь с ним живет сирота-приемыш Котеш, который своим звучным пением и хорошей памятью затмевает уже многих видных сказителей. Возможно, за свои чудачества или за великую любовь к правде и справедливости в любом казахском ауле этот высокий, стройный батыр с опущенным до плеч черным айдаром и всегда задумчивым лицом вызывал к себе невольно почтение. Верным помощником был он всегда султану Аблаю в битвах с джунгарми, и слово его вдохновляло людей. И вот теперь Олжабай-батыр идет сюда с теми, кто хочет крови Аблая! Это, наверно, и привело Аблая к необычному решению. Аблай кивнул головой, подошел к прислужнику и подставил руки под чистую сверкающую струю подогретой воды. Помывшись, он обтер полотенцем руки, шею, лицо, бросил использованное полотенце на дощатый помост и круто повернулся к своему слуге, ожидавшему приказаний: - Бей в дабыл! Все, кто называет себя мужчиной, пусть через время, равное дойке кобылы, будут здесь! В тот же миг два здоровенных полуголых джигита ухватились за деревянные колотушки на длинных ручках и принялись равномерно ударять ими то в громадный, до отказа надутый воздухом бычий желудок, висящий на шесте, то в два небольших барабана-даулпаза. Время было военное, и боевые кони у джигитов были всегда привязаны к главному поясу юрты или, стреноженные, паслись неподалеку. Надеть оружие и вскочить на них было делом нескольких минут. Послышался молодецкий посвист, заклубилась пыль со всех сторон, женские встревоженные голоса отозвались из-за юрт.

***
Эта была не случайная тревога. Как и бывает чаще всего среди кочевников, распря произошла тоже во время праздника. Люди племени каракесек справляли богатую тризну по одному из своих вождей. Как повелось издавна, на тризну съехались многие знаменитые люди всех трех жузов. Среди них был, конечно, и Аблай со своими лихими туленгутами. Все было как водится: конная байга, борьба палванов "казакша -курес", стрельба из лука по мешочку с золотом, а в самый разгар пиршества возле Аблая оказалась толпа остроязычных народных шутовскоморохов, без которых не обходился ни один праздник в степи. - А что сделал бы султан, если бы сбили с него шапку? - весело закричал один из них. - Не успела бы она долететь до земли, как слетела бы и голова того, кто решился бы на это! - ответил другой. - А я решусь! И с этими словами скоморох-шаншар взмахнул плетью и как бы невзначай сбил с Аблая шапку. Султан и ухом не повел. - Правду говорят, что в большом пиру большое опьянение! - сказал он, так и не подняв шапки. Зато когда в следующем году царский генерал Киндерман устроил первую ярмарку в только что отстроенном городе при урочище Кзыл-жар, названном вскоре Петропавловском, и на нее прибыла большая группа людей из племени каракесек, султан Аблай, которому принадлежали здешние места, велел задержать двух единоплеменников оскорбивших его некогда скоморохов, а именно Жаная и Ботахана. Люди вспомнили, что эти двое смеялись особенно громко над униженным султаном. - Но ведь эта была обычная шутка - пробовали урезонить султана приближенные и друзья. - Покажи широту характера и понимание смешного, наш султан! - Горе султану, который понимает шутки! - ответил очень серьезно Аблай и велел бросить одного из задержанных, Ботахана, в вырытую специально для этого могилу. Несколько дней пролежал в могиле, откуда нельзя было вылезти, Ботахан, а когда Аблай пришел и сказал, что тот может "вылезти из могилы", оскорбленный и униженный Ботахан ответил: "Человек, однажды попавший в могилу, никогда не выходит оттуда". И с этими словами он вспорол себе ножом живот. И вот теперь все мужчины племени бесмейрам сели на коней, чтобы отомстить за своего земляка. Ертоул Аблая не успел увидеть всего. По дороге к бесмейрамцам примкнуло еще несколько групп обиженных в разное время Аблаем простых людей из других племен, и приближающийся отряд насчитывал не менее пяти тысяч всадников. Все они горели жаждой мести. Триста джигитов выстроились на майдане перед султанской юртой. Это и было войско Аблая. Правда, все джигиты были закаленными воинами, потому что не проходило года для них без войны. Но разве совладать небольшому отряду с целым войском? И тогда Аблай сказал: - Мы уходим... Сразу зашумели старики, женщины, дети: - А что же будет с нами? Куда мы денемся от гнева Бекболата и его людей? Горе нам!.. - А вы угощайте гостей бесбармаком и кумысом, - Аблай указал на дымящиеся в стороне котлы. - Вон сколько наварено всего. Как-никак, а все мы - родичи. Нехорошо встречать родственников без угощения!..
***
О, это был ход, достойный Аблая! Нет, он и не думал позорно бежать. Все оставлено было на своем месте. Так же величественно, как и прежде, стояли белоснежные юрты. Постельные принадлежности и домашняя утварь были опрятно убраны, как перед гостями. В огромных котлах варилось жирное мясо. Весь скот находился при ауле, а не на пастбище. А в ауле ожидали врагов лишь дряхлые старики, женщины и дети... Знал людей султан Аблай! Разъяренная толпа, которую представляло из себя подошедшее войско, при виде мирного аула сразу же умерила свой пыл. Как и везде, нашлись мудрые люди, которые объяснили происходящее как добровольное признание своей вины султаном Аблаем. Усталые, проголодавшиеся джигиты обрадовались гостеприимству и быстро подружились с варящими мясо жителями аула. У кого же поднимется рука на тех, кто встречает тебя вкусной едой и улыбкой! А когда джигиты утолили первый голод, на окраине аула слез с коня султан Аблай. С ним был только его соратник из племени балта-керей батыр Турсунбай. Один из врагов-гостей, двоюродный брат погибшего Ботахана знаменитый стрелок Капан-мерген, установил свой шити-мултук, то есть "мушкет с сошками", и начал прицеливаться. Но тут прогремел голос Бекболата: - Дело об убийстве свободного казаха решается обществом!.. И Капан-мерген нехотя встал с колена. А султан Аблай медленно шел через толпу, приветствуя, как положено, всех знакомых. Если учесть, что в степи люди на тысячу верст вокруг знают друг друга в лицо, то незнакомых ему людей здесь не было... И вдруг из толпы выскочил парень с украшенной перьями филина домброй и громко запел:

О Ботахан, безвинная жертва, спроси у убийцы, За что на тебя обрушил он свой неправедный гнев? Мой султан, поскандаливший со своими подданными, Мы пришли, чтобы кровью твоей омыть наше горе! И вот догорает построенный тобой дом, Аблай... Но, прежде чем заплатишь за все, отвечай: В чем провинилось перед тобой племя мейрам?... Что убил одного, а другой у тебя в неволе?.. На суд приведи ты оставленного тобой в живых Жаная. Или дети твои останутся сиротами, а жены - вдовами!..
Это пел Котеш-акын из племени суюндик, и песня его сохранилась в веках. Семнадцать лет всего исполнилось ему, и большой честью для него было выступить от имени народа с обвинением старого султана Аблая. Здесь же, на майдане, в окружении многотысячной толпы, начались речи биев, представляющих стороны. Аблай без препирательств признал свою вину и, как простой смертный, заплатил за смерть Ботахана как за смерть трех взрослых мужчин - три раза по девять голов разнородного скота, коров, коней и овец, трех белых верблюдов и боевого аргамака под седлом с расшитым серебром кафтаном для наследника убитого. Поспорившим между собой - убивать ли сразу или не убивать Аблая - батыру Бекболату и стрелку Капан-мергену султан подарил по аргамаку из своего личного табуна и по собольей шубе с собственного плеча. После этого старшины всех присутствующих родов и племен сели за один дастархан, и началось празднество в честь обряда, совершаемого в этот день над семилетним сыном Аблая. От такого приглашения никто по закону не может отказаться... Говорят, что Аблай впоследствии не раз утверждал, что народ, как и льва, следует держать в железной клетке. Пусть рычит, мечется, прыгает на прутья, у него все равно не хватит ума просунуть лапу и открыть клетку с внешней стороны, ибо ум и находчивость властителя и есть эти железные прутья. И еще говорил султан Аблай, что когда народ ранен обидой, то, как на дороге раненого льва, нельзя становиться на его дороге. Нужно успокоить его, покормить и... загнать в клетку. Ибо страшнее всех внешних врагов взволнованный народ. После необходимых в таких случаях байги, кокпара, стрельбы и айтыса, во время которых совсем позабылись причины прихода сюда такого количества людей, "черная кость" разошлась по своим аулам, делясь по дороге впечатлениями о большом султанском празднике, где они побывали. Послушать их, то получалось, что всех их пригласили на этот праздник радушные хозяева. Зато все вожди и батыры аргынских племен остались на большой совет. Это и были подлинные гости султана Аблая. Помимо тех, кто уже находился на месте, Аблай пригласил многих других людей из всех близлежащих кочевий Кокчетау, Кара-Откеля, Атбасара и Кзыл-жара. День и ночь прибывали все новые всадники в аул Аблая. Когда родовитые и знатные люди увидели среди них многих неродовитых батыров и просто лихих джигитов из бродячих отрядов, то они поняли, что дело здесь не просто в празднике обрезания. На второй день праздника султан Аблай позвал всех в свою знаменитую двенадцатикрылую юрту.
***
- Галден-Церен, мой высокородный тесть, собрал двадцать пять тысяч всадников по ту сторону Иртыша! - сказал он спокойно, тихим голосом, как будто говорил о том, что предстоит еще один пир. Между тем у сидящих похолодели сердца. Разных возрастов и званий были здесь люди, но у всех было такое ощущение, словно змея поползла по голому телу. Живы еще были страшные воспоминания о "годах великого бедствия". Но если в то время здесь происходили только джунгарские набеги, а основные тумены контайчи пошли к югу, на Туркестан, то теперь ставка контайчи Галден-Церена уже несколько лет находилась как раз напротив основных кочевий Среднего жуза. Да, уже много лет занимавший трон Срединной империи богдыхан Цзянь-Лун упорно продолжал политику своих предшественников. Кочевье за кочевьем отнимались у разнородных джунгарских племен, а малейшее сопротивление подавлялось в двадцать раз превосходящими джунгар силами регулярной китайской армии, которая хоть и была отсталой для того времени, но тем не менее превосходила в военной технике и стратегии кочевое войско контайчи. Когда же контайчи предпринимал очередную кампанию против страны казахов, воинственные джунгарские нойоны немедленно получали необходимую поддержку из Китая боеприпасами и продовольствием, прежде всего рисом. Широко практиковался и прямой подкуп золотом наиболее влиятельных нойонов, от которых зависело, в какую сторону направить джунгарские тумены. Совсем недавно побывал у Аблая Баян-батыр из рода уак-керей, чьи кочевья расположены на самой границе с Джунгарией. Он лишь подтвердил то, что уже знал сам Аблай от своих ертоулов, находящихся в землях контайчи. ГалденЦерен ждет удобного момента, чтобы обрушиться на казахов, и надеется на то, что, увидев бесполезность сопротивления, Аблай поддержит его. А Аблай сейчас в Среднем жузе имеет большее влияние, чем сам хан Абильмамбет... Переход Аблая к джунгарам особенно нужен Цзянь-Луну. Если нейтрализуется казахский Средний жуз, то обнажатся русские города. Это необходимо китайским политикам. Рано или поздно должны же встретиться орел и дракон лицом к лицу... Что думал сам султан Аблай, никто не знал. Сейчас, воспользовавшись праздником по случаю исполнения обряда над сыном, он пригласил на совет всех своих друзей и сторонников, а с враждебно настроенными людьми пришли сюда и принимали участие в совете и его противники. Случилось то, что было необходимо: все наиболее влиятельные люди близких к джунгарам казахских кочевий собрались вместе, чтобы обсудить положение... - Где же Бухар-жырау? - Великий провидец давно уже здесь!

***
Султан Аблай, знающий обычаи и понимавший, что в такие моменты только великий жырау - певец и провидец - может убедить и объединить народ, привстал с подушек на ноги, а когда в проеме юрты показалась рослая, внушительная фигура вещего певца, пошел к нему навстречу и, поддерживая под руку, усадил на подушки рядом с собой. Ему было шестьдесят лет, знаменитому Бухару-жырау, и происходил он из древнего рода каржас в Баянауле. Вся Казахская степь знала его острый язык и неуравновешенный нрав. Он никого не боялся, вмешивался во все дела и мог бросить обличительные слова в лицо самому хану. Знатные люди побаивались его за это, зато в народе любили и повторяли его острые, соленые шутки. Не в пример многим другим вещим жырау, он держал себя равно со всеми, вне зависимости от происхождения, и это еще больше укрепляло его авторитет. Бухар-жырау оглядел присутствующих быстрым оценивающим взглядом и сразу заметил, что тут собрались люди, которых уже больше полувека не видели вместе за одним дастарханом. Глаза его сразу повеселели: - Здравствуйте, светочи мои! - Во здравии ли вы, горный орел аргынов?.. Гладкой ли была ваша дорога сюда? - заговорили те, кто еще не видел Бухаражырау.
- Не очень гладкой, потому что вместе с птицами облетал селения, которые строятся на нашей земле. Слушал по дороге, что говорят люди... - Ну, и что они говорят? - Те русские люди, которые строят дома и дороги, сами называют свои поселения Горькой линией. Видать, кругом нелегко жить простому человеку. Хлеб сеют они, чтобы не умереть с голоду, а живут так же плохо, как и наши туленгуты... - Да тебе что за дело до них? - вскричал нетерпеливо Аблай. - А как же ты думаешь, султан? Неужто безразлично мне, что делается на нашей земле. Ее у нас много, и коль начнет она родить хлеб, то всех людей на земле можно накормить. Говорил я и с нашими бедняками, не имеющими скота... - Ну!.. - Аблай насторожился. - Все больше их приходит на заработки в новые города и селения. Хорошо, что могут они теперь прокормить своих детей... - А что говорят обо всем этом в степных аулах? - Люди говорят, что с тех пор, как начал ты войну с джунгарами, они все больше доверяют тебе. Одни считают, что правильно ты поступил, разрешив строить города и дороги на нашей земле, другие сомневаются. Но у бедных людей появился хлеб. Я видел уже пашущих землю казахов... - Все это так, жырау, но не испортятся ли наши люди, общаясь с русскими мужиками? Непокорность в этом народе!.. - А разве твои аулы всегда покорны тебе?! Не в этом дело. И мне день и ночь не дает покоя мысль, правильно ли поступаешь ты, разрешив строить чужие крепости на нашей земле... - Аргамак и шуба для вас давно уже поджидают хозяина... - сказал Аблай. - Они явятся достойной платой за отгадку моего сна. Накануне праздника я увидел его и не могу с тех пор успокоиться!.. - Расскажите свой сон, мой султан... Если мне, простолюдину, позволено будет разгадать сон тюре, то уж постараюсь! - Снилось мне, мой жырау, что лежу я на одре смерти. Знамя трех казахских жузов над моей головой пытаются утащить три группы людей. По бокам моего саркофага сидят лев и дракон, а у ног - все мои многочисленные, наследники. Те, что от сына моего Вали, читают по мне молитву. Те, что от сына моего Касыма, - стоят с кинжалами в руках. А я - между львом и драконом - думаю о том, как мне встать из мертвых... Некоторое время Бухар-жырау сидел молча, потом тряхнул головой. - Ладно, мой султан... Но помните, что разгадка сна похожа на охоту за лисицей: то недоскок, то перескок. - Говори, жырау! - Кому снится собственная смерть во цвете лет, тому жить до глубокой старости. А то, что знамя над тобой, станешь ты ханом трех жузов. Но в день твоей смерти разойдутся эти жузы в трех направлениях... - Ну, льва и дракона нетрудно угадать? - серьезным голосом спросил Аблай. - Да, всю жизнь пребывать тебе между ними, мой султан... - Ну, а про сыновей что означает мой сон? - Одна ветвь прославит тебя ученостью, другая - кровавыми битвами! Так это было или не так, но в народе осталось предание, что вещий жырау угадал всю будущую жизнь Аблая и судьбу его потомков. Да и нетрудно было угадать, потому что из одних крайностей состоял этот человек, тюре-чингизид по происхождению, в котором острый ум сочетался с тупым упрямством, тяга к знаниям - с верой в шаманство, и благородство - с коварством, проявления доброй воли - с крайней волчьей жестокостью. Это был подлинный сын своего страшного века, когда полна неопределенностей была судьба страны казахов. Высокое и низкое шли в этот век рука об руку.. - Твое имя останется на земле, Аблай! - вскричал проницательный жырау, наблюдая, как сверкнули холодные глаза самолюбивого султана. Все помнили знаменитый ответ Аблая на вопрос его будущего тестя ГалденЦерена.

- Что самое худшее на земле! - спросил контайчи у своего высокородного пленника. - Самое худшее на земле - быть распределителем скудной пищи и быть властителем малого края! - ответил молодой султан. Казахи говорят, что "у мужчин от сорока до шестидесяти лет ум прибавляется, а с шестидесяти лет убавляется". Аблаю был сорок один год. Он мечтал по меньшей мере владеть половиной мира. На то он и был султан-чингизид со всеми присущими этому роду претензиями. Но так уж случилось, что именно ему пришлось хоронить древние иллюзии кочевых владык и вместе со всей Казахской степью поворачивать к будущему. Реки крови пролились при этом повороте, и в крови предстает перед потомками фигура хана Аблая... Многое понимал уже к этому времени Аблай. Он всегда исходил из ясно видимых кочевому вождю реальностей. А вот Бухар-жырау, отвечающий лишь перед небом за свои песни, не хотел тогда еще признавать меняющийся с каждым часом мир. Он пел лишь о желании видеть во все стороны степь свободной для скачущего всадника. Всю землю хотел бы он увидеть такой: пустой и свободной, полной воздуха, солнца и зеленой травы. На то он и был поэт... Он схватил свою вечную и неизменную спутницу - сосновую домбру и, неистово ударяя по струнам и деке, пел высоким и пронзительным голосом о том, что каменные степи перегораживают вольную степь и плачет сердце в груди кочевника. Он требовал от всех вождей, и прежде всего от Аблая, одуматься. И сидящие вожди и батыры в такт его речитативу все быстрее качали головами. Но ум Аблая был холоден, и, словно заноза, оставалось в памяти привезенное накануне Баян-батыром известие. Султан Аблай, долго живший при шатре Галден-Церена и знающий о шуршутских происках, лучше всех понимал, какая опасность нависла над казахскими кочевьями. Хотят этого или нет те или иные люди, но, только имея за спиной эти русские укрепления, можно противостоять все испепеляющему на своем пути шуршутскому дракону. Ну, а там... там будет видно! Жырау прокричал последний куплет и бросил с размаха домбру к двери. Знающий этот прием молодой поводырь и телохранитель подхватил на лету инструмент, не дав ему удариться о землю. В воздухе повис долгий жалобный звук струны. - На тебя уповаем, Аблай! - Бухар-жырау мрачно посмотрел на Аблая. - Убежище от шуршутов ищешь под шубой у гяуров. Ох, неспроста строятся эти укрепления в нашей степи, мой султан! Аблай слушал молча, с твердо сжатыми губами, и только зоркие глаза его внимательно наблюдали за выражением лиц присутствующих. Да, степь была встревожена. Царское правительство развернуло к этому времени широкую колонизацию края. Еще в 1713 году сибирский генерал-губернатор писал царю Петру о необходимости строительства российского укрепления на Иртыше. В 1718 году было построено Старосемипалатинское укрепление, а в 1720 году - Усть-Каменогорская крепость. Вслед за этим, между двадцатыми и тридцатыми годами, были построены Акмолинское, Баянаульское и Каркаралинское укрепления. С 1737 года началось строительство военной дороги от Кокчетау на Акмолинск. Десять тысяч так называемых государственных крестьян было пригнано с семьями на строительство этой дороги из глубинных российских губерний, и за десять лет дорога была построена. Вдоль нее и осели поселенцы. А когда при строительстве крепостей и поселений происходило отчуждение земель и пастбищ, то всегда оказывалось так, что это не касалось интересов султана, биев и знатных аксакалов. Пастбища в первую очередь отнимались у наименее имущих людей. Им, как всегда, доставалось вдвойне: от собственных родовых владык и от царских правителей. Именно эти бедняки вынуждены были первыми оседать на землю рядом с русскими крестьянами. Не мудрено, что не прошло и полувека, как они плечом к плечу с этими крестьянами влились в пугачевские отряды, а карательные отряды против них посыпались с двух сторон: из царских крепостей и из ставки того же султана Аблая. А пока что знатные люди обоих жузов - Младшего и Среднего - кивали в сторону российских укреплений, объясняя только их присутствием наступивший в степи голод и прочие неурядицы. Народ искренне верил в это, и песни Бухара-жырау отражали настроения народа. Не знали только в народе, что лучшие тумены джунгарского контайчи ждут лишь сигнала, чтобы снова обрушить пожары и смерть на страну казахов. Вот и сейчас, словно позабыв о сообщении Баян-батыра, люди поддались гневной песне жырау, который еще ничего не слышал о новой джунгарской угрозе. Все они смотрят на Аблая и ждут ответа. Ведь это он, который по рождению должен быть их заступником, в 1Њ740 году на Коране и хлебе поклялся вместе с Абильмамбетом в верности бабе-царице. Это же он, Аблай, сразу после освобождения из джунгарского плена послал своего единоутробного брата Жолбарса к губернатору Неплюеву с письмом о "верности русскому трону и готовности вести торговлю с Россией". Мало того, в 1745 году он написал письмо тобольскому генерал-губернатору А.М. Сухареву с просьбой принять дополнительно в российское подданство и род уйсунь из Старшего жуза. Кто, как не он систематически посещает все ярмарки, устраивамемые в новых русских городах. И разве не Аблай в полном парадном облачении прибыл на похороны хана Абулхаира - первого слуги гяуров, а генералу Неплюеву отправил послание, в котором обзывал Барак-султана "злодеем". Не он ли поддерживает и сыновей проклятого Абулхаира - ханов Нуралы и Ералы, которые верой и правдой служат гяурам... Но разве он, султан Аблай, взявший на себя управление всеми этими людьми, может сейчас раскрыть перед миром свои думы? Разве не становятся его слова немедленно известны как в Оренбурге и Тобольске, так и ставке контайчи, а затем и во дворце шуршутского богдыхана? Но нужно отвечать, и Аблай медленно поворачивает голову к жырау: - Ты обвиняешь меня, жырау, в даче клятвы гяурам... Но разве не давал я клятвы и контайчи? А сегодня, видишь, думаю о том, как получше встретить его тумены... - В таком случае, почему ты не думаешь о том же, когда смотришь в другую сторону? - спросил жырау. Аблай медленно покачал головой: - О, страна орысов это не Джунгария! - Но и страна шуршутов велика и сильна. - Да, поэтому мы и разрешаем строить крепости в степи... Без России нам пока не одолеть шуршутского дракона. Знаю я от самого контайчи, что уготовили нам шуршуты. И джунгары не спасутся от них!.. - Но шуршутский богдыхан не строит на нашей земле своих укреплений! - угрюмо сказал жырау. - Если бы он строил их, то ни одного живого казаха уже не осталось бы на этой земле! - сурово сказал Аблай. Наступило тяжелое молчание. Из века в век слыхали эти люди рассказы о беспощадности китайских богдыханов. Там, где проходили их солдаты, не оставалось ничего. Целые народы прекращали свое существование, поглощенные драконом. - Что же тогда делать? - просил старый жырау. Он, прищурившись, посмотрел на Аблая. Ему показалось, что он разгадал этого человека. Да, он хочет разделаться с Галден-Цереном, так сильно виноватым перед страной казахов и замышляющим новые козни. Ну а потом он примется и за царские крепости. Теперь же султан просто не может прямо говорить о том, что задумал. У второго волка ведь есть уши... Между тем султан резким движением раскатал перед собой кожаный рулон-карту: - Вот здесь стоят тумены контайчи, моего хитроумного тестя. Но рано или поздно, а он подведет их сюда, к Иртышу. Коль подойдут силы из всех трех жузов, джунгары не найдут щели, чтобы выползти из этого капкана, в который сами заскочат. Они ведь не думают, что мы опередим их и ударим первыми. Первыми, еще со времен хана Даяна, к нам на спину прыгнули они! - Я не верю, что все батыры из Младшего жуза прискачут сюда, чтобы воевать с джунгарами на Иртыше, - сказал Сырымбет-батыр из племени басентиин. - Но ведь батыры Среднего жуза воюют с калмыками на Жаике! - возразил коренастый батыр из рода таракты. - Кто от вас там воевал? - Ну, хотя бы батыр Джаныбек, нынешний тархан! - Он просто защищал интересы своего тестя! - Огромный, широкоплечий, с открытой волосатой грудью, Сырымбет-батыр стал красным от негодования. - Твой Джаныбек только носит звание уроженца нашего славного Среднего жуза, а владения его на Иргизе, рядом с Младшим жузом. Вот он и побеспокоился!.. Аблай глубоко задумался, опустив начавшую седеть голову. Это было привычно ему. Только заговоришь о деле, как сейчас же: "Твой жуз-мой жуз!.. Твой Иртыш - мой Жаик!" И в середине каждого жуза грызня, как у собак из-за кости. Разве и здесь не собрались они вместе только благодаря случаю?! Даже аульные псы прекращают грызню и объединяются при виде волка. А тут враг похлеще волка. Галден-Церен с шуршутским драконом на хвосте! Шум и взаимные обвинения вдруг затихли. Это вернулись ертоулы, еще неделю назад посланные на тот берег Иртыша. Они сказали, что в прибрежных джунгарских кочевьях еще не появилось воинов контайчи. Люди же говорят разное... Да, контайчи, как всегда, не дает застать себя врасплох. Вот и сейчас он не подвел свои тумены к какому-то определенному месту, откуда удар может быть нанесен только в одном направлении. Джунгарское войско продолжает находиться в глубине. Пользуясь необычайной выносливостью своих злых косматых коней, они могут неожиданно тронуться с места и в три-четыре дня оказаться на любом направлении - Туркестанском, Аральском или ударить здесь, через Иртыш, по аулам Среднего жуза. Имея объединенное войско трех жузов, можно было бы распределить его на трех направлениях и спокойно ожидать джунгар. Но разве сейчас времена легендарного Касым-хана, который мог в одну неделю выставить двухсоттысячное войско? Нет, заржавел и притупился заговоренный меч казахов, слишком долго рубили им по чему попало, а то и просто кололи дрова!.. На совете у Аблая было решено избрать местом сбора казахского ополчения район озера Теликоль, которое находится примерно на равном расстоянии от всех трех жузов. И хоть среди окружения Аблая понимали, что после гибели хана Абулхаира от руки Барак-султана войско Младшего жуза не придет сюда, но разве мало в Младшем жузе воинственных батыров, которые сразу же вольются в ополчение вместе со своими отрядами. Даже если присоединятся тархан Джаныбек и другие сардары Среднего жуза, входящие сейчас в состав Младшего жуза, то и это будет неплохо. Что же касается Старшего жуза, то там ждут не дождутся, как бы избавиться от ига джунгарского контайчи. О решении совета Аблай сразу же поставил в известность хана Абильмамбета, продолжающего, несмотря на болезнь, считаться главой Среднего жуза и находящегося сейчас в глубине степи, на берегах реки Сарысу. Сам же Аблай вместе со своими аулами двинулся к возвышенности Кокчетау, на берега озера Бурабай. Огромный караван растянулся на день пути. По бокам двигались бесчисленные султанские табуны знаменитых темно-серых, пегих и вороных лошадей, подобранных строго по масти. Богатство султана Аблая было известно не только в степи, но и далеко за ее пределами. Время было смутное, тревожное. Но никто не поверил бы в это, глядя на медленно бредущие по степи многочисленные отары овец с ягнятами, на мирно пасущихся во время перехода коров, на скачущих между караванами и горланящих во всю мощь детей. И только плотно сбившиеся в отряды, сверкающие железными латами и шлемами джигиты по краям каравана напоминали о войне. На три-четыре перехода вперед и назад, а также в обе стороны от пути каравана были высланы опытные ертоулы. Так и дошли до удобно расположенной между холмами зеленой долины, известной как "Поле Аблая". Здесь были разбиты юрты белые и черные, оставлено охранение, а сам Аблай со своим главным отрядом поскакал к Теликолю, на место общего сбора. Это была длинная и извилистая, почти в две тысячи верст дорога. Но Аблай не случайно избрал такой окольный путь. Дело в том, что на этом пути жили многочисленные племена и роды Среднего жуза, от которых в основном зависел успех ополчения и восстановления единого Казахского ханства, к чему с самого начала стремился Аблай. Кокчетау, Сандыктау, Атбасар, берега Ишима и Терсаккана, святые горы Улытау, берега Кара-Кенгира и Жезды, потом извилистая Сарысу, и от нее прямая дорога на Телеколь. Аулы родов аргын, кипчак, найман, таракты, уак, керей и многие другие составляют теперь, после десятилетнего джунгарского нашествия, большую часть населения всей страны казахов... "Аблай идет на контайчи!" Этот клич определил на много переходов его отряд, и с каждой верстой войско росло как снежный ком. Эти места не подчинялись контайчи, но что ни год подвергались жестоким набегам джунгарских нойонов. Теперь пришла пора рассчитаться за это, и, когда Аблай подходил к Теликолю, безбрежное людское море катилось вместе с ним. Не считая вспомогательных отрядов, у Аблая сейчас имелось свыше тридцати тысяч всадников - самая большая казахская армия, собранная после джунгарского нашествия. Самое значительное количество батыров оказалось в ставке при Теликоле. Особое значение имел приезд Джаныбектархана, означающий, что перед лицом общего врага подлинные воители забывают любые обиды. С ним примкнули к Аблаю достигшие "возраста пророков", то есть шестидесяти лет, самые знаменитые батыры из простонародья - канжигалиец Богембай и кара-керей Кабанбай с женой Гаухар, сопровождающей его во всех походах с тех пор, как она поклялась ему в верности в осажденном Туркестане. Кроме них здесь находились известные аргынские батыры Тайджигит, Басбулат, Джанатай, Олжабай, Малайсары, Оразымбет. Вскоре прискакал и престарелый Тайманбатыр.

И все же Аблай тревожился. До сих пор не появился здесь оставленный на самой границе Баян-батыр, который с другим батыром, Жапеком, побывавшем вместе с Аблаем в джунгарском плену, являлся главным советником и опорой султана, поставившего себе целью новое объединение страны казахов. Аблай тревожился не зря. Батыр Баян, потомок легендарного батыра из простонародья Саяна, осевшего в конце жизни в аулах рода уак, во всем походил на своего великого предка - сподвижника ханаобъединителя Джаныбека. Как только нависали вражеские тучи над степью, Баян-батыр первым седлал боевого коня. Впрочем, и время было такое, что его и не приходилось держать расседланным. И вот сейчас этого батыра все не было и не было... Батыру Баяну было теперь около сорока лет - самый боевой и зрелый возраст для воина. Громадный, светловолосый и светлоглазый, с густыми жесткими усами на открытом лице, он мог одним ударом палицы буквально вогнать в землю обычного человека. При этом он имел широкую и добрую душу, несвойственную батырам в то жестокое время. И солнцем этой души был его младший брат Ноян - единственный, кто остался в живых из его многочисленной родни после джунгарского нашествия. Пятнадцатилетний Ноян еще не участвовал в боях с джунгарами, но уже не раз поплевывал на руки, примеряясь к батырской палице. Словно из пламени был создан этот подросток. Пылкий и гордый, ночами грезил он о битвах, пугая этим старшего брата. "Настанет и твой черед, - говорил Баян-батыр. - Учись владеть оружием и собой. Но помни, что только с горя берется человек за дубину. Для другого Бог создал людей!" Прошлым летом полутысячный отряд Баян-батыра в отместку за набег совершил ответное нападение на джунгарские аулы за рекой Или. В жестокой схватке с джунгарами, обороняющими свои семьи и добро, погибло больше половины казахских джигитов, а оставшиеся в живых укрылись в густых прибрежных плавнях. И вдруг они увидели, что джунгарские аулы по всему побережью снимаются с мест и беспорядочно уходят на восток, в свою пустыню. Потом они узнали, что один из раненых и взятых в плен джигитов из их отряда сказал джунгарам, что на их аулы напали только ертоулы, а вот-вот подойдет основное казахское войско. Воспрянувшие духом при виде непонятного еще для них бегства джунгар джигиты Баян-батыра неожиданно навалилась на последний джунгарский аул. Вмиг были перерезаны застигнутые врасплох багадуры и их джигиты. Уцелевшие бросились на конях и верблюдах в разбухшую от половодья реку, но мало кто достиг другого берега. В джунгарском ауле, который был не слишком богатым, захватили лишь немного скота и женщин. Баян-батыр с потемневшим лицом осматривал трофей и думал о несправедливости войны. Не эти несчастные люди, чьи жалкие пожитки валялись на земле, затеяли нашествие на страну казахов. Но расплачиваются полной мерой они, а контайчи и его кровавые нойоны спят себе сейчас на шелковых подушках вдали от карающих мечей! И вдруг батыр Баян остановился, и глаза его расширились от изумления. - Это, наверно, гурия, а не человек! - сказал он почему-то шепотом своему другу Жапек-батыру. Да, она была похожа на соболя среди зайцев, эта девушка, среди других джунгарских пленниц. - Кто она? - спросил Баян-батыр. - Она дочь того самого Хорен-багадура, который вчера отправил к предкам нашего Джанатай-батыра и которого ты сегодня ударом своей палицы послал вдогонку за его жертвой! - ответили ему джигиты. Держа в поводу своего коня по имени Тулпар-кок, батыр Баян подошел к девушке. - Как твое имя, серна? - Меня так и зовут - Куралай! - ответила она, удивившись, откуда красивый казахский батыр знает ее имя. - Значит, я угадал твое имя! - задумчиво сказал батыр. - Выходит, что это судьба... Глаза у Куралай, что и означало "Серна", были большие, бездонные. По таким приметам и даются старыми бабками имена среди кочевников. А лицо у девушки было матовое, чистое, и едва заметная бледность только подчеркивала чудную его красоту. Черные как смоль волосы почти достигали земли, захлестывая по дороге тонкую, словно у осы-иголки, талию. Какая-то искорка вспыхнула в девичьих глазах в ответ на прямой взгляд батыра. Что это: встречное чувство или ненависть? Но он уже не владел собой. Вытянув правую руку с плетью, батыр Баян крикнул на всю степь: - Эта девушка - моя добыча! От удивления все замолкли, потому что никогда перед этим не участвовал Баян-батыр в дележе пленниц и всегда уезжал, когда он начинался. - Пусть будет так! - сказал Жапек-батыр, пожимая плечами, и крикнул своим джигитам: - Эй, вы, как зеницу собственного глаза берегите эту серну, чтобы ненароком не склевал ее какой-нибудь коршун. Она добыча самого Баяна... Слышите!.. - Слышим! - ответили как всегда взволнованные дележом женщин джигиты. И Куралай все слышала. Накануне она своими глазами видела, как этот батыр с чистыми глазами вонзил ее отцу Хоренбагадуру огромное копье в бок, и слышала его победный, ликующий рев. Теперь он тем же ликующим голосом воскликнул: "Эта девушка - моя добыча!" - и она встрепенулась, как птенец в силке. Неужели совершит она этот смертный грех - достанется в утешение убийце собственного отца! По-джунгарски сложив руки на животе, девушка прошептала: "Клянусь не быть твоей добычей, светлоглазый убийца!.. Клянусь отомстить тебе, молоком матери клянусь!" И люди стали свидетелями исполнения этой девичьей клятвы... Как в огне горел батыр Баян, всю дорогу оглядываясь в сторону каравана, где находилась Куралай-слу. Он даже позабыл о трехстах джигитах, погибших во время этого набега. Но брови у его товарищей были нахмурены. А Куралай оставалась спокойной. Больше того, она отвечала на шутки охранявших ее джигитов. От них и узнала она о том, что никого нет у батыра Баяна, кроме младшего брата Нояна, в котором тот души не чает. Страшная мысль заползла ей в голову и не давала покоя. Ночами, на привалах, ей снился хрипящий в предсмертной агонии отец... Еще издали послышались вопли и плач родственников погибших джигитов. Их по обычаю предупреждали о гибели мужей и сыновей поскакавшие вперед вестники несчастья. Другие люди поздравляли батыра Баяна с удачным походом и трофеями. Распустив постепенно свой отряд, Баян-батыр с двадцатью всадниками направился наконец в свой аул, находившийся тогда на берегу реки Убаган. - О коке, как хорошо, что ты вернулся живым и невредимым! - О единственный мой, здоров ли ты?! Этими словами обменялись, как всегда, при встрече братья: Баян и подросток Ноян. Пленница Куралай внимательно смотрела на них из-под своего покрывала. И вскочивший на коня Ноян встретился вдруг с этим ярким, обжигающим взглядом больших раскосых девичьих глаз. Он почувствовал какую-то слабость и чуть не свалился с коня. - Что это с тобой? - удивился Баян-батыр. - Это... это кто там, на верблюде? - спросил Ноян, указывая пальцем на Куралай. И взрослый батыр непонятно почему смутился и не мог сказать, что это его будущая, третья по счету, жена. - Да так, невольница... А Куралай тоже вдруг почувствовала, что не в силах оторвать глаз от статного, красивого, не по летам развитого юноши, похожего на убийцу ее отца и вместе с тем такого милого. Сердце ее заколотилось. Глаза их встретились, и тут же оба - юноша и девушка - покраснели. Сами еще не понимая этого, они в душе знали, что созданы друг для друга. Ноян вдруг вскинул голову: - Коке, сделай мне подарок! Словно острый нож вошел в грудь Баян-батыра. Он знал уже, о чем попросит его единственный брат, и не ошибся. У него не хватило решимости дать прямой ответ. - О мой дорогой брат, зеница моего ока, тебе еще рановато получать такие подарки, - сказал Баян-батыр. - Вот вырастешь, тогда я тебе райскую гурию подарю!.. - Не хочу гурии! - твердо сказал Ноян, не отрывая взгляда от джунгарки. - Дай мне эту пленницу!.. И тут послышался ласковый, нежный голос самой девушки: - О кокежан!.. разрешите мне назвать вас так, потому что я лишилась отца... Уступите своему брату меня. Я вас тоже прошу об этом! Она говорила неправильно, с сильным джунгарским акцентом, и еще милее был поэтому ее голос. Ноян невольно подъехал к ней поближе, потянулся рукой к покрывалу. Баян-батыр стиснул зубы. - Ладно, потом разберемся! - пробормотал он и огрел плетью коня. Тулпар-кок заржал и рванулся с места в галоп, увлекая за собой других коней, в том числе и коня юноши. Но Ноян уже не мог жить без Куралай. День и ночь проводил он возле юрты для пленниц. Теплыми осенними вечерами выходила она к нему, но не разрешала прикасаться к себе. Она любила и страдала, но перед глазами у нее все время стояла страшная картина гибели отца. Потом она видела мать, которая билась на прибрежном песке, протягивала к ней руки и кричала: "Дочь моя, не дай коснуться себя ни одному мужчине, пока не встретишь меня и я по обычаю не поцелую тебя в лоб!" И еще Куралай в особенно темные ночи повторяла шепотом данную ею страшную клятву... А батыр Баян горел на медленном огне. Он видел вспыхнувшую любовь своего брата к пленнице, но и с собой ничего не мог поделать. Отречься от любви к Куралай было равноценно тому, чтобы перековать булатный клинок и затем вторично закалить его на огне. Такая уж была у батыра натура. Одно только могло помочь ему: смерть и рождение уже новым человеком. И все же безмерно широким было сердце батыра Баяна, и он разрешил своему брату Нояну жениться на Куралай...

***
Просты, чисты и бесхитростны отношения юноши и девушки у кочевниковказахов. Летними теплыми и осенними сухими вечерами ставятся на краю аула алтыбаканы, то есть сооруженные из крепких жердей качели. Там и встречаются обычно влюбленные. А Куралай, как и многие другие пленницы, еще не отданные замуж, пользовалась по древней степной традиции всеми правилами аульных девушек. Здесь, у качелей, и сказал трепещущий от радости Ноян своей возлюбленной об ожидающем их счастье. Но не радость, а слезы увидел он в ее глазах. Да, она в эту минуту ясно вспомнила свою клятву о том, что заставит Баянбатыра не заплакать, а завыть от скорби, как выли в ту страшную ночь теряющие детей матери-джунгарки. А Ноян уже обнимал ее и вел в темень, туда, где шелестели кусты и слышался счастливый смех влюбленных... Там, на густой луговой траве, когда все вокруг кажется как будто во сне, обезумевший от любви юноша Ноян дал ей клятву... Страшную клятву! - Что же я должен сделать? - спросил у нее Ноян. - Мать обязана перед этим поцеловать меня в лоб, иначе не будет мне счастья! - твердо сказала Куралай. - Если она жива, то получим ее разрешения. Если мертва от горя и скорби, положим на ее могилу красные цветы... И Ноян восхищенный цельностью и силой ее чувств, дал согласие исполнить ее просьбу. Он и не подумал о том, что покинуть родину и бежать с пленницей в стан лютого врага является таким проступком, который никогда не прощается. Словно молодой орел, он смотрел на мир с высоты, не ведая хлябей и болот... - С появлением в небе Северной звезды жди меня здесь! - сказал юноша своей возлюбленной. И он выполнил свое обещание. Как только яркая Полярная звезда показалась над окоемом ночной степи, Ноян подъехал к ожидающей его Куралай на лучшем темно-рыжем аргамаке, ведя такого же в поводу. Кони эти были родными братьями прославленного в песнях Тулпар-кока. - Дай нам, Аллах, удачную дорогу! - прошептал он и тронул коней. Высокая трава заглушала их удаляющийся топот... О том, что Ноян, брат самого батыра Баяна, увел ночью двух аргамаков, узнали лишь после полудня, когда табунщики пригнали коней на водопой. Исчезли из сарая и две пары серебряных уздечек, специально заказанных батыром для этих коней. А охотник с беркутом на плече рассказал, что видел далеко в степи двух всадников на темно-рыжих конях, скачущих во весь опор в сторону заилийских джунгарских кочевий. Теперь уже никто не сомневался в содеянном и аксакалы решились сообщить об всем самому батыру. Ер-кочке, Ер-Косай, батыр Баян, вы вознесли до небес воинственный дух и славу нашего рода уак! - обратились они к нему, войдя в его юрту. - Эту славу твой брат, мальчик Ноян, сбросил с небес на землю. Твое это дело, славный батыр, ты его сам и решай!.. Уверенный в том, что от одного взгляда прекрасной джунгарки сам ангел божий потеряет свою невинность, батыр не стал ни о чем спрашивать. Тысячи чертей рвали и терзали его душу: горечь потери единственного брата, которого он любил больше жизни, ревность, стыд и позор перед людьми, неистовый гнев и досада. Он уже ощущал на себе соболезнующие взгляды друзей, чуял радость многочисленных врагов. Не надев даже воинских доспехов, батыр Баян снял со стены юрты березовый лук и вложил в колчан две стрелы с закаленными на огне наконечниками. Потом он застегнул свой широкий пояс, вышел из юрты и молча сел на с Тулпар-кока. Весь аул провожал его взглядами, пока не скрылся он за волнистым горизонтом... Да, никто не задержал его, никто не крикнул ему: "Остановись, батыр!" Долго ровным стремительным галопом мчался поджарый и сильный Тулпар-кок. Мчался он одни сутки, вторые... Когда на второй день солнце начало склоняться к западу, увидел Баян-батыр впереди две черные точки. Он знал, кто это, и нисколько не увеличил бег своего коня. Как бы ни были быстроноги оба темно-рыжих скакуна, на которых уходили Ноян и Куралай, их еще не тренировали для долгого бега, а кроме того, они давно не были под седлом и нагуляли лишний жир на сочных пастбищах Убагана... Беглецы тоже узнали догоняющего их всадника и поняли, что он в нечеловеческом гневе. - Быстрее... Быстрее! - шептала Куралай, и они все подстегивали и подстегивали уставших коней. Солнце еще висело над горизонтом, когда впереди показалось урочище ЖолдыОзек. Это было несчастливое, обойденное Богом место, представляющее собой лишь голый бесплодный солончак, окаймленный жесткими кустами таволги, курая и баялыша. Вот почему жырау Асан-Кайгы - Асан-Горемыка назвал его не Жолды-Озек, а Канды-Озек, что означает "Кровавая лощина". Полный суеверного страха род атыгай, которому принадлежало это урочище, никогда не выезжал сюда на джайляу. Заметив впереди Кровавую лощину, Ноян понял, что обречен на смерть. Резко дернул он поводья своего коня и повернул его к брату. - Нет, не задерживайся! - крикнул он начавшей придерживать своего коня джунгарке. - Спасайся, а я встречу свою судьбу, как подобает батыру!.. Потом он соскочил с коня, безоружный, пошел навстречу своему брату. - Прости меня, коке! - Он протянул вперед обе руки, и улыбка появилась на его пухлых детских губах.

***
Гулко, протяжно запела стрела, выпущенная из бухарского лука. Ломая ребра, вонзился каленый наконечник в горячее сердце Нояна. - О кокежан, что вы сделали!.. С криком смертельно раненной птицы подлетела и бросилась к падающему на землю юноше Куралай. Выпрямившись на стременах, посмотрел на нее батыр кровавыми глазами и выпустил вторую стрелу. С насквозь пробитым сердцем упала девушка рядом с любимым. И тогда, сделав полный круг на коне возле мертвых, пал на землю сам Баянбатыр. С глухим рыданием повалился он на тело своего единственного брата, и содрогался весь, и выл, как волчица, потерявшая детенышей. "О, горе мне, горе!" - ревел он, ударяя себя кулаками по голове. И вдруг застыл, потрясенный. Яркими, живыми глазами смотрела на его муки джунгарка Куралай. В грозной улыбке приоткрылся пунцовый рот, и радость удовлетворенной мести светилась на ее остывшем лице. В первый раз за всю свою жизнь в ужасе закрыл свои глаза батыр. Может быть, все это показалось ему, сломанному великой скорбью. Потому что, услышав тихий стон, батыр открыл глаза, и она улыбнулась ему печально, без всякого гнева... - О коке, похороните нас вместе с Нояном, не кладите земли между нами!.. Сказав это, она закрыла свои прекрасные раскосые глаза, словно бы спешила опередить заходящее солнце. Всю ночь недвижно просидел батыр Баян над двумя трупами, а как только показалось солнце, принялся рыть кинжалом горько-соленую землю Кровавой лощины. Просторной и глубокой была могила влюбленных. Он положил их вместе и ни одной горсточки земли не проронил между ними... После смерти влюбленных Баян-батыр три дня был в Кровавой лощине. Почерневший, заросший, угрюмый, вернулся он в аул и сразу же приказал седлать боевых коней. Этим и объяснялась его задержка.
***
У Теликоля все обрадовались его приезду, но были удивлены его потемневшим лицом. Говорили, что он болен, но никто ничего толком так и не узнал. Баян-батыр приказал своим джигитам не упоминать о случившемся, и, глубоко уважая своего предводителя, они сдержали слово. Лишь наедине Баян-батыр покаялся в содеянном Аблаю. - Я не знаю, почему я так поступил... - сказал он и опустил голову. - Может быть, это была и месть отвергнутого мужчины. Так или иначе: вот моя голова, рубите ее! - Мы бы сделали это, если бы ты поступил иначе. Твои переживания пусть остаются при тебе, но переход казахского юноши на сторону врага всегда карался у нас смертью.
***
И приговор в таких случаях выносили и приводили в исполнение самые близкие родственники. Если они отказывались это сделать, то сами карались смертью. Это древнее правило, и не теперь нам отказываться от него!... Голос Аблая звучал глухо и гневно. Он смотрел куда-то вдаль, поверх головы батыра, и тому стало почему-то спокойней. - Да, мой султан, вы говорите правду... - сказал он. - Но у меня в груди остается незаживающая рана. Вылечить ее можно только кровью: чужой или... или своей! - Что же, тебе уже завтра представится эта возможность! - спокойно ответил Аблай. В тот же день, посоветовавшись с прибывшим сюда ханом Абильмамбетом и не дожидаясь подхода войск Младшего жуза под начальством хана Нуралы, Аблай, получивший от ертоулов необходимые сведения о нынешнем расположении туменов Галден-Церена, двинул свою конницу на Туркестан и захваченные джунгарами присырдарьинские кочевья. Это произошло в начале второго месяца желтоксан, и войско Аблая насчитывало свыше сорока тысяч всадников. Это был первый большой наступательный поход казахского войска со "времени великого бедствия". Казахское войско было, как диктовалось военно-кочевой тактикой того времени, разбито на три традиционные части, которые двигались в трех направлениях. Первой частью войска руководил опытнейший батыр и военачальник канжигалиец Богембай, о котором так пел знаменитый жырау Умбетай:

Ой, мои милые горы и долины: Баянаул, Кзылтау и Абралы, Козы-Манрак, Кой-Манрак и Чингизтау, Сколько сновало меж вами джунгарских разбойников!.. А ты, Богембай, как достойный учитель, указал им на прежнее место, По ту сторону Черного Иртыша, где издавна они обитали. Ты прогнал их обратно за реку, за Алтайские горы, Лагерь для храбрых и верных разбил ты на Ак-Шауле. Услышав твой клич, как птицы, слетелись туда джигиты, И с ними вы били и били джунгарских нойонов... О, Кабанбай и Богембай, великие батыры!.. Аргыны и найманы поют вам славу За то, что вернули им древние земли и пастбища!..
Сейчас Богембай-батыр во главе десяти тысяч всадников стремительно двигался к Созаку, откуда контайчи Галден-Церен намеревался выступить на Улытау, древний политический центр Казахской степи. С этим войском, как и положено было издревле, ехал специальный "историк" - жырау Умбетай. Второй частью войска командовал знаменитый Джаныбек-тархан, и двигалось оно в низовья Сейхундарьи. В отрядах, которые вел первый казахский тархан, помимо джигитов из Среднего жуза, находились многие батыры и джигиты из родов шекты, табын, тама и адай, относящихся к Младшему жузу. Они горели желанием освободить от захватчиков принадлежавшие им земли на Сейхундарье. Певцом - "историком" в этом войске был известный Татикара-жырау из племени калмак. Третьим, главным войском руководил сам Аблай. Оно направлялось через Шиели и Жана-Курган непосредственно к Туркестану. В нем состояли в качестве военачальников знаменитые батыры того времени - Баян, Малайсары, Жапек и догнавший войско уже на марше Кабанбай-батыр. Теперь уже не жена - знаменитая воительница Гаухар сопровождала старого батыра, а всем похожая на мать его юная дочь - красавица Назым. Бухар-жырау, которому уже перевалило за шестьдесят и у которого не было боевого коня, не смог участвовать в этом знаменитом походе и остался жить в ауле своего друга - батыра Баяна. Вместо него Аблай взял с собой в качестве "историка" семнадцатилетнего Котеш-акына, того самого, который нынешнем летом смело обвинил его в преднамеренном убийстве Ботахана. Словно вешние потоки, ринулись по трем низинам казахские отряды, затопляя степь. Хоть и превосходили они количеством джунгарские тумены, но дисциплина, вооружение и подготовка их были намного ниже. Народное ополчение это было, где с опытным воином ехал в одном строю обычный пастух или табунщик. Поэтому Аблай с самого начала избегал общего столкновения главных сил. Джунгарских нойонов следовало распылить и уничтожить поодиночке. И казахское войско было разделено на три части тоже для того, чтобы раздробить силы джунгар... Но хитрый контайчи, сам кочевник и всю жизнь воевавший с кочевникамиказахами, быстро разгадал замысел Аблая. Он сразу понял, что войско Богембай-батыра, идущее к Созаку, и войско Джаныбекбатыра, устремившееся в низовья Сейхундарьи, - только отвлекающие силы. Главная опасность для джунгар - это войско, которое под главенством Аблая идет к Туркестану. То же самое думали и джунгарские ертоулы, все время маячившие у горизонта при каждом казахском войске. Церен-Доржи, ставший к этому времени правителем Джунгарии, послал в Созак и Казалинск только вспомогательные отряды, а сам с пятнадцатью тысячами отборных воинов устремился навстречу Аблаю. Подоспев раньше неторопко двигавшихся казахов, он занял урочище Жана-Курган. В центре была поставлена спешившаяся часть войска с пятнадцатью пушками и китайскими мушкетами. Легкие пушки были установлены на горбах гигантских верблюдов и в любую минуту могли быть передвинуты в нужную сторону. Несмотря на то что животные были "обстрелянными", им в уши заложили ватные пыжи. При стрельбе верблюдов укладывали на живот и, словно корабли на якорях, крепили с трех сторон веревками и колышками. На флангах, как обычно, Церен-Доржи расставил грозную джунгарскую кавалерию. Узнав накануне, что Церен-Доржи стал джунгарским контайчи вместо ГалденЦерена и что именно его войско преградило дорогу на Туркестан, Аблай рассвирепел. Именно этот нойон из джунгарского рода чорас был всегда самым ярым его врагом. Когда-то он требовал казни попавшего в плен молодого Аблая, а совсем недавно настаивал, чтобы главный удар джунгарские тумены нанесли по казахам от Иртыша, то есть прямо по владениям Аблая и всего Среднего жуза. Тот же Церен-Доржи скрывал у себя бежавшего после убийства Абулхаира султана Барака, которого по положению должен был судить совет казахских биев. А позже этот же Церен-Доржи приказал отравить Барак-султана, несмотря на то что был женат на его сестре. Правда, со смертью Барак-султана Аблай становился безраздельным хозяином Среднего жуза, но ненависть его к коварному человеку от этого не уменьшалась. Теперь этот воинственный нойон стал главным джунгарским контайчи и закрывает ему дорогу к объединению страны и к славе! И здесь, по традиции, Аблай разместил свое войско тремя колоннами. Взятие крепости Жана-Курган он поручил батыру Кабанбаю, который имел опыт штурма городов и в отряде которого было полтысячи лучших казахских лучников. Сарымбетбатыр командовал правым крылом, Баян-батыр - левым. Впереди крыльев было выставлено по три тысячи всадников, а за ними под началом Орызымбет-батыра и Малайсары-батыра встали вспомогательные отряды с копьями, дубинами и русскими фитильными ружьями. Сам Аблай со своим семнадцатилетним сыном Жанаем занял позицию в центре, позади воинов Кабанбая. При Аблае находился тысячный отборный отряд его личных воиновтуленгутов.

Сражение началось рано утром в среду. Равнина перед урочищем вся просматривалась, во все стороны давно уже были высланы разведчики - ертоулы с обеих сторон, так что ожидать каких-либо хитростей не приходилось. Все решали отвага и мужество сражающихся. В одну и ту же минуту последовала команда обоих военачальников и ударили пушки и пищали, завизжали стрелы, застучали барабаны. Десятки тысяч всадников, выхватив острые мечи и сабли - алдаспаны, ринулись навстречу друг другу. Взрытая тысячами острых лошадиных копыт красноватая пыль пустыни тяжело поднялась к небу заволокла солнце... Это был раскаленный, пахнущий человеческой кровью самый настоящий ад. Дикое конское ржание перемешивалось с воплями раненых и растоптанных людей, рыканьем озверевших батыров и багадуров, гиканьем джигитов, хрустом костей и железным скрежетом. Когда где-нибудь войско поддавалось и начинало отступать, военачальники с той и с другой стороны немедленно посылали туда три-четыре сотни свежих всадников. День уже подходил к концу, а смертоубийство не прекращалось ни на миг. Аблай решился на последнее. Весь день он просидел на коне, вглядываясь в красную мглу и прислушиваясь к шуму битвы. Каждую минуту к нему подлетали гонцы и докладывали, что творится на тридцативерстном поле боя. И вот к концу дня Аблай вдруг расправил плечи, приподнялся на стременах и сделал знак рукой. - Аттан!.. Вперед!... Словно каменная лавина в горах, ринулся вперед тысячный отряд туленгутов. Впереди на ахалтекинских аргамаках неслись молодые батыры личной охраны султана - Сагимбай и Канай. Будто саблей, рассекли они джунгарский передний край и вынеслись прямо к холму, на котором стоял шатер с хвостатым знаменем контайчи. Но опять ударили джунгарские пушки и ружья, пробив широкую брешь в линии нападающих. Завертелись на месте кони, повалились с седел на песок люди. А задние всадники продолжали давить на передних, создавая еще большую неразбериху. Джунгарские пушкари в это время заряжали свои пушки раскаленными докрасна ядрами. Еще минута-две, и новый огненный смерч завертится среди казахской конницы. За шатром контайчи подкатывали рукава до локтей и горячили коней приготовившиеся к преследованию бегущих телохранители Церен-Доржи... - Неужели не найдется в нашем войске батыра, который бы не испугался грома пушек! - воскликнул Аблай, привстав на стременах. Сын его Жанай схватил вдруг султанский родовой бунчук и рванулся вперед: - Аблай!.. Аблай!.. Но конь вынес его куда-то в сторону от холма, на котором находился контайчи со своими советниками. Помчавшаяся за ним сотня лихих молодых джигитов невольно замедлила ход в кустах джингила. Но не успел семнадцатилетний Жанайсултан выбраться оттуда, как с другой стороны на поле боя перед шатром контайчи вынеслась маленькая хрупкая девушка на громадном вороном коне без седла с одной только нагайкой в руке. - Кабанбай!.. Кабанбай!.. И все сразу узнали ее - красавицу Назым, дочь батыра Кабанбая и знаменитой воительницы Гаухар. - Аблай!.. Кабанбай!.. Это присоединились к ней выпутавшиеся наконец из колючего кустарника молодые джигиты во главе с Жанай-султаном. Они оказались вместе, конь к коню, перед страшными пушками на холме, - девушка и юноша. Именно эта их отчаянность так подействовала на казахское войско, что в один миг даже раненые поднялись с земли и схватились за оружие. - Аблай!.. Кабанбай!.. - Уррах!.. В едином страшном порыве устремились вперед батыры и джигиты всех родов, племен и жузов: - Аблай! - Атыгай! - Акжол! - Каракипчак Кобланды!.. Уррах!.. - Кабанбай!.. Аблай!.. - Аблай! Аблай! Аблай! Сам султан Аблай с отрядом закованных в латы батыров устремился в атаку, и прислужники на холме стали быстро сворачивать походный шатер контайчи. Дрогнуло и поплыло к заходящему солнцу хвостатое джунгарское знамя с черным шуршутским драконом на желтом шелке...

***
Больше половины джунгарского войска было уничтожено в этом кровопролитном сражении. Два месяца продолжалась эта война, и впервые со "времени великого бедствия" джунгарские тумены терпели поражение за поражением. Аблай освободил крепость и урочище Жана-Курган, являющиеся ключом к Туркестану, и медленно продвигался к древней казахской столице, сметая на пути джунгарские заслоны. Разъезды батыра Баяна появились уже на берегах Таласа, предвещая скорое освобождение от джунгарского ярма родам и племенам Большого жуза, а также киргизским кочевьям. Богембай-батыр между тем взял Созак и Сайрам. А Джаныбек-тархан гнал джунгарских завоевателей с казахских и каракалпакских земель в Приаралье, контайчи Церен-Доржи запросил мира... И Аблай пошел на этот мир. Утомленное, потерявшее более половины своего состава, войско нуждалось в отдыхе. К тому же это было ополчение, и у каждого джигита в далекой Сары-Арке были свои хозяйственные дела. Отбросив джунгар и устранив угрозу нового нашествия, люди думали теперь о том, как прокормить себя и семью в наступающую зиму. Целый месяц находились в ставке Аблая семь доверенных послов контайчи Церен-Доржи. После долгих переговоров они от имени контайчи согласились передать хану Среднего жуза Абильмамбету уже освобожденные казахские города Созак, Сайрам, Манкент и Чимкент, а в течение зимы обсудить вопрос о полном возвращении казахам Туркестанского вилайета с крепостью Туркестан и пригородами. Возвращались также огромные территории по рекам Сейхундарье и Таласу, а на оставшейся под управлением контайчи казахской земле значительно понижались поборы и налоги с местного населения. Еще только год назад контайчи бы зло рассмеялся, если бы казахские вожди предложили ему такие условия... - Война в этом году закончена! - многозначительно сказал Аблай, распуская по домам ополчение. Сам он в сопровождении доверенных людей и видных батыров направился в Созак, где находилась пока ставка хана Абильмамбета. Там в честь успешного окончания войны был устроен, как водится, грандиозный пир. Но в самый разгар его на радостного Аблая, словно гром среди ясного неба, обрушилась страшная весть. Расталкивая стражу, в зал дворца созакского хакима, где проходил пир, ворвался молодой Котеш-жырау. Сев в стороне, он заиграл на своей домбре заунывную, хватающую за сердце мелодию. - Почему столь жалобна твоя музыка, мой жырау? - спросил Аблай, неожиданно побледнев. - Здоров ли мой сын Жанай? Юный Котеш наклонился к домбре, словно прислушиваясь к ее голосу, и запел:
Кто обрадуется в степи закату ясного солнца? Кто обрадуется среди людей убийству белого лебедя?.. Закатился, как ясное солнце, пал на землю, как раненый лебедь Твой сын Жанай, сраженный джунгарской стрелой!..
В наступившей тишине слышно было, как плачет жырау, который дружил со своим одногодком - Жанаем. За спиной его украдкой утирал слезы великий правдолюбец Олжабай-батыр, воспитавший султана Жаная... Праздник не удался, и султан Аблай, безмерно любивший убитого из засады сына Жаная, от горя заболел. Словно обвиняя Олжабай-батыра в том, что тот не уберег сына, султан не предложил ему остаться. Из далекой Сары-Арки приехал сам Казыбек-бий, по прозвищу Гусиный Голос. Из Старшего жуза, многие роды которого были благодарны Аблаю за освобождение от джунгар, приехал Толе-бий, а из Младшего жуза - Бала-бий. Приезд трех столь значительных людей из всех жузов для передачи соболезнования обычному султану по поводу гибели сына означал негласное признание его всеобщем вождем в этой войне. Верный себе, Аблай, при понятной горечи от потери сына-любимца, не преминул использовать и это событие в интересах своего пути к ханскому трону. Именно об этом сказал прямо в глаза ему в своей песне известивший султана о принятом решении Татикары-жырау.

Долго совещались между собой Люди трех жузов, Пока не пришли к согласию О том, что быть тебе ханом! Но слишком долга и глубока твоя грусть. Неужто всех наших погибших сыновей Променял ты на одного своего, мой хан? Да отрубите тогда хвост коня, связывающий нас с ними!.. Садитесь на пятнистых коней И дотла разорите такого хана-себялюбца!..
- Да, ты прав, мудрый жырау! - только и сказал Аблай. А на следующее утро к нему неслышно вошел юный Котеш-жырау, присел на корточки, тронул струны домбры. И не запел, а вдруг заплакал. - Что с тобой, мой смелый жырау?! - всполошился Аблай. - Олжабай-батыр... умер... И Котеш-жырау рассказал, как это произошло... Они ехали вдвоем по ночной степи и вдруг услышали песню. Хорошая эта была песня, но не казахская, а джунгарская. Тем не менее Олжабай-батыр тут же повернул коня к виднеющемуся костру. - Это джунгары! - шепнул ему Котеш-жырау. - Ничего, уже ведь мир... - ответил батыр. - И они поют хорошую песню!.. В тот же миг прилетевшая из тьмы стрела пробила горло Олжабай-батыра. Кони взвились на дыбы и унесли их от певших во тьме джунгар. Взявшись рукой за торчащую в горле стрелу, Олжабай-батыр хрипло сказал: - Ничего, мой жырау, говорят, что в седьмом поколении мы повторяемся... Может быть, повторится и моя любовь к песне!... С этими словами он вырвал из горла черную стрелу, и кровь брызнула фонтаном на коня, на землю, на кусты вокруг, с ног до головы забрызгала Котеша-жырау... Только теперь султан Аблай посмотрел на Котеша и увидел, что юный правдолюбец-жырау весь забрызган яркой кровью. - Да, он любил песни! - сказал Аблай. Потом султан Аблай встал с постели и велел подать ему латы и оружие...
***
А через семь поколений в роде каржас родился мальчик, которому по свято хранимой традиции дали имя предка-батыра, больше всего на свете любившего песни. И мальчик этот стал поэтом...
II
В 1745 году умер контайчи Галден-Церен. Но еще за два года до его смерти правителем Джунгарии стал его средний сын Церен-Доржи. При нем усилилась та кровавая борьба за власть, которая всегда была свойственна этой стране. В конце 1753 года, убив своего брата Церен-Доржи, великим контайчи стал Лама-Доржи, которого тут же ухватил за горло его племянник Амурсана. Аблай быстро использовал ситуацию в своих интересах. То он помогал родившемуся от казашки Амурсане, то принимал сторону Лама-Доржи. В результате этих междоусобиц и казахских походов Джунгария истекала кровью. В конце концов, пользуясь поддержкой чиновников нового малолетнего маньчжуро-китайского императора, великим контайчи стал Амурсана. Но дни Джунгарии были сочтены. В Поднебесной Срединной империи сменилась династия, но политика осталась все той же. Только что завоевавшие Китай и утвердившие на троне свою династию Цинь маньчжурские феодалы, объединившиеся с самыми реакционными китайскими деятелями, как бы вдохнули новые силы в древнюю захватническую политику Китайской империи. На протяжении более чем века планомерно теснившая джунгарские племена и натравливавшая их на казахов китайская и затем маньчжуро-китайская правящая верхушка решила, что пришла пора действии. Казахи и джунгары, по ее представлениям, достаточно обескровили друг друга. Пришла пора убирать с арены "раненых тигров". Это следовало сделать поскорее, пока занятая своими внутренними неурядицами Россия не могла еще в полную силу вмешаться в центральноазиатские дела... Воспользовавшись как предлогом очередным столкновением джунгарских племен с непрерывно теснившими их китайскими войсками, огромные маньчжуро-китайские армии под командованием генералов Фу Де и Чжао Хоя вторглись в Джунгарию. Это не была обычная война. За два месяца полчища захватчиков, многократно превосходящие в численности разрозненные джунгарские отряды, по существу уничтожили целый большой народ и государство. Джунгары специальным приказом были объявлены вне закона, и автоматически уничтожался всякий человек, будь то древний старик или только что родившийся младенец. Свыше миллиона человек было безжалостно истреблено в результате этого страшного похода. Остатки джунгар бежали к своим недавним врагам, в Казахскую степь... Контайчи Амурсана бежал под защиту Аблая. Здесь его приютили родственники матери-казашки, которых лишь вчера он намеревался разорить и ограбить. Аблай выделил ему скот, поставил юрту и назначил правителем небольшого улуса, в который объединились уцелевшие от китайского разгрома джунгары-торгауты. Вскоре он умер от оспы, которая вместе с китайскими отрядами пришла в Казахскую степь. Джунгария перестала существовать. Долгие месяцы еще кружились над бывшими кочевьями по ту сторону гор тучи черного воронья да ветер приносил с востока едкий запах мертвечины. И притихли вожди и бии казахских родов и племен, прекратили на время свои усобицы, понимая, какая беда грозит с востока. Если раньше между Китаем и казахскими ханствами находились джунгарские кочевья, то теперь жаркое дыхание кровавого дракона достигло уже казахских земель...

***
В третий раз беспорядочно бежали через перевал Алтын-Эмель обезумевшие солдаты знаменитого маньчжурского военачальника Фу Де. Это были пехотинцы, опытные и хорошо вооруженные. Но когда на камнях ущелья спешивалась быстрая конница Аблая и крепкие джигиты выставляли перед собой длинные закаленные пики, китайские солдаты были бессильны что-либо сделать. А пока они возились у перегородившей ущелье живой стены, пробравшиеся через головокружительные пропасти казахи-горцы, которые издавна охотились тут с учеными орлами и соколами, сбрасывали на головы шуршутов целые гранитные скалы. Да, уже не джунгарские нойоны, а регулярные императорские войска вошли в пределы древней страны казахов. Поднебесная империя всегда считала себя центром мира, и поэтому для ее войска не существовало границ. Просто Сын Неба - император - послал своих послушных слуг на свою окраину наказать каких-то строптивых дикарей-кочевников. Когда в третий раз побежали шуршуты, Аблай уже не очень радовался. Так было уже два раза, и оба раза новые китайские полчища однообразными серыми колоннами выплывали из ущелья, будто и не было никакого побоища. Это было похоже на муравейник в Сары-Арке: сколько ни топчи ногами, все новые и новые муравьи вылезают на поверхность. Где взять огонь и воду на бесчисленный шуршутский муравейник? А батыр Дербилай, начальник ертоулов, доложил только что: с той стороны гор приближается новая китайская армия под командованием полководца Чжао Хоя. Ни в какое сравнение не идет шуршут-кавалерист на своей кургузой лошаденке с казахским джигитом, но когда на одного джигита приходится десять или двадцать таких вояк, то не хватит силы в руках столько раз поднимать дубину. К тому же не кавалерией опасны армии богдыхана, а пехотой - упрямой, настойчивой, не считающей потери. Все нужно сделать для того, чтобы не дать соединиться этим двум китайским армиям, но для этого следует перелететь на ту сторону гор. И если не сделать этого, то под знаменем шуршутского дракона придет такое несчастье на казахскую землю, что раем покажутся прошедшие "времена великого бедствия". Пример джунгар перед глазами. Но что можно сделать, если сама судьба против. Белый верблюд перед этим походом лежал в каком-то сомнительном положении!.. С самого начала боя в ущелье Аблай не мог избавиться от этой навязчивой мысли. Белый верблюд появился у него после джунгарского похода, во время которого погиб его любимый сын - первенец Жанай. В то утро все еще не оправившийся от горя Аблай вышел из своей юрты и увидел стоящего на краю аула необычного белого верблюда. Он был огромен, снежнобелая грива его длинными космами свисала до самой земли. Верблюд не испугался, а лишь скосил глаз, когда султан подошел к нему. Ноздри животного были еще целы - не проткнуты погонщиками, а на горбу не было следов хома - особой пристройки для вьюков. По всему угадывалось, что это дикий дромадер-аруана. Когда Аблай поднял руку, верблюд вдруг взметнулся и побежал. А на следующее утро Ак-бура - "Белый верблюд" был на том же месте, словно ждал пробуждения безутешного Аблая. И Аблай, как всякий кочевник, не мог не связать это событие с гибелью сына. Всю следующую зиму появлялся при султанском ауле этот верблюд, и в эту зиму ни одного козленка не задрали волки в султанских стадах. Год выдался на редкость удачным, и это тоже связывали с Ак-бурой... А уж весной белый верблюд показал всю свою силу... Султан Аблай решил снова выступить против джунгар. Но созванный им совет биев и вождей родов и племен так и не мог прийти к единому мнению: против кого направить боевую конницу - против прииртышских джунгар-торгаутов или против приилийских ойротов. И вот тут пришел черед белого верблюда. Так, во всяком случае, рассказывает предание. Выйдя утром из юрты, Аблай увидел, что белый верблюд лежит головой не на запад, как обычно, а на восток: "Что бы это значило?" - подумал султан и вспомнил о том, что с верблюдом пришла к нему удача. Он выступил с войском в том направлении, куда указывала голова вещего верблюда, и поход получился на редкость удачным. С тех пор, куда бы ни отправлялся султан Аблай, за ним всегда вели в поводу белого верблюда. Трудно сейчас сказать, искренне ли верил султан в таинственную силу Ак-буры. Но в преданиях о том времени белый верблюд султана Аблая занимает достойное место. Рассказывают, что однажды Аблай выказал строптивость перед ниспосланным ему судьбой верблюдом. "Неужто от этого животного зависит моя судьба!" - воскликнул он както и повел войско в противоположном указанному лежащим верблюдом направлении. Нечего и говорить, что войско попало в ловушку и еле спаслось от разгрома, да и то благодаря присутствию в нем все того же Ак-буры. Вот и на этот раз, прежде чем выступить против идущих по течению Или китайских полчищ, Аблай в утро перед боем прежде всего посмотрел на белого верблюда. Он лежал как-то неопределенно, головой в сторону от перевала, где султан Аблай решил остановить углубившихся в казахские земли захватчиков-шуршутов. Это явно не сулило удачи, но делать было нечего. Если шуршуты перейдут через перевал, выбивать их потом придется, может быть, веками!.. И вот теперь, хоть и в третий раз откатились китайцы, султан Аблай чувствовал себя не лучшим образом. И без верблюда он знал, насколько превосходят численностью шуршуты его войска. Но он решил все же опередить китайского полководца Чжао Хоя и атаковать войско Фу Де до его подхода.

***
- Эй, пусть уйдет в заросли джиды отряд Баян-батыра! - приказал он. - А Сарымбет-батыр пусть укроется за вон теми холмами. Но чтобы не увидели шуршуты. В бой вступать по моему знаку! И сразу же оставив преследование, повернули коней казахские воины, стали рассасываться по зарослям, укрываться в приречных рощах, и через несколько минут исчезли из поля зрения, словно растаяли в сыром приилийском тумане. Одни лишь оставшиеся в ущельях незримые ертоулы слышали, как китайские горны настойчиво сзывают войска для новой атаки. Нет, не впервые столкнулись вплотную казахи с китайским императорским войском. С незапамятных времен стремились многочисленные китайские богдыханы овладеть этой землей и населявшими ее народами. По всей восточной кромке степи, особенно на землях Большого жуза, виднелись старые развалины и пожарища, оставленные здесь шуршутами. Из века в век китайские завоеватели пытались не просто покорить эти роды и племена, но превратить их в китайцев. Когда это не удавалось, с целыми народами поступали точно так, как только что с джунгарами. Произошла джунгарская трагедия, и неистовый Бухар-жырау, до сих пор ополчавшийся в своих песнях против "гяуроворысов", строящих укрепления в предела Казахской степи, сразу же перестроил струны своей вещей домбры и запел:
В священном писании "Инжил", Что состоит из четырех книг, Посланных людям Богом, Говорится о неких шуршутах... Бунтуют они за горами, и качаются горы... И если придут они в мир, шуршуты, То поедят даже трупы, Выкопав их из могил!..
Следует сказать, что мудрый жырау прекрасно знал звериную натуру китайских императоров. Он говорил, что они более жадны, чем изголодавшиеся шакалы, и призывал казахов точить пики. А к этому времени новая беда нависла над казахскими родами с юга. Едва пало Джунгарское государство, как только что образовавшееся Кокандские ханство, полностью унаследовав политику Бухары, захватило Ташкент, а за ним казахские города Туркестан и Арысь. Кокандские отряды продвигались вниз по течению Сейхундарьи, захватывая один город за другим. Аблай мог бы с находящимися под его начальством войсками остановить продвижение кокандцев, но слишком большая угроза нависла с востока. Дракон-людоед переваривал Джунгарию, придерживая страшной когтистой лапой часть казахских кочевий Большого жуза, находившихся перед этим под властью контайчи. Вторая лапа дракона нацеливалась из-за Черного Иртыша на земли Среднего жуза...
***
Вот тогда, оставив до лучших времен расчеты с кокандскими владыками, Аблай собрал огромное ополчение. Возглавленное самыми знаменитыми батырами того времени, среди которых было немало выходцев из народа, оно двинулось от Голубого моря - Балхаша на восток. Там, едва расправившись с Джунгарией, подтягивали свежие силы и готовились к новым захватам огромные маньчжуро-китайские армии генералов Фу Де и Чжао Хоя. Аблай не тешил себя надеждой, что сумеет одолеть Китайскую империю, но сорвать их кампанию этого и следующего года было в его силах. При этом, по мысли султана Аблая, невольно объединятся все казахи, и он рано или поздно станет их ханом. А разрозненным казахским кочевьям не осталось ничего иного, кроме объединения. Пример Джунгарии показывал, что китайские правители не станут предлагать пряник одним или другим племенам и жузам, настраивая их друг против друга. Дракон проглотит все сразу и даже костей не выплюнет. Недаром гласила древняя пословица, что "тогда придет конец света, когда двинется с места Черный Китай". Война предстояла жестокая и длительная. Все могло произойти, и тот же Бухаржырау пел:

Коль придет шуршут, не оставайся на месте, Перекочевывай к Сейхундарье, Там всегда найдешь ты воду питьевую...
И кто его знает, что символизировал белый верблюд, который перед этим походом как бы снимал с себя ответственность, улегшись головой в неопределенном направлении...
***
- Ты видел, мой жырау, как неясно была повернута утром голова нашего Акбуры, - спросил Аблай у стоящего рядом с ним Бухара-жырау. Старый певец смотрел, как в четвертый раз выползал из ущелья серо-зеленый шуршутский дракон. Не выдержав его оскала, медленно прогибалась линия казахского войска. По двадцать солдат на одного казахского джигита приходилось сейчас в этой битве. Слабосильные от многовекового недоедания, насильно согнанные в эти огромные армии маньчжурскими повелителями и их великоханскими сподвижниками, несчастные крестьяне были одурманены и забиты до нечеловеческого состояния. Они знали лишь одно: отступившего с поля боя ждет смерть. И они настойчиво и покорно шли вперед, находя эту смерть под казахскими дубинами... - Коль сам пастух не верит в сохранность стада, то волки будут сыты...- ответил Бухар-жырау. - Избавься от сомнений, султан, иначе горе тебе и всем нам!.. - Как же смогу я избавиться от сомнений?! - Это тяжкая болезнь, которую излечивает одна лишь... - Говори, жырау... Что же ты замолчал?! - Лишь смерть избавляет от сомнений! - Что же мне делать, жырау? - Искать свою смерть! Аблай внимательно посмотрел на жырау, покосился в обе стороны. Слишком много людей слушало их разговор. Выпрямившись в седле, султан Аблай вгляделся туда, где, теснимые врагом, побежали наконец казахские воины. - Значит, я должен разыскать свою смерть?.. Что же, ты правильное лекарство нашел от моей болезни, жырау!.. И Аблай поднял на дыбы и с места бросил в галоп своего послушного коня. Бухар-жырау слез с коня на землю, встал на колени с перекинутым через шею ремнем и принялся громко молиться. Любой муфтий сошел бы с ума от негодования, услышав эту молитву, ибо половину слов в ней представляли заклинания духов земли и неба, которые испокон веков произносили в этих краях язычникибаксы.
- Аблай!.. Аблай!.. С этим кличем побежавшие было джигиты повернули и опять вступили в бой. И спешившийся Аблай был среди них, в первом ряду. Чего-чего, а смелости было не занимать этому человеку. Лишь когда первый натиск китайцев стал ослабевать, вернулся он к холму, где молился Бухар-жырау. Аблай был весть забрызган кровью - своей и чужой. - У меня больше нет сомнений, мой мудрый жырау....- крикнул он подъезжая. - Зачем они властителю! Когда через некоторое время снова прогнулась казахская оборонительная линия, султан Аблай тронул было коня. Но на этот раз цепкий Бухар-жырау словно барс ухватился за поводья: - О, не искушай матушки Смерти, мой султан... Чаша разбивается один лишь раз!.. - Но я лишен сомнений, мой жырау! - воскликнул Аблай. - Неужели ты думаешь, султан, что Бог всякий раз будет исполнять все то, что я прошу в своих молитвах?! - возмутился старик, и все присутствующие рассмеялись. У казахов, как у всех кочевых народов, певцы-прорицатели пользовались огромным авторитетом. Их устами феодальнородовые вожди отстаивали свои вольности перед властью султанов и самого хана. Но наибольший авторитет в народе имели те из них, которые раздвигали рамки своих сказаний за пределы одного племени и начинали говорить от имени всего народа. С их мнением приходилось считаться самым самовластным правителям. Таким был искренне преданный Аблаю Бухаржырау, который тем не менее часто высказывал грозному султану то, что не решались сказать приближенные. С каменным лицом выслушивал его тогда Аблай, и ничто не говорило о его крайнем раздражении. Только что этот старик всенародно усомнился в твердости Аблая, и тому пришлось также всенародно доказывать, что он, будущий хан казахов, не ведает сомнений. Только за человеком, не ведающим сомнений, устремится импрам - толпа, как презрительно называли народ все предки Аблая, сам он и все его потомки... А битва продолжалась, и все новые и новые отряды китайской пехоты выливались из черного зева ущелья. Устилая землю трупами, шаг за шагом продвигались они вперед, и казалось это войско бесконечным облаком саранчи, изливающейся на широкую Казахскую степь. Прилетевшая издали стрела ранила руку Бухара-жырау, и Аблай приказал сопроводить его в тыл. Вместо него на положенное для главного певца войска место встал Татикара-жырау. Аблай посмотрел на солнце, которое склонялось к западу. По всему было видно, что сегодня еще не придется пускать в ход спрятанную в засаде конницу. Пусть за ночь побольше шуршутов накопится в ущелье, чтобы было где погулять дубинам с коваными наконечьями и закаленным в степных кузнях клинкам-клычам...

***
Султан вдруг быстро поднял обе руки к обнажившейся голове. Пробитая длинной тяжелой стрелой лисья шапка мягко слетала на землю. Туленгут прыгнул с коня, подхватил ее и подал султану. К стреле у самого оперения был подвязан кусочек светлой кожи. Аблай развернул письмо... "Будь осторожен, султан... Сегодня ночью один из твоих приближенных людей должен лишить тебя жизни!" Стрела прилетела слева, из кустов джиды. "Какой меткий стрелок!" - подумалось Аблаю. По всему было видно, что это искренний доброжелатель. Если бы не так, стрелку ничего бы не стоило опустить лук на полногтя ниже. Ищи его потом в этих кустах. - О чем написано там, на этой коже?! - спросил Бекболат-бий. Аблай посмотрел в его внезапно побледневшее лицо и равнодушно пожал плечами: - Так, о тяжести войны пишет. Бекболат-бий кивнул головой, хоть явно не поверил словам Аблая. Да, чем дальше, тем сильнее родовые вожди опасались укрепления власти Аблая. Уже несколько раз стреляли в него из засады. Бии и многочисленные его родственники-тюре опасались прихода к власти над всеми тремя жузами султана с твердым характером. Им всегда нравились слабохарактерные и слушающиеся их властители. А в том, что Аблай, придя к власти, сразу же урежет их права, они не сомневались. Именно в борьбе с ними широко использовал Аблай вещих певцов, таких, как Бухар-жырау, выражающих мнение простонародья. Именно на импрам - неродовитую толпу можно было опираться в борьбе со всесильными родовыми биями.
***
Вот и Бекболат-бий, один из главных недоброжелателей Аблая, не случайно спросил его о том, что сказано в принесенном стрелой письме. Этот бий, а также его всемогущий отец Казыбек - Гусиный Голос, которому уже за девяносто, не скрывали своего отрицательного отношения к возвышению над ними султана Аблая. Но когда пришла весть о шуршутах, оба они - отец и сын - поняли, что только Аблай сейчас в состоянии возглавить ополчение казахских родов. Что бы там ни было, а табуны Бекболат-бия пасутся чуть ли не по всей границе с бывшей Джунгарий. А прожорливость солдат-шуршутов издавна известна в степи... - Если шестеро будут враждовать между собой, то обязательно станут жертвой седьмого! Так сказал Аблаю Бекболат-бий, присоединяясь со своим отрядом к ополчению. Почему же так побледнел он при виде стрелы с письмом?.. Аблай снова оглянулся на быстро катящееся к горизонту солнце. В глубине ущелья загрохотали многочисленные китайские барабаны, извещавшие об окончании битвы. - Что же, на этот раз и мы подчиняемся их сигналу! - весело сказал Аблай, стегнул коня и поскакал к стоящим в степи юртам. Загремели казахские даулпазы. В ту же минуту воины опустили руки с оружием, повернулись спинами друг к другу и пошли в разные стороны. Уже при свете луны выехали на поле высокие арбы с подборщиками трупов. Им предстояла работа на всю ночь... Ставка Аблая находилась на небольшом притоке Или - горной речушке Куркреук. Посредине высились белые юрты Аблая, а с разных сторон ставку окружали шатры многочисленных биев и батыров. У каждой юрты стоял шест с родовым или племенным знаком военачальника. Проведя короткий военный совет, султан Аблай по давней привычке сразу же лег спать. И хоть спал он чутко, но засыпал сразу, едва коснувшись головой подушки. Как и принято в походе, он лег не раздеваясь, а лишь чуть отпустил пояс и положил рядом лук со стрелами и обнаженный клинок. Но как только утих лагерный шум, Аблай открыл глаза, легко встал на ноги. Ведь недаром предупреждал его об опасности неизвестный стрелок. Однако Аблай не стал усиливать караул. Посидев несколько минут в раздумье, он усмехнулся и снова лег на плотную жесткую кошму, не так спасавшую от сырости, как от ядовитых пауков предгорья. "Коль суждено мне сегодня умереть, то ангел смерти отыщет меня хоть в золотом сундуке!" - подумал он и тут же уснул опять. В судьбу султан Аблай верил до последнего дня своей жизни. Черный верблюд-дромадер величиной с гору снился ему. Он захотел заарканить его, но верблюд вдруг превратился в шуршутского дракона и раскрыл кровавую пасть... - Абеке!.. О султан Аблай! Аблай успел все же бросить аркан на шею дракона и открыл глаза. Рука его сжимала родовую шашку. - Это я, мой султан... Я... Нуржан!.. Аблай выпустил серебряный эфес. Тормошил его родной брат средней жены Камшат из рода караул. - Что случилось? - Вы рубили шашкой воздух, Абеке!.. - Кто с тобой на посту у шатра? - Один Малик и я!.. Сон пропал. Аблай лежал и думал о полученном предупреждении. Там ясно говорилось именно о сегодняшней ночи и о том, что покушение должен совершить кто-то из близких. На постах у дверей и вокруг шатра стоят лишь самые близкие люди из доверенных родов атыгай и караул. И еще... Малик!.. Нет, не может быть, чтобы это был Малик, хоть он из башкирского рода. Его прислал сам Карасакал. Но так ли это? Действительно ли Карасакал послал к нему этого самого меткого стрелка и лихого джигита? Надо было спросить об этом старого Кабанбай-батыра! Карасакал был одним из родовых башкирских вождей, восставших против царицы. Оттесненный регулярными войсками, он ушел в Казахскую степь и был принят казахскими родичами. Многие ушедшие с ним башкиры из простонародья впоследствии вернулись на родину и приняли в отрядах Салавата Юлаева самое деятельное участие в пугачевском движении. А пока что Карасакал, или Кара-хан, как называли его приближенные люди, чтобы избавиться от преследования со стороны царских генералов и одновременно поднять свой авторитет в здешних краях, назвал себя Шуно-Доржи - младшим братом контайчи Сыбан Раптана. При этом он рассказывал, что якобы бежал из Джунгарии от преследований своего племянника узурпатора Галден-Церена... Казахи так и не выдали его ни царскому правительству, знавшему его как Карасакала, ни джунгарскому контайчи, знавшему, что это самозванец. Все враги джунгар бежали в Казахскую степь и тоже поступали в отряд самозванного "великомученика Шуно-Доржи", ослабляя тем самым главного врага казахов - контайчи. Особо покровительствовал самозванцу знаменитый батыр Кабанбай. Джигиты Карасакала славились своим мужеством и не раз участвовали в битвах казахского народа с тем же самым контайчи, а затем и с китайскими регулярными войсками. После захвата Джунгарии войско Карасакала еще больше увеличилось за счет успевших избежать уничтожения джунгарских джигитов. И вот не так давно этот Карасакал, пользовавшийся особым доверием Аблая, прислал ему одного из своих приближенных джигитов - Малика. Своим воинским умением и меткостью в стрельбе тот сразу завоевал доверие султана. В последнее время Малик стоял на часах при юрте Аблая вместе с самыми доверенными людьми.

***
Синяя рваная тучка нашла на луну, и Малик обнажил холодный нож. Уже рука напрягалась в предчувствии страшного прямого удара под ложечку, и родич султана Нуржан повернулся к нему нужным боком, как вдруг негромкий сдавленный крик послышался из белой юрты, которую они охраняли. Нуржан откинул полог и принялся тормошить Аблая, которому приснился кровавый дракон. Не отпуская костяной рукоятки ножа, Малик напряженно прислушивался к тому, что говорится в юрте... Нет, не Карасакал прислал Малика к Аблаю, а совсем другие люди... Правители Кокандского ханства давно уже следили за успехами Аблая. Избавившись от джунгарской угрозы и отделенные пока что отрядами того же Аблая от смертоносного дыхания шуршутского дракона, они решили воспользоваться положением и охватить как можно большую территорию по среднему течению Сейхундарьи, а если удастся, то и по ее нижнему течению. Один лишь султан Аблай со своим войском представлял тогда на казахской земле какую-то политическую и военную силу. Со смертью его, как они надеялись, намечающееся единое ханство снова рассыплется на тысячу частей, которые можно будет заглатывать одну за другой, не встречая серьезного сопротивления. И наемный убийца Малик, хитрый и коварный, как змея, прибыл к Аблаю по их поручению. Нечислимые блага были обещаны ему по удачном завершении дела... Время не ждет. Еще утром ему передали прямое указание из Коканда поторопиться. Оседланный конь-аргамак с обвязанными мешковиной копытами и мешком на морде ожидает в полуверсте от султанского лагеря. Да вот не вовремя проснулся Аблай! А может быть, все это неспроста - осторожность Нуржана, с которым Малик давно уже внешне подружился, пробуждение султана. Да и сам султан выглядел сегодня настороженным. Или это только показалось? Лишь один глухонемой джигит-коновод прибыл с Маликом в ставку султана Аблая якобы от Карасакала. Был он беглым башкирским туленгутом, и в Кокандском ханстве оставались два его сына. Глухой не знал, с каким поручением послан его хозяин Малик, но сегодня утром он видел кокандского связного, передавшего Малику лоскут с какими-то письменами. Возможно, глухой заглянул в этот лоскут бумаги, когда убирал шатер, пока Малик разговаривал с прибывшим? Нет, это невозможно: туленгут так же безграмотен, как и глух!.. Вдруг Малик вздрогнул. Из шатра вышел сам султан. В лунной полутьме казалась еще выше и мощнее его крупная фигура. Наметанным взглядом убийца определил, что при султане нет оружия. Может быть, нож в сапоге, но вряд ли успеет тот пустить его в ход. - Я прогуляюсь на воздухе! - бросил султан на ходу, не поворачивая головы. - Я с вами, мой султан... - сказал Малик и сделал знак Нуржану. - А ты здесь присмотри, Нуреке!.. Малик не увидел, как усмехнулся султан Аблай. Он бросил на землю свою шашку и прислонил к юрте лук, потому что, по древнему закону, нельзя было идти ночью рядом с ханом человеку с оружием. Аблай уже негласно считался ханом... Они шли в призрачном лунном свете - впереди Аблай и чуть поотстав от него Малик. Вот он ускорил шаг, и снова напрягалась рука с холодным ножом. Но резко повернулся к нему Аблай. - Что это там, мой Малик?.. Рука султана показывала во тьму. - Это... это белый верблюд... - Голос телохранителя задрожал. - Ак-бура!.. - Почему же он оказался здесь?.. - Не знаю, мой султан. С вечера лежал далеко за шатрами!.. - Ну-ка, ну-ка, моя судьба!.. Султан Аблай подошел к белому верблюду. Верблюд начал медленно подниматься на ноги, и во тьме увидел Аблай, как встала дыбом длинная белая шерсть. Это было до того страшно, что даже сам Аблай сделал шаг назад. И вдруг взметнулись к небу гигантские копыта, обрушились куда-то за спину Аблая. В то же мгновение страшный крик боли и отчаяния прорезал тишину ночи. Закричали, засуетились часовые, зажглись факелы в разных концах огромного лагеря. - Ойбаяй, вы живы, султан?! Подбежавший первым Нуржан широко открытыми глазами смотрел, как дикий белый верблюд рвет зубами и втаптывает в землю чье-то растерзанное тело. Он было рванулся спасать несчастного, но Аблай остановил его знаком: - Не нужно, Нуржан, все равно этот человек мертв! Что-то сверкнуло при свете факела. Нуржан наклонился и взял из руки растоптанного Малика прямой хивинский кинжал. Верблюд, все еще рыча и всхрапывая, поднялся и пошел во тьму. Зубы мертвого Малика были оскалены в страшной улыбке. - Он... он хотел заколоть вас, мой султан!.. - сказал Нуржан и оглянулся на уже собравшихся людей. - Ак-бура спас вашу жизнь. Это посланец божий!.. Аблай молча повернулся и пошел назад в свою юрту. Так рассказывает об этом случае легенда. Не говорится в ней лишь о том, что спасенный таким чудесным образом султан зло усмехнулся во тьме ночи. Никто не увидел этой усмешки. А султан шел и думал о подброшенном ему со стрелой письме, где в уголке крошечными арабскими буквами было приписано имя того, кто должен был сегодня ночью лишить его жизни. А потом к мертвому телу своего одноплеменника пришел глухонемой раб и унес его останки. Он тут же похоронил их по древним законам своего народа. И никто так и не узнал в лагере Аблая, что жалкий глухонемой раб знал грамоту и хорошо умел стрелять из кривого башкирского лука.

***
К утру в белую юрту привели глухонемого раба погибшего Малика-убийцы и оставили наедине с Аблаем. Султан внимательно посмотрел в непроницаемое лицо раба, потом взял мелок и написал на вощеной дощечке: "Это ты вчера прострелил мою шапку, человек?" Глухонемой спокойно взял из руки султана мелок и написал: "Да". "Благодарю тебя за меткий выстрел". "Благодари свою звезду, султан!" "Откуда прибыли вы с хозяином?" "Из Коканда". "Кто посылал?" "Бии Ерден и Нарбота..." "По каким делам?" "В Коканде тебя боятся, султан!" Аблай кивнул головой, снял с верхней стойки юрты свой парадный, расшитый золотом кафтан и шапку на куньем меху, надел их на раба. А едва взошло солнце пятеро джигитов поскакали на запад. Они должны были через верных купцов в Коканде выкупить из неволи детей глухонемого. А в народе все шире распространялись легенды о том, что сама судьба в образе белого верблюда покровительствует султану Аблаю, и это верный знак, что только ему следует стать ханом трех жузов. И до наших дней сохранились эти легенды о чудесном Ак-буре. Еще солнце не показалось над горами, как из зева ущелья раздался глухой несмолкаемый гул. Казалось, мощная река бушует и рвется из берегов. Одновременно ертоулы донесли, что подошли передовые части другого китайского генерала - Чжао Хоя. - В основном это конница, мой султан... - рассказывал начальник ертоулов Турсунбай-батыр. - И кони у них уже не мелкие, как прежде, а наши - степные. По всему видать, что они их награбили в Кашгарии и в кочевьях Большого жуза... - Все же пеших у шуршутов больше!.. - задумчиво сказал Аблай. - Как ты думаешь, станут они сегодня наступать на нас? Нет, мой султан. Те, что пришли сегодня ночью, устали. Ну, а вчерашние еще больше устали. Как-никак, а тысяч семь мертвых тел собрали ночью их повозки... А сейчас они разжигают большие костры и варят двойную порцию риса, а не проса. Значит, предстоит "Праздник прибытия". За оружие взялись лишь те, кто идет в заграждение. - Эй, созвать всех военачальников! - коротко приказал Аблай. Нарочные взлетели на оседланных коней и поскакали во все стороны - туда, где в степи были разбросаны шатры главных батыров. Султан Аблай сидел в одиночестве на подушках в своей главной юрте. Сегодня утром предстояло ему решить, что делать дальше. Ну, и когда он решит, то уж белый верблюд ляжет головой в нужную сторону... А решать нужно незамедлительно. Вот уже несколько дней мелит эта проклятая мясорубка в ущелье. И пусть потери шуршутов вдесятеро больше, для них это незаметно. Еще и обрадуются их поставщики пищи, что меньше придется кормить. А вот страна казахов, не восстановившая и половины своего населения после "времен великого бедствия", дорожит пока что каждым джигитом. Это лишь вторая китайская армия подошла с той стороны, и уже не поможет никакая засада. Предположим, что даже разобьет он армии Фу Де и Чжао Хоя, но тут же появится третья армия, за ней четвертая, пятая... нет, не под силу сейчас противостоять во весь рост тысячеглавому дракону. Пусть потерпят остающиеся в его пасти казахские племена и роды. Они должны пригнуться к самой земле, забиться в щели гор и расщелины. А мы, показав дракону, что с нами шутки плохи, уведем свое войско в целости и сохранности обратно в степь. Коль решатся шуршуты за нами в погоню, то им несдобровать в степи. Тут наша конница разгуляется в полную силу, не то что в этих горах. Но, судя по всему, не решатся уже они на это, и мы разойдемся, как раньше. А войско надо сохранить во что бы то ни стало. Ведь не случайно именно сейчас послали кокандские правители к нему Малика-убийцу. Расчет у них самый простой: в то время как шуршуты перемелют казахское войско, наемный убийца уберет его, будущего хана. Кто тогда будет в состоянии противостоять кокандским лашкарам? Словно, освежеванного вола, разделят они страну казахов. Для себя, конечно, кокандские властители уготовили самую большую часть. Недаром их отряды появились уже в виду приаральских кочевий. Они не думают о шуршутском драконе, надеясь на милость божью. А между тем только казахское ополчение стоит сейчас между этим драконом и Кокандским ханством. И хивинские прислужники Надир-шаха забывают о том же ненасытном драконе. Не проходит дня, чтобы они не тревожили казахские рубежи. Нет, не помощники это в войне с шуршутами. И даже если бы вдруг произошло чудо и примкнули бы они к его войску, все равно не остановить им огнедышащего дракона, который рано или поздно все равно полезет в степи и долины, открывшиеся его глазу. А пока... Сегодня вечером мы собираем свои юрты! - тихо сказал Аблай когда один за другим вошли военачальники и уселись полумесяцем на бархатные подушки.

***
Наступила тишина. Все сидели потрясенные неожиданным решением. - Но ведь это бегство! - вскричал старый Кабанбай-батыр. - Нет, это отступление! - твердо ответил Аблай. - Наши джигиты, которые дерутся вот уже столько дней с шуршутами, не захотят уступить! - Тогда через двадцать дней останемся в живых лишь мы с вами... - тихо ответил Аблай. - Сегодня наши подборщики трупов захоронили семьсот тел. У двухсот двадцати четырех джигитов за вчерашний день отрублены руки и ноги, рассечены головы. Посчитайте, на сколько дней нас хватит!
***
Джаныбек-батыр бросил перед собой плеть в знак начала разговора: - Аблай рассуждает здраво. Только в какую сторону нам двигаться? - До Тургая - прыснул известный Канай-шутник. - Оттуда уже недалеко и до Оренбурга! Даже теперь, когда приходится рубиться вплотную с шуршутами, многим не хватает дальновидности. Канай-шутник вслух высказал то, что на уме у многих врагов Аблая. Уже столько лет, днем и ночью, обвиняют они его в том, что пошел на сближение с Россией. Что бы там ни ждало впереди, судьба джунгар перед глазами. К сожалению, новая царица никак не может справиться с неурядицами в своей империи. А то бы и он иначе разговаривал сейчас с шуршутами... - Дальше Голубого моря не отступим! - твердо сказал Аблай. - Оставим в качестве щита одного из батыров с отрядом и двинемся. Присутствующие переглянулись и опустили глаза. Еще не было такого случая, чтобы столь важные решения не принимались большинством совета. Каждый бий и батыр обычно в знак своего согласия с вождем бросал перед собой плеть рукояткой от себя. Но Аблай на этот раз не стал их спрашивать. Так имел право поступать лишь избранный всеми тремя жузами хан. - Я прикрою вас, султан и батыры! Это в наступившей тишине сказал Баян-батыр. Аблай встал со своей подушки: - Что же, остается только посмотреть, каковы предзнаменования у Ак-буры! И все присутствующие направились вслед за султаном Аблаем на край степи, где лежал белый верблюд. При виде приближающейся толпы верблюд встал на ноги. Аблай остановился в десяти шагах. Ак-бура медленно повернулся и улегся хвостом к султану Аблаю и головой в сторону Голубого моря...
***
Весь день продолжались стычки в ущелье, и Аблай, стоя на холме со своими батырами, спокойно наблюдал за ними. А вечером, как и в предыдущие дни, зажглись большие костры по всей степи. Но если бы кто-нибудь в полночь проехал здесь, то увидел, что в предгорьях не осталось ни одной юрты и только одинокие подростки-туленгуты подбрасывают в костры сухой бурьян... Основное казахское войско прошло на рысях уже верст пятнадцать в сторону Балхаша. Едущие в походном строю джигиты ополчения удивленно переглядывались. - Кажется, мы убегаем! - Да, судя по быстроте... А говорят, за спиной у шуршутов наши восстали. Из Большого жуза... - Как же восстали они без султанов? - Как будто мало били мы джунгар без всяких султанов! - Знает ли Аблай, что в Синьцзяне поднялись уйгуры и казахи? - А откуда ты знаешь? - Говорят... - Ох, а что сказать своим?.. Уж лучше погибнуть в бою! - Успеешь еще, вояка... - Да, большого ума для такого решения не требуется. Не нужно быть султаном, чтобы дать приказ бежать! Едущий рядом Татикара-жырау вгляделся в угрюмое лицо сказавшего последнюю фразу джигита. - Ладно, не горюй, - сказал жырау. - Умный волк всегда побежит перед десятью собаками. А повернется к ним клыками тогда, когда собаки растянуться в линию!.. На ночном привале, когда немного уже оставалось времени и до рассвета, к Аблаю подъехали оба певца - Татикара и Котеш. - Разреши, султан, повеселить джигитов песнями! - сказал Татикара-жырау как старший. - Пойте, жырау!.. И едва успели воины стреножить коней, как сначала в голове войска, а затем и в хвосте забились, обгоняя друг друга, две лучшие домбры своего времени. И резкие, сильные голоса взметнулись над степью. Оставив свои костры, поспешили джигиты на эти голоса. Красные озорные огоньки искрились в глазах Татикара-жырау:

О, берегитесь, джигиты! Вспомните того толстого шуршута, Как трясся у него живот, когда бежал от нашего Жабая! И хоть подобно ангелу смерти Азраилу мчался Жабай, Через мгновение исчез за горизонтом вояка-шуршут! Никто из живущих в разные времена людей Не видел еще подобной быстроты. Как лучший в табуне аргамак, бежал важный шуршут, И ветер свистел от мелькающих пяток... Так что уж если догонят нас шуршуты, то и не пытайтесь бежать, Ибо кто же сравнится в беге с шуршутами?! Тысячеголосый хохот гремел над степью...
Джигиты спали, положив под голову седла, как спали в этой самой степи их деды и прадеды еще два, и три, и четыре тысячелетия тому назад. И так же, как и теперь, приползал сюда из своих далеких речных долин ненасытный тысячеглавый шуршутский дракон, желая поглотить их, высосать кровь и выплюнуть кости, чтобы и воспоминаний не осталось о древнем народе, живущем в этой степи. Но всякий раз, обломав зубы, уползал он обратно через каменную пустыню. Об этом пели сегодня казахские жырау, и грядущая победа над этим кровожадным драконом снилась джигитам. Они кричали во сне и хватались за шашки. На рассвете небо заволокло тяжелыми тучами, и пошел холодный дождь. Вымокшие до нитки люди молча ехали через потемневшую скользкую степь. А когда доехали до небольшой в обычную пору речушки, то увидели, что черная вода в ней бурлит и клокочет, а другой берег просматривается где-то у горизонта. Сумрачно смотрели джигиты, как пенистые холодные валы выбрасывали на песчаный берег глыбы камней величиной с верблюда и целые деревья, подхваченные глинистым потоком где-то в горах и принесенные сюда вместе с корнями. Корни топорщились в воде страшно, как драконьи перепончатые лапы. Пока они смотрели в этот бушующий поток, прискакала тысяча джигитов батыра Баяна. Они, как и условлено было, атаковали передовую линию шуршутов и навели среди них порядочную панику. Однако китайская кавалерия Чжао Хоя устремилась в погоню за ними, и таким образом китайские военачальники узнали об отступлении казахского ополчения. Само собой разумеется, они уже прошли роковое ущелье и движутся сюда. Здесь, прижатое к реке, ополчение могло погибнуть все до единого человека... А речной грохот все усиливался, и вода прибывала. Кони и верблюды пятились от реки, тревожно поводя ушами. И тогда опять выехал вперед Татикара-жырау, тронул струны, и высокий пронзительный голос его прорвался сквозь шум и грохот:
Мягкая бахрома и длинный корень у камыша... Река перед нами, а за нами дракон!.. Неужто только саблей горазды махать наши батыры? Где ты, Джаныбек-Шакчак-улы, с тяжелой пикой? А куда задевался Бакей - гордость родов сагир и дулат? Где же они: Дербисал и Мандай из кипчаков? Ой, не видать мне Сары и Баяна из уаков! Воды испугавшись, втянули головы в плечи! В лесу самое высокое дерево - сосна... Где же эта сосна нашего войска - Богембай? А грозный батыр Жабай из рода еменалы-керей Только и умеет, что ворочать своей пикой!..
И снова громовой хохот потряс сырую, холодную степь. А батыры, даже те из них, кто не умел плавать, немедленно выехали вперед. Тяжелые брызги поднялись выше прибрежных деревьев. Это вместе со своим конем, не сняв даже доспехов, первым рухнул в реку Баян-батыр. С того дня, как от его собственной руки пал его брат Ноян, батыр ежечасно искал смерти. Лишь несколько джигитов вместе с лошадьми унесены были течением. Войско быстро привело себя в порядок, обсушилось у костров и к тому времени, когда на другом берегу показались шуршутские ертоулы из недавно покоренных кашгарцев, оно уже двинулось дальше. На берегу реки, которая названа была Куркреук - Грохочущей, осталась лишь тысяча всадников Баян-батыра. Султан Аблай приказал стоять здесь и не тревожить шуршутов.

***
Целую неделю прождали джигиты из отряда Баян-батыра китайские армии. Но их все не было. Отправленные на тот берег ертоулы донесли, что в ущелье оставлен лишь заслон, а основное войско захватчиков двинулось обратно в глубь "Новой Земли" - Синьцзяня. Вскоре стало уже точно известно, что едва армия Чжао Хоя двинулась в казахскую степь, как во вновь завоеванных китайцами землях вспыхнуло восстание искони проживающих там уйгур и казахов. Уже успевшие по традиции поссориться друг с другом китайские генералы устремились туда каждый со своей армией. Это и спасло Казахскую степь от неминуемого нашествия, которое было бы намного страшнее джунгарского. Но ничто не спасло восставших. Казахское ополчение по неясным для них причинам отошло к Балхашу... В этот же день тысячный отряд Баян-батыра переправился обратно через успевшую обмелеть речку и к ночи уже оказался возле ущелья Алтын-Эмель. Посланные вперед ертоулы доложили, что оставленный китайцами заслон составляет не менее десяти тысяч человек пехоты и двух тысяч всадников. Укрывшись в густых зарослях джиды, всадники Баян-батыра выспались и отдохнули. Едва пала ночь, как они выступили в поход. В ущелье каждые двадцать шагов горели костры и стояли часовые. И казахские джигиты не пошли через ущелье. Ночью они вместе с лошадьми переплыли Или и по одним им известным тропам почти над головой у китайских охранников перешли на ту сторону гор. Было еще совсем темно, когда тысяча всадников Баянбатыра построилась боевым клином с той стороны, откуда захватчики никак не могли ждать нападения, - со стороны Китая. - А будет ли радоваться Аблай твоему решению, батыр? - прошептал за спиной Баяна чей-то голос. - Арруах!.. - коротко и страшно крикнул батыр Баян, вставший на своем Тулпар-коке во главе клина. - Уа... Арруах!.. О тени усопших здесь предков!.. - Акжол! - Ойныбай! - Караходжа! - Аблай!.. И с места в боевой галоп, все сметающей на своем пути лавой двинулись вперед казахские джигиты. Подобные степному пожару мчались они, и все загорелось там, куда приближались они, потому что сотня за сотней выпускали они на спящий лагерь зажигательные стрелы. В пыли и дыму, голые, обгорелые, бежали шуршуты. Их настигали и рубили закаленными клычами, длинными дедовскими саблями - алдаспанами, простыми дубинами. Предсмертные вопли и проклятия слышались там и тут. Пригнанные своими правителями за тридевять земель для завоевания никогда не принадлежавших им степей, сотнями гибли на чужой земле солдаты. И перед смертью виделись им спокойные многоводные реки, легкие пагоды, зеленые пальмы на покатом океанском берегу. Грезилась родина... Свыше трех тысяч захватчиков было уничтожено этой ночью. Пока китайские командиры опомнились от неожиданного нападения, пока собрали и привели в порядок свое войско, нападавших и след простыл. Казалось, что ночные джинны напали на китайский лагерь, и только убитые и раненые казахские батыры, лежащие на земле вперемешку со своими жертвами, не оставляли сомнений в том, кто совершил набег. А отряд Баян-батыра уже готовился в обратный путь. Но когда подсчитали собственные потери, выяснилось, что не хватает более трехсот джигитов. - Негоже оставлять своих товарищей в руках у шуршутов, - сказал Баян-батыр. - Все вы знаете, что они делают с пленными! Джигиты, всю ночь не слезавшие с загнанных коней, молчали. "На одном пиру дважды не делают подарки" - гласит пословица. Рок не любит повторений, а степняки всегда верили в рок... - Давай, батыр, тех, кто остался в руках врага, поручим Богу, а мертвые уже все равно в его ведении! - сказал один из джигитов ополчения. - Мы устали и только понесем лишние потери. Шуршуты уже ждут нас... - Разве есть у нас другой выход? - поддержал его другой. - Да простят нас павшие!.. И тогда вдруг выехал вперед джигит, поднял правую руку. - Я с батыром Баяном! К нему присоединился второй - тот самый, который только что сомневался в разумности нового нападения на китайцев: - Неужели только ты уродился мужчиной у своей матери!.. - И я!.. - Я с вами, батыр! Через минуту все примкнули к батыру Баяну. Он махнул рукой. - Двинемся сейчас по другой лощине, вон туда! - Эй, батыр Баян, а будет ли доволен всеми твоими действиями наш султан?! - тихо произнес все тот же голос за его спиной. - Не знаю... - Батыр выхватил свой страшный алдаспан и показал на виднеющийся впереди дым! - Вперед! - Уррах! - Акжол! - Аманжол!.. Борибай!.. И опять словно поднявшиеся из этой земли предки ринулись вместе с ними на врага. Но уже залпом из китайских фитильных ружей встретили их солдаты императора. Присев на колено, они выставили перед собой пики, образовав единую линию. И все же линия эта была прорвана, и опять побежали в разные стороны, как тараканы от кипятка, завоевателишуршуты. Вот как пел поэт об этом бое в своей песне-сказании:

Но закипела кровь у казахских батыров, И хоть верная смерть была впереди, А на каждого из них приходилось по сто шуршутов, Устремились они на врага!.. Уже не пот, а кровь проступила сквозь поры тела, Кровь лилась с батырских сабель, Но, подобные миллионам ядовитых каракуртов, Окружили их враги-шуршуты...
Да, слишком велико было неравенство сил. На много верст раскинулся китайский лагерь, и со всех сторон подходили подкрепления. А силы казахских джигитов таяли. Не более сотни их уже оставалось на конях. Баян-батыр огляделся и увидел, что близок конец. И еще увидел он, что все предгорья вокруг потемнели от трупов завоевателей. "Нет, не зря мы погибаем... - подумал батыр. - Останется это черное поле в памяти шуршутов на века. Может быть, привидится оно им, когда снова придут за нашей землей!" Громадный широколицый маньчжур устремился на него с длинной железной пикой. Баян-батыр одной рукой вырвал у него из рук эту пику и в мгновенье ока завязал узлом, потом схватил свой дедовский алдаспан и до седла разрубил ошалевшего захватчика-шуршута. В ту же минуту он почувствовал, как холодная сталь вошла в бок, пробила огромное батырское сердце. - Арруах!.. На шуршутов!.. В предгорьях отозвался эхом страшный крик Баян-батыра и, многократно повторяясь, укатился через горы в родную степь...
***
Они сидели друг против друга - хан страны казахов Абильмамбет и один из султанов Среднего жуза Аблай. Да, так оно и было, несмотря на многие победы Аблая над джунгарами и шуршутами, несмотря на всю его славу. В глазах престарелых биев, чтущих незыблемые законы предков, в глазах всех казахских родов, в глазах толпы он все равно лишь простой султан. И хоть в степи и за ее пределами знают имя Аблая куда лучше, чем имя этого болезненного человека, большая ханская подушка все равно под задницей у Абильмамбета. И крепкий, полный сил и жажды власти Аблай вынужден смотреть снизу вверх на своего дядю... Если бы он был наедине с самим собой, Аблай бы усмехнулся. Он хорошо понимал, почему этот болезненный хан, презрев свои горести и страдания, прибыл вдруг за полторы тысячи верст в его ставку на берег Голубого моря. Хан Абильмамбет прибыл праздновать великую победу над шуршутами, которую одержал один из его многочисленных султанов - Аблай! Нет, не получилось так, как рассчитывали его враги. Султан Аблай был и остается первым человеком в стране казахов, и ему решать, чему быть - миру или войне. Увязни-ка он со своим войском в шуршутской мясорубке, все бы пропало. Предположим, что он пришел бы на помощь восставшим родам Большого жуза, и ему при их поддержке удалось бы разбить обе китайские армии. Все самые верные его батыры лежали бы сейчас там, в черной юрте на краю ставки, где лежит вывезенное с поля боя и завернутое в белую кошму тело Баян-батыра. Аблай остался бы без войска, которое будет так необходимо, когда он станет ханом Большой Орды - трех жузов. Правда, для этого нужно, чтобы вовремя ушел в иной мир хорошо относящийся к нему родной дядя - этот вот болезненный хан Абильмамбет. О, он хорошо знает их, окружающих хана Абильмамбета родовых вождей: биев, аксакалов и наследственных батыров. У каждого свои интересы, свои страсти - большие и малые, свои привязанности. И каждый если не сам лелеет мечту сделаться ханом трех жузов, то уж, во всяком случае, имеет на примете своего человека, который был бы хорош для него на белой ханской кошме. Таковы они, тюре-чингизиды, и кому, как не ему, знать своих родичей! За каждым шагом следят они, ожидая, как волки, когда же он споткнется. Каких только обвинений не предъявляли ему, когда он принял российское подданство. Некоторых жырау настроили против него, возбуждали толпу - импрам. И разве вон тот старец, что трет сейчас рукой руку, не рассказал тогда сказку о хитром соседе. "Дай мне в знак дружбы кусок земли величиной с воловью шкуру", - предложил хитрец. А когда простодушный сосед согласился, тот разрезал шкуру тонкими ленточками, и оказалось у него земли до горизонта. Так, мол, и орысские генералы: просили землю лишь под крепости, а возле крепостей насадили огороды, потом все вокруг засеяли пшеницей, привели сюда своих мужиков-туленгутов... Так говорили все они. Теперь, когда шуршуты ухватили степь за горло, то уже не считают, что Аблай продался гяурам и самого хана толкнул на это. Этот дракон посерьезней джунгарского ящера, и, имея за спиной орысские крепости, куда легче разговаривать с ним. Нет, не тюре-чингизиды пока что главная опора. Вот они, неродовитые батыры, а то и просто люди неизвестного происхождения, утвердившие свое имя саблей и пикой в эти смутные годы. За ними стоит та безликая масса простонародья, которую называют импрам. Это ее испокон веков используют умные властители для завоевания трона. Все можно пообещать этим людям, а делать по-своему. Уж они-то не спросят отчета о его действиях, а слепо пойдут за ним. Он, султан Аблай, не первый и не последний. Так всегда поступали степные властители, так делал его рыжебородый предок, потрясавший некогда вселенную... Вот они сидят по правую и левую руку от него, их повелителя и будущего хана Аблая... Пожилой, но еще полный могучей силы Богембай, а за ним Жабай-батыр из рода еменалы-керей, кипчакские батыры Дербисал и Мандай, дулатовец Бокей, Сары-батыр из уаков и другие, чьи имена повторяют в степи люди всех родов и жузов. Хмуры их лица, потому что мечтали они о победе над захватчиками-шуршутами, а пришлось отступить. Да еще завернутое в кошму тело их батыра Баяна привезли из Алтын-Эмеля. Однако никто не возразил против приказа, никто не потребовал объяснений. Что же, может быть, и удалось бы одолеть шуршутов и освободить те казахские роды и племена, которые лежат, придавленные брюхом дракона. Потому и поднялось всеказахское ополчение. И восставшие за спиной шуршутских армий казахские кочевья ждут помощи. Но поступить так было невыгодно сейчас ему, будущему великому хану. А что выгодно ему, то отныне должно быть законом для всех в степи. Да, никто из сидящих здесь не знает, что вечером того же дня, когда была пробита стрелой его шапка, два бродячих дервиша в грязных и заштопанных халатах побывали в его белой юрте при АлтынЭмеле. Через стражу ему был передан серебряный кружочек с одним лишь иероглифом, и он велел пустить их к себе. Один из дервишей со слезящимися глазами тут же молча снял с себя халат и развернул чалму на голове. Легкий холодок пробежал по спине Аблая, когда он узнал этого старика с ничего не выражающими глазами. Когда Аблай находился в почетном плену у джунгарского контайчи, к тому два или три раза приезжал этот китаец. И надутый, самовластный контайчи, считающий себя законным владыкой полумира, бледнел и понижал голос, разговаривая с этим человеком. Потом султан Аблай узнал, что именно этот старик, который сидел теперь перед ним в грязной одежде, уничтожил Великую Джунгарию... Недолгим был разговор в белой султанской юрте. А когда дервиши сели на своих ослов и уехали в неизвестном направлении, Аблай приказал уходить от ущелья Алтын-Эмель к Голубому морю. И белый верблюд Ак-бура, спасший в этот день султана от смерти, сразу же послушно лег головой к Балхашу... Да, он избрал этот путь. Ему, чтобы сделаться ханом трех жузов, было невыгодно сейчас побеждать шуршутов у АлтынЭмеля. Ослабнет угроза с их стороны, и тут же заворочаются, заговорят, зальются соловьем все эти бии-златоусты, толстозадые политики-хитрецы, родовые властители и судьи. Кто переговорит их в дни мира! А пока висит шуршутский меч над головой, только он, султан Аблай, представляет какую-то силу. Вот когда он станет великим ханом, тогда можно будет вернуться к Алтын-Эмелю. Пока же он будет скользить между российским львом и шуршутским драконом, сохраняя нетронутыми свои силы и придерживая на цепи кокандских шакалов - Ердена и Нарботу-бия. Нет удобнее положения, когда обе стороны в тебе заинтересованы. Российское подданство он уже давно признал. Что же, теперь он признает свою определенную зависимость и от богдыхана. Большего приезжавший к нему старик и не потребовал. Нет, не такой уж он близорукий, чтобы не понять замысел этого старого шуршута с больными глазами. Судьбу Джунгарии хочет уготовить этот страшный старик всем трем казахским жузам. Пока что шуршутская империя переваривает Джунгарию. Но когда три раза отрыгнется ей и заполнятся пригнанными из глубин Китая людьми джунгарские пепелища, наступит пора страны казахов. Вот тут-то и пригодятся те русские крепости, которые он вместе со всеми знатными людьми трех жузов разрешил строить в степи. К тому же тогда он уже станет ханом! А пока что он будет неуклонно идти к своей цели, и в тот день, когда поднимут его на белой кошме над степью представители всех трех жузов, эта цель будет достигнута. Горе тому, кто станет на его пути к ханской кошме. Все те, кто сидят сейчас здесь - родовитые и неродовитые, - должны беспрекословно выполнять его предначертания. Иначе... иначе их ждет судьба Баян-батыра. Да, по одному взгляду, брошенному Баян-батыром, понял он, что тот разгадал причину отступления от Алтын-Эмеля. Потому и попросился батыр в прикрытие. И Аблай знал, что батыр нарушит его приказ не ввязываться в сражение с шуршутами. Что же, всем известно, что Баян-батыр действовал по собственному разумению. Все произошло так, как и предполагалось. Шуршуты узнали силу удара казахских джигитов и поостерегутся лишний раз задирать его, Аблая. А Баян-батыру - правой руке отчаянного и бесстрашного султана Аблая - пришла пора умереть. Он не смог бы быть правой рукой великого хана Аблая. Да, и впредь он будет без сожаления отсекать те руки и головы, которые захотят действовать и думать сами по себе. То, что можно было сказать простому султану, даже во сне не говорится настоящему хану. Но те батыры, которые с ним, сами не очень жалуют всевозможных родовитых биев и торе. Они всегда будут с ним, и слово его будет для них законом!..

***
Большой ханский совет начался совсем не так, как требовалось по закону. Когда сказаны были все положенные слова и хан Абильмамбет уже медленно поднял руку, чтобы предоставить слово наиболее почитаемому по старшинству и богатству бию Казыбеку - Гусиный Голос, молчаливый Богембай-батыр сложил вдруг свои огромные ладони вместе и вытянул их перед собой: - О мой хан и все большие люди трех жузов... Разрешите нам сотворить молитву по Баян-батыру, нашему товарищу!... И один из неродовитых батыров, полузакрыв глаза, нараспев начал произносить полузабытые с детства слова Корана. Мало кому из них приходилось молиться в последние двадцать пять лет. Но так или иначе, а пришлось сложить ладони и слушать молитву самому хану. С каменными лицами, изобразив на лице скорбь, сидели аксакалы, султаны, бии. Последним свел ладони вместе султан Аблай... Закончив чтение Корана, батыр провел ладонями по лицу: - Аминь! - Аминь! - наперебой повторяли остальные. Помолившись, старый, поседевший в боях легендарный батыр Богембай - левая рука султана Аблая - бросил перед собой плеть и повернулся к Аблаю: - О мой султан, почему не пришли мы на помощь нашим братьям из Большого жуза, которые истекают кровью на шуршутском аркане?.. Долгое молчание наступило в двенадцатикрылой ханской юрте. Султан Аблай наконец разжал губы: - Я не знал, что поднялись против шуршутов роды Кашгарии и Семиречья!.. Аблай обвел медленным взглядом своих батыров. Знает ли кто-нибудь из них, что он первым узнал о восстании казахских родов и уйгур в Синьцзяне и Семиречье? У батыров были хмурые лица.
***
На большом ханском совете решено было не воевать с Китаем. Султан Аблай молчал. Сам хан Абильмамбет поставил в известность представителей трех жузов, что прибыли официальные китайские послы для переговоров. Однако все присутствующие знали: то, что говорит Абильмамбет, думает Аблай. Именно по его настоянию, несмотря на договор с шуршутами, решено было с будущей весны увеличить постоянное войско и снова собрать ополчение. - Это будет полезно для шуршутов, - сказал Аблай. - Ну, и кокандским владетелям не мешает знать, что наша конница готова выступить в любой день. Слишком уж много лашкаров собрали Ерден и Нарбота-бий под Ташкентом. Как говорится: "Когда мясо портится, можно подсыпать соли, но что делать, когда портится соль?!"
***
"Лучшие люди" трех жузов неохотно пошли на это предложение Аблая. Слишком хорошо понимали они, что такое большая армия в руках султана Аблая. Каждая лишняя сотня всадников в его войске приближала неистового Аблая к ханской кошме.
***
Большая часть ополчения уже разъехалась по кочевьям. Сам Аблай со своим личным отрядом и ополчением некоторых родов Среднего жуза собирался выезжать в Кокчетау. Но не успел он вздеть ногу в стремя, как послышался чей-то крик. Подскакавший гонец - шабарман свалился с коня, встал на одно колено перед провожавшим Аблая ханом Абильмамбетом: - О мой хан!.. Десять тысяч юрт рода садыр собираются оставить свои кочевья на реке Лепсы и откочевать к родичам в Андижан! - Какова причина? - резко спросил Аблай, и гонец повернулся к нему. Аулы рода садыр обитали как раз на рубежах захваченной шуршутами Джунгарии. - Про это я не знаю! - Что же тебе известно, ертоул?! - Мне только известно, что к ним приезжал человек от эмира Нарботы из Коканда, который говорил: "Уходите к нам. Если вас не уничтожат шуршуты, то наверняка вырежет Аблай!" - Зачем же мне вырезать наших подданных? - громко спросил Аблай, понимая, что завтра его слова станут известны всей степи. - Неужто Тасболат-батыр, глава рода садыр, поверит этим бредням?! Или он думает, что, убежав в Андижан, он избавится от шуршутов? Они придут за ним и в Фергану!.. - Человек из Коканда говорил о старой вражде аргынов к роду садыр... - Что же... - Аблай сжал побелевшей рукой камчу. - Что же, тогда придется... - Не говори слова в гневе, Аблай! - спокойно сказал находившийся тут же Бухар-жырау. - Но если мы дадим уйти роду садыр, за ним в панике бросятся все семиреченские найманы! - Дай мне лишь десять джигитов сопровождения, мой султан, и они никуда не уйдут! Аблай подумал, кивнул головой: - Ладно, мой жырау. Но нам придется остаться здесь до твоего возвращения. И Бухар-жырау поскакал... Нелегкое это было дело. Когда-то, во "времена великого бедствия", найманский род садыр искал прибежища у гор Аргынаты, и аргынские бии не выделили для него пастбищ. Произошли межродовые столкновения. Веками помнится такая обида в степи, а тут прошло совсем немного времени. В битвах с джунгарами погиб глава рода Жомарт-батыр с девятью сыновьями. Впоследствии этот большой род возглавил чудом сохранившийся десятый сын батыра Тасболат. Он-то, напуганный расправой китайских войск с синьцзянскими казахами, и решил откочевать со своими подданными в пределы Кокандского ханства, где уже проживало пятнадцать тысяч семейств садыровцев. Большой участок границы оказался бы оголенным. Да и другие найманские роды не преминули бы последовать примеру Тасболата. А шуршутам только подавай освободившуюся землю... Когда Бухар-жырау со своими джигитами прискакал в главный аул садыровцев, там заканчивали уже грузить юрты на верблюдов. - Где Тасболат-батыр? - спросил он у первого встречного. - Вон та большая юрта, которая еще цела! - сказали ему. И дрожащий от ярости жырау поскакал к этой юрте. Не слезая с коня, он ударил по струнам домбры и запел на всю степь:

Куда ты направился, род садыр, Не к реке ли Сарысу?.. Но не уйти тебе от меня, Быстрее ветра аргамак, мщения! Подобный снежной буре, Дорогу тебе преграждаю... За что ты обрушил дубину На голову нашего Акмурзы?!
Да, не с приказом от хана вождю подвластного рода приехал жырау, а с требованием выкупа погибшего в межродовой стычке батыра Акмурзы. Это было давно. Отец Тасболата в одно сухое лето кочевал с табуном на пастбище аргынов в сторону горы Аргынаты. Аргыны требовали, чтобы батыр направился со своим табуном в горы Улытау. Во время стычки Жомарт убил аргынского батыра Акмурзу, а сам откочевал к реке Бурундай. С тех пор садыровцы враждовали с аргынами. Если бы султан Аблай покарал этот род только за желание переселиться к родичам, то взволновалась бы вся степь. Но речь пошла о справедливом суде за убийство, от которого якобы убегают садыровцы, и древнее степное право становилось в этом случае на сторону Аблая. Тасболат-батыру ничего не оставалось, как задержать переселение. Он самолично вышел из юрты и помог слезть с коня знаменитому жырау. Полдня обговаривали они условия предстоящего суда, а люди рода садыр пока что разгрузили верблюдов. Некоторые начали снова ставить юрты. Никому ведь не хотелось покидать насиженное место. - Да, а что это у тебя в ауле все юрты разобраны? - как бы между делом спросил Бухар-жырау. - Да вот шуршуты пришли... - ответил Тасболат-батыр. - Уже бегут из Синьцзяня казахи! - Есть Аблай с войском! - Где же был он, когда шуршуты жгли наши аулы по ту сторону гор?! - Не пришло еще время воевать с шуршутами, - возразил жырау. - Но и бежать от них не время! - А что же делать? - То, что сделал Баян-батыр! Тасболат-батыр на минуту задумался, потом решительно кивнул головой: - Ладно, останемся! Какое-то облегчение послышалось в его голосе. Видно, нелегко было ему решиться на такое переселение. Не очень-то раздольное житье ожидало садыровцев в пределах Кокандского ханства. - Ну, а если все же придут к нам шуршуты, поможет ли Аблай? - спросил, провожая Бухара-жырау, Тасболат-батыр. - Баян-батыр пришел бы ... - задумчиво ответил жырау. - Значит, Богембай придет, и Жабай-батыр придет, и Сары-батыр. Пока что вы остаетесь здесь ертоулами страны казахов... Долго смотрел вслед старому жырау Тасболат-батыр. Он думал над его словами. Почему не ответил тот прямо на его вопрос об Аблае? Ведь до последнего времени Бухар-жырау считался в степи устами Аблая...
III
Хан Аблай был в превосходном настроении. Да, он стал великим ханом страны казахов. Собравшись, как положено, на берегу озера Теликоль, знатные люди трех жузов подняли его на белой кошме. Правда, отсутствовали представители многих родов из Младшего и Большого жузов, но теперь это не имело значения. Тех, кто не подчинится ему, он свернет в бараний рог! А сейчас великий хан Аблай пожинает плоды своих трудов. Все клонится перед ним, когда во главе своей конницы проходит он по степи. Вот и теперь его джигиты привели к повиновению племя божбан из рода конрад, которое договорилось с кокандцами и выступило против него. И самая сладкая добыча досталась ему. Первую красавицу рода положили конрадские аксакалы к нему в постель, чтобы умерить его гнев и спасти от гибели своих знатных людей. Он лег с нею и с интересом наблюдает за ее стараниями понравиться ему. Ей всего пятнадцать лет, но все объяснили ей опытные тетушки, и она изо всех сил следует их поучениям, хоть ей делать это было больно и страшно. Разве не так должен заставить настоящий властитель вести себя весь народ! Пусть всем им будет больно и страшно, но с тем большей покорностью примут люди его власть над ними. И ни в чем нельзя уступать им... Откинувшись на спину, приятно уставший хан слушает приглушенные вопли и стоны за толстой кошомной стеной белой юрты. Пока он здесь забавляется с красавицей конрадкой, его палачи-туленгуты привязали к конским хвостам провинившихся перед ним вождей племени божбан и гонят лошадей в разные стороны, разрывая виновных на части. Так он будет поступать и впредь!.. Аблай слышит, как тихо всхлипывает и трясется от сдерживаемых рыданий девушка. Ничего, он подарит ей что-нибудь, и она позабудет свое горе. И братьев позабудет, которых сейчас волокут в пыли лошади, понукаемые туленгутами... Но что это за шум? - Аттан... Аттан!.. При этом крике живо разбегаются зеваки, собравшиеся посмотреть на казнь виновных. И дети разбегаются, прячутся по юртам, забиваются под толстые ватные одеяла, как будто там можно укрыться от врага, внезапно налетевшего на аул... Неспешно одевшись и прицепив саблю, хан выходит на свет. Цепочка всадников скачет с южной стороны. Судя по предупредительному крику, с которым проскакал по аулу посланный вперед джигит, вести не из добрых. Рыжебородый всадник-шабарман в сопровождении полутора десятков джигитов доскакал до ханской юрты, спрыгнул с коня, встал на колено: - О всемогущий хан, недоброе известие! - Говори, шабарман! - Узнав о роспуске ополчения, хан Коканда Алим в нарушение договора с вами сел на коня. Оседлали своих коней все андижанские, наманганские и маргеланские эмиры. А в Ташкентском вилайете восстали роды шаншаклы и канглы, забывшие ваши благодеяния!.. - Что говорят они? - Они говорят, что путь их лежит в туркестанские города! - И сколько же их вместе? - По общим подсчетам - шестьдесят тысяч пик! Аблай задумался. Он ждал вспышки вражды к нему, но не так скоро. Сразу после того, как провозгласили его ханом, Аблай отбросил войска кокандских эмиров и возвратил все захваченные ими в "годы великого бедствия" территории и города. Ташкент обязался платить налог хану Аблаю. Казахские роды Большого жуза дулат, джалаир, бестанбалы и суан, Среднего жуза - конрад снова возвратились в его подданство. Однако не всем в этих родах понравилась самовластная рука Аблая, и начались волнения. Одно из таких возмущений он только что подавил. И вот теперь молодой кокандский хан Алим решился на новую войну. Его окрылила, по-видимому, весть о том, что при ханской ставке сейчас всего лишь тысячный отряд конницы, а те вспомогательные отряды, которые состоят из джигитов Большого жуза, вряд ли будут до конца верны хану Аблаю.

***
Дело в том, что в походе против кокандских эмиров участвовали отборные отряды трех жузов. Когда, победив, Аблай приказал вернуться войскам Среднего и Младшего жузов к родным местам, а на месте оставил лишь ополченцев Большого жуза, то он рассуждал так: "С древних времен земли Семиречья и по среднему течению Сейхундарьи принадлежали родам Большого жуза и роду конрад. Эти роды всегда стойко защищали свои земли от внешних врагов. Особенной храбростью отличались дулаты, джалаиры, канглы, шаншаклы, албаны, бестанбалы и другие. Земля в степи всегда принадлежала тому роду, который ее защищал. И вот после того, как Семиречье и берега Сейхундарьи снова возвращены этим родам, пусть они сами станут ее хозяевами и защитниками. Это даст им возможность найти себя..." Поэтому Аблай и отвел джигитов Среднего и Младшего жузов... И вдруг такое сообщение! Враги, словно вода, просачиваются туда, где найдут щель. Значит, кокандский эмир нашел эту щель! Где же она, эта щель!.. Если в конрадовцах и дулатовцах можно только сомневаться, то уж о чувствах казахских родов шаншаклы и канглы хан Аблай был хорошо осведомлен. Всю тяжесть его налога на Ташкент переложил хан Коканда на этих отщепенцев. Ташкентский куш-беги дерет сейчас с них по две шкуры, объясняя это претензиями Аблая. Ну, а ему все равно: шаншаклынцы и канглынцы заслужили такую участь. Она ждет всех, кто осмелится откочевать из-под его руки!.. - Где место сбора кокандцев? - спросил Аблай. - На этом берегу Чирчика, у излучины. - Ну, пока они доберутся до Туркестана, и мы соберемся с силами... - Аблай посмотрел на небо, перевел взгляд на гору Казыгурт, зевнул. Сначала подумал, не послать ли гонцов в ближайшие аулы СарыАрки с призывом о помощи, а потом передумал. "Бой должны вести сами роды Большого жуза и конрадцы. Так они скорее почувствуют свою роль в казахской орде..." Хан поднял руку: - Ладно, пошлите гонца к сиргалинцам, к самому Елчибек-батыру, отправьте также гонцов к дулатам, джалаирам, бестанбалы, суанам и албанам. Чтобы через сутки их отряды были у Казыкурта!.. Ханский порученец сделал знак рукой, и тут же взлетели на коней два десятка джигитов - шабарманов. Они всегда были готовы в путь, и каждый знал, куда ему скакать. Через минуту столбы пыли заклубились над степью, быстро удаляясь в разные стороны. Губы хана Аблая презрительно скривились: - Разрежь змею на три части - все равно одолеет ящерицу. Неужто я с третью своего войска не одолею кокандского молокососа?!
***
Он шагнул обратно в темноту юрты, но не стал больше раздеваться. Все же шесть десятков лет - не восемнадцать, надо и поберечь себя для судьбы. Сняв шапку и расстегнув пояс, хан Аблай откинулся спиной на сложенные горкой одеяла. В темноте беззвучно всхлипывала, давясь слезами, юная конрадка, и ему было приятно... Он задумался... Пусть что угодно говорят его завистники. Жестоким и кровавым называют многие его, но никто не скажет, что при нем проиграла в чем-либо страна казахов. По-прежнему ловко скользит он меж львом и драконом, ощериваясь всякий раз в сторону Коканда. А что многим так плохо приходится, что готовы бежать куда придется, то на то он и хан, чтобы держать их в страхе. Разве страна казахов, цельность ханства не важнее всего на свете?.. Сразу после битвы при Алтын-Эмеле послал он своего брата Жолбарса к китайскому богдыхану. Он знал, что в Китае идет междоусобная война, и трудно было найти лучшее время для договора. Титул князя получил он от императора Хун Ли, а кроме того соболью шубу, шелковые ковры невиданной раскраски и многое другое. Даже личный императорский календарь был послан ему из Пекина, чтобы казахи знали о китайской культуре и отсчитывали время по шуршутскому счету. А через два года, в 1758 году по российскому счету, подавив кашгарцев и казахов в Синьцзяне, китайские войска опять полезли в Казахскую степь. На это раз они спустились с Тарбагатайских гор и опустошили всю степь до Голубого моря. Как в "годы великого бедствия", бежали от них все приграничные аулы. И так много было шуршутов, что не осталось ни травинки на земле. Наверно, не только лошади, но и сами шуршуты ели эту траву и глодали кору с деревьев... Аблай выступил против них, и на Аягузе произошла большая битва. Снова, не желая перемалывать свое отборное войско, отступил он, а в прикрытие оставил батыра Малайсары. Погиб великий батыр Малайсары, как погиб Баян-батыр. И сейчас стоит там песчаная гора под названием Малайсары. Но не добились от хана шуршуты, чтобы он порвал связи с Россией. Он стал отходить все дальше в степь, заманивая дракона туда, где словно львиные когти в мягких подушках стояли русские крепости. Однако дракон понюхал воздух и стал уползать обратно за горы... Нет, в этой стороне нечего было делать дракону, и в том же году громадная стовосьмидесятитысячная китайская армия была собрана на синьцзянских рубежах. На этот раз шуршуты нацелились сразу на всю Среднюю Азию, благо российскому льву не было пока ни повода, ни возможности вмешаться в это дело. И сразу забыты были все неисчислимые вековые обиды. Хива, Коканд, Бухара и Афганистан при поддержке всего мусульманского мира стали готовиться к отпору. Словно горячий ветер, пронеслась весть о священной войне против шуршутов - газавате. По законам веры ни Аблай, ни хан Младшего жуза Нуралы не могли остаться в стороне от этого призыва. Хан Нуралы сразу же сослался на прямую зависимость от России, которая не воевала с Китаем. До Младшего жуза далеко было шуршутам. Но и Аблай нашел себе оправдание, чтобы не присоединиться к газавату. Во-первых, он тоже зависим от России и не смеет без ее согласия вступать в большие войны. Во-вторых, только недавно целых тридцать аксакалов во главе с Одаршыбием от имени Аблая преподнесли в подарок китайскому императору тридцать белых аргамаков, и тот признал Аблая "главой всех казахов", и теперь неудобно выступать против богдыхана, ибо это будет нарушением данного слова. На самом же деле хан Аблай, по примеру предков, не относился серьезно к любым договорам, тем более написанным на бумаге. Его глубоко беспокоила коалиция среднеазиатских ханств во главе с афганским воителем Ахмет-ханом. Семьдесят тысяч всадников собрал Ахмет-хан между Ташкентом и Самаркандом, и кто его знает, куда может двинуться это войско, если не произойдет стычки его с шуршутами. Что могли противопоставить такой армии обескровленные за десятилетия бедствий и непрерывных войн казахские кочевья! Ничего плохого не произойдет, если шуршуты потреплют сейчас претендующих на туркестанские города кокандских и прочих эмиров. Правда, и шуршутское соседство на юге нежелательно, но опять-таки выручит двойное подданство. Коль обнаглеют шуршуты, рыкнет российский лев. Русские крепости ведь не только в Казахской степи, а и дальше на восток, вдоль всей китайской границы, до самого Великого океана. А пока что хан Аблай отправил очередное большое посольство в Петербург к царице Екатерине Второй во главе с сыном Тугумом с просьбой об утверждении его ханом трех жузов. Хоть и поднят он был аксакалами на белой кошме, и выкупали его по всем правилам в молоке белых кобылиц, но российская царица с достойной любого тюре мудростью никак не хотела признавать его в этом значении. И дело было не только в том, что многие родовые вожди Младшего и Большого жузов противились единовластию Аблая, но прежде всего потому, что царскому правительству в преддверии дальнейших событий выгодно было иметь дело с ханами каждого жуза в отдельности. Строптивый и самовластный, Аблай, получи он полную власть в степи, явно стал бы выказывать неподчинение и ставить свои условия. Уже сейчас, хоть и не утвержден он был официально, не только все степные певцы-жырау, но и многие царские пограничные чиновники считали его главным ханом казахов.

***
Аблай спал крепко в эту ночь и встал рано. Все та же конрадка сидела на краю ложа у стены юрты, поджав ноги. Глаза ее стали еще больше. Распущенные волосы, длинные и густые, закрывали всю ее фигурку в белой рубахе. А лицо из-за этих волос и темных глаз казалось еще белее рубахи. - Ты что-нибудь хочешь от меня? - спросил хан. - У меня одна только просьба... - Говори! - Не убивайте моих братьев!.. - Что же, кто остался в живых, пусть живет... - Они ошиблись, не послушались вас... Теперь они никогда больше не станут этого делать! - Да, это так! - усмехнулся Аблай. Откинув голову, он долго смотрел в светлеющее небо сквозь круглое отверстие в потолке... Вчера он жестоко наказал некоторых строптивых конрадовцев, пытавшихся сбежать из-под его власти. А сейчас предстоит испытание: как поведут себя остальные конрадовцы, а вместе с ними уйсуни, джалаиры, дулаты, албаны, суаны и прочие племена и роды Большого жуза. Почувствовали ли они железо его руки и согласны ли считать его главным ханом. Подавляющие большинство их сейчас в его войске, которому предстоит сразиться с вечными врагами - кокандскими эмирами, которые всячески переманивали их на свою сторону. Что преобладает в них - чувство всеказахской общности или станут они, как вода, переливаться из одного кувшина в другой... - Птицы никогда не бьют тех, кто возвращается в стаю... - тихо сказала конрадка, словно угадав его мысли. - Это смотря какие птицы!.. - глухо сказал Аблай. - Есть птицы - орлы, а есть вороны! - Есть лебеди... Аблай покосился на нее и, больше не сказав ни слова, встал и вышел из юрты. Остановившись на пороге, хан посмотрел в посветлевшее небо. "Давно что-то не видел я лебедей в степи!" - подумал он и решительным взмахом руки подозвал телохранителя. - Есть ли новости от гонцов? - Да, они начинают возвращаться! Аблай посмотрел в сторону горы Каратау. Там, у подножия, видны были небольшие группы всадников, с разных сторон направляющихся к ханской ставке. На всем скаку ворвалась в аул чья-то сотня джигитов, и, когда осела пыль, Аблай радостно кивнул головой. Это были кипчакский батыр Мандай и кереец Жабай-батыр. Оказалось, что они еще не уехали на родину, а гостили у здешних родственников. Услышав "аттан", они примчались к Аблаю. - За Бухаром-жырау послали? - спросил Аблай. Телохранитель на миг замялся, и хан Аблай нахмурился. Все хуже и хуже становились отношения у него с некогда преданным ему душой и телом вещим жырау. Вчера в знак протеста против его расправы с конрадовцами жырау, не попрощавшись, уехал из ставки... Опять заклубилась пыль на востоке. К ханской юрте подлетел очередной гонец, спрыгнул с коня, встал на колено: - Мой повелитель-хан, лишь четыре или пять сотен рода джалаир готовы выступить... - А остальные? - Собирают свои юрты, чтобы уйти от кокандцев! - Те же вести пришли и от других родов Большого жуза, мой хан! - сказал порученец. - Куда же они собираются? - В сторону Алакуля. - Значит, под шуршутские мечи!... - в сердцах крикнул Аблай. Однако к полудню стало ясно, что не все обстоит уж так плохо. Как ни были обижены на Аблая многие роды, кокандцы и шуршуты все равно были страшнее. Вскоре доложили, что аксакалы родов албан и суан дали обещание к полудню привести все свое ополчение под белое знамя Аблая. Потом прискакал гонец от рода дулат с известием, что пять тысяч воинов этого рода уже на марше в сторону ставки, и ведут их батыры Бокей и Садыр. В верности Елчибек-батыра хан Аблай не сомневался. - Сколько осталось виновных из племени божбан? - спросил повеселевший хан. - Пятерых зачинщиков ухода из-под твоей руки мы бросили меж лошадьми, мой повелитель-хан. Еще двенадцать ждут твоего решения, сидя в колодках... - Отпусти их! Через несколько минут отпущены джигиты божбановцы, потирая натертые колодками руки, побежали к своим юртам. - О великодушный хан!.. О сама справедливость! - хором запели поодаль аксакалы племени божбан. "Это они славят меня, потому что предварительно я привязал к конским хвостам пятерых, - подумал Аблай. - А если бы отпустил их всех, не пролив крови, они бы проклинали меня!" Вдруг он услышал негромкий зов: "Джаныбек!.. Каныбек!.." Это, выйдя по ту сторону юрты, звала своих уцелевших братьев красавица конрадка. Два освобожденных джигита задержались, несмело подошли к ней, о чем-то спросили. Потом заторопились... "Ох, кажется, напрасно отпускаю я этих..." - подумалось Аблаю, но он тут же забыл об этом. Вспомнить ему пришлось через неделю, когда он убедился, что жестокость лишь загоняет ненависть внутрь и плодит таких врагов, которые сами не рождаются... А пока что нужно было браться за дело. Воспользовавшись тем, что Аблай не присоединился к газавату, кокандские эмиры захотели покончить с ним раз и навсегда. Право теперь было на их стороне. Никто из мусульман под угрозой вечного проклятия и смерти не вправе теперь помогать ему, хану Аблаю. Но в Казахской степи всегда были свои древние законы, которые оказывались сильнее приказов наставников веры. Вот и сейчас большинство родов Большого жуза скачет со всех сторон под его знамя, несмотря на истошные призывы со всех минаретов Коканда, Бухары и Самарканда. - Эй, Турумтай-шабарман! - крикнул Аблай. К нему подлетел самый расторопный его гонец со светлыми глазами и яркорыжими бровями: - Слушаю, мой повелитель-хан! - Снова скачи в аулы родов джалаир и поторопи их. Скажи, что как бы после кокандских эмиров не пришла пора биевджалаировцев!..

- А если будут молчать? - Вот моя плеть... Брось им ее тогда и скачи назад! Гонец ускакал. Все оживленней становилась степь. Отсюда, с возвышенности перед горами Казыкурт, она была видна на добрых сто верст вокруг. Уже несколько раз поворачивал хан Аблай голову к северу, явно с нетерпением ожидая кого-то. И все окружающие знали, в чем дело, Аблай ждал Бухара-жырау... Хоть и был престарелый жырау сыном некогда прославленного батыра Калкамана, на всю его жизнь не было у него никакого добра. Ему не раз дарили богатые шубы, но старик тут же передавал их соседям, а сам упорно ходил в старом халате. Зимой это была такая же старая шуба, в какой обычно ездили самые бедные табунщики. Не имеющий ни кола ни двора, он всю жизнь проездил от кочевья к кочевью, радостно встречаемый всеми людьми от мала до велика. Уже много лет он во всем поддерживал Аблая, не стесняясь говорить ему правду при всем народе. Однако последние годы прославленный жырау все чаще и чаще говорил о жестокости и несправедливости многих ханских решений. Все реже являлся он к ханской ставке, и это заботило Аблая больше всего. Он понимал, что голос старого жырау - это голос импрама, безликой массы, которая тем не мене все хорошо понимала и высказывалась песней жырау. Когда-то жырау корил хана за союз с Россией. Потом, поняв, что этот союз уже много лет спасает казахские кочевья от шуршутской угрозы, старый жырау еще больше привязался к Аблаю, считая его новым ханом-объединителем. Но для достижения своих целей Аблай начал лить все больше крови, и Бухар-жырау теперь чуждался хана. Вчера Аблай пошел на крайность. Пятеро джигитов, пожелавших уйти из-под ханской руки, были разорваны лошадьми на части. Бухар-жырау не мог не знать об этом. Накануне, чтобы задобрить певца, Аблай приказал отогнать к нему один косяк своих лучших белых коней. Он знал, что хорошие кони были слабостью старого жырау. И вот сейчас этот взбалмошный и непослушный старик, от одной песни которого меняется настроение у всех трех жузов, приближался к его ставке во главе небольшой группы всадников.. Еще за версту приметил Аблай, что Бухар-жырау едет на старом своем гнедом коне. Это было великое пренебрежение ханским подарком, которое говорило о многом. Обычно жырау еще издали трогал струны домбры и запевал что-нибудь задорное. Но тут он подъехал при всеобщем молчании, тяжело слез с коня, подошел и поклонился: - Здравствуйте, хан Аблай! - Здоров ли, мой жырау?.. Какова была твоя дорога ко мне? - Ее мне застилали слезы, повелитель-хан! - Тебе не нравится, что я наказал строптивых? - Скоро вся степь покажется тебе строптивым, хан Аблай! - Что же бы сделал ты на моем месте, мудрый старик?! - Хотя бы расспросил людей, почему они захотели оставить родные края... Помни, Аблай, что одной кровью не склеишь ханства. Слишком недолговечен этот клей! - Ты, кажется, учишь меня управлять людьми! - Нет, не ради это я приехал, но помочь тебе кое в чем смогу... - В чем же? - Помогу удержать людей на родине. Слишком тяжелые тучи собрались сейчас над ней! - Что же, приму и на этот раз твою помощь, мой жырау!.. К вечеру в двенадцатикрылой ханской юрте собрался военный совет. Все стало ясным к этому времени. Прискакали со своими донесениями многочисленные ертоулы, отправленные в сторону врага. Кокандские эмиры давно уже вели переговоры с китайскими военачальниками, а пока что свою основную часть общего среднеазиатского войска направили в сторону степи. Это было только на руку шуршутам, и они всячески подталкивали молодого кокандского хана в этом направлении. Кокандское войско по численности было в несколько раз больше того, что мог сейчас выставить Аблай, но оно было разнородно и явно уступило казахской коннице в боевой подготовке. К тому же в кокандских отрядах было немало казахов, которые с явной неохотой выступали против своих братьев. Решено было, что основные силы казахского ополчения из Большого жуза во главе с батырами Бокеем, Сагиром и Джабаем завяжут бой с кокандцами на реках Арыси и Бадаме, заманивая их подальше в степь. А хан Аблай тем временем со своим войском, усиленным отрядом Елчибек-батыра, зайдет им в тыл и вступит в Ташкент. Здесь наиболее серьезное сопротивление могли оказать воинственные казахские роды шаншаклы и канглы, некогда перешедшие в Ташкентский вилайет. Чтобы не произошло этого, к ним был направлен для переговоров всеми почитаемый Бухар-жырау с группой стариков-аксакалов...

***
Возвратившись к себе в юрту, Аблай вдруг замер на пороге. Вчера он так и не успел, разглядеть как следует девушкуконрадку. Только теперь, при свете дня, увидел он, как она ослепительно хороша. Невозможно было оторвать глаза от сияющего красотой лица. - Сурша-кыз... - тиха сказал Аблай. - "Смуглянка"... Ты не была с кемнибудь помолвлена? Она взмахнула необычно длинными ресницами: - Нет... Но разве хан не может... не может... - Может все, что захочет! - Аблай вытянул перед собой руку. - Станешь моей двенадцатой женой!.. Сурша-кыз остро, как красивый зверек, посмотрела на него и сразу вдруг поняла свою власть над ним. В продолговатых, как миндаль, глазах вспыхнули яркие огоньки. - Рабыней я буду вашей, мой хан!.. В голосе ее прозвучало торжество, и где-то в ночи навсегда затерялась испуганная, дрожащая от боли девочка. Эта была уже будущая токал - самая младшая и любимая жена, с которой опасно ссориться кому бы то ни было. Теперь-то она отомстит остальному миру за эту страшную ночь боли и поругания. Многоопытный, никому не веривший в жизни хан Аблай смотрел на нее с обожанием, как слепой на солнце... Она вышла вслед за ним и сделала то, что позволялось только жене: помогла сесть на знаменитого ханского коня Жалынкуйрыка. Все изумились этому, но промолчали. И лишь один не слишком умный нукер охраны, проводив глазами поскакавшего хана, сказал ей не очень ласковым голосом: - Эй, забирай свои вещи отсюда, раз хан уехал! Сурша-кыз даже не посмотрела в его сторону, а только сделала знак начальнику стражи: - Этому дать сто палок и держать в колодках до приезда хана, который прикажет вырвать ему язык!.. Начальник ханской стражи Жамантай-батыр тут же приказал забить нукера в колодки. А Сурша-кыз уже вызвала главу ханских телохранителей. - Приготовьте мне белого иноходца, и чтобы все на нем было украшено серебром. На нем я буду встречать хана Аблая!..
***
Через три дня восточнее города Туркестана завязалось сражение между ополчением Большого жуза и основным кокандским войском. Горячий и нетерпеливый, Алим-хан легко попался на удочку опытных казахских батыров. Следуя древней тактике кочевников, они все дальше и дальше увлекли в степь кокандское войско. Зная, что казахское ополчение уступает в численности, Алим-хан стремился догнать всякий раз ускользавшие от него отряды степной конницы. И хоть отговаривал его от дальнейшего наступления более опытный эмир Ерден, кокандский хан устремился к Туркестану... А в это самое время четыре тысячи отборнейших воинов под руководством самого Аблая уже появились в виду Ташкента. Испуганные горожане и небольшой гарнизон не могли оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления грозной казахской коннице. Основное кокандское войско, большая часть которого была призвана по закону газавата и состояла из людей, никогда не державших в руках оружие, застряло под стенами Туркестана. Предпринят был штурм, но, в несколько раз превосходя численностью защитников Туркестана, кокандцы так и не смогли ворваться в город. Едва они сосредоточивались в одном месте для штурма, как будто возникнув из-под земли, налетали из степи казахские сотни, а навстречу им выходили из ворот города отряды латников с копьями. Зажатые с двух сторон, кокандские солдаты терялись и приходили в замешательство. Так длилось три дня. А на четвертый день утром страшная весть пронеслась среди осаждающих : "Аблай в Ташкенте!" И тут же началась паника. Появились новые слухи о том, что вещий Бухаржырау уговорил живущих под Ташкентом казахов их рода канглы поддержать Аблая, что из Сары-Арки движется огромное казахское войско. Примкнувшие к Алимхану разнородные отряды мелких владетелей стали разбегаться в разные стороны. Тогда опытные кокандские везири послали своих представителей к Аблаю, и, ссылаясь на законы веры в период газавата, предложили считать начавшуюся между правоверными войну недоразумением. Аблай тут же согласился на это, выторговав для себя ряд уступок. Что может быть радостнее возвращения войска в родную степь с победой, да еще легко одержанной, без излишних жертв! Резво рысили крепконогие казахские кони, шум и смех раздавались тут и там. Оживились даже хмурые и неразговорчивые старики. И только одно лицо словно закрыла туча. Рослый и смуглый батыр, едущий впереди отряда конрад, был темнее ночи, а налитые кровью глаза все косились на едущего под белым знаменем хана Аблая. Это был Каныбек, один из оставшихся в живых после расправы, учиненной Аблаем над родичами маленькой Сурши-кыз, "Смуглянки". Вместе с братом своим Джаныбеком он отличился при защите Туркестана, взяв в плен одного из кокандских военачальников.. Раненный в самом начале осады, Джаныбек был в первый же день отправлен в свой аул, а Каныбек сражался до конца. Но глаза его неотступно искали на поле боя Аблая, потому что он не знал, что хан ушел к Ташкенту. В ушах у него стояли, заглушая шум и вопли сражающихся, слова маленькой Кундуз, как звали на самом деле оставленную ханом в юрте Суршу-кыз. - Я выручила тебя, Каныбек! - сказала она, подозвав его с братом, когда им сбили с ног тюремные колодки. - Тогда бежим вместе! - сказал он, не понимая, каким образом могла его выручить девочка, с которой они еще детьми условились быть всегда вместе. - Нет, Каныбек, я буду ханской женой! - сказала она каким-то чужим голосом и отвернулась... А вдобавок под Туркестаном, проходя мимо одного из костров, вокруг которого сидели конрадовцы другой ветви, он услышал свое имя. "Ну да, коль судьба батыра Каныбека зависит от сладости заветного места красавицы Кундуз..." И общий смех резанул по сердцу батыра. "Смерть Кундуз, купившей мне такой ценой жизнь!.. Смерть мне самому, оставшемуся в живых благодаря бесчестию!.. Смерть и тебе, хан Аблай!.." Так трижды прошептал про себя Каныбек-батыр. Он уже несколько раз выезжал из общего строя войска, выбирая, откуда пустить стрелу в хана, но всякий раз кто-нибудь заслонял его цель. Впереди показалось огромное скопище юрт и походных шатров - ханская ставка. Большой отряд всадников отделился от аула, поскакал навстречу победителям. Впереди на снежно-белом коне, вся в шелке и серебре, ехала неслыханная красавица. Вот она вырвалась вперед, подскакала к самому хану, легко спрыгнула на землю и низко склонилась перед ним, как положено жене. Протянув обе руки, она уже коснулась его золотого стремени и вдруг замерла. Постояв так, словно в забытьи, Сурша-кыз пошатнулась и упала, как скошенный белый бутон, на песок пустыни... Аблай недоуменно наклонился. В сердце у маленькой конрадки торчала длинная бронебойная стрела. - Кто это сделал? - тихо спросил хан Аблай, обводя взглядом ряды своего войска. - Это твоя судьба, проклятый Аблай! Тяжелый хивинский лук был натянут в сильных руках Каныбека. Но в тот же миг сам конрадский батыр чуть слышно охнул и начал валиться на спину. Он разжал правую руку - и вторая бронебойная стрела, предназначенная хану, улетела в синее небо. А на другом крыле ханского войска знаменитый на всю степь старый стрелок Капан спокойно забросил за спину свой простой березовый лук... Все это случалось так быстро, что никто ничего поначалу не понял. - Кто это? - спросил Аблай, подъехав к мертвому Каныбеку. - Это ее родич, помилованный тобой! - ответил начальник ханской охраны. Затем хан подъехал к стрелку Капану: - Почему ты стрелял в него? - Он отвернул лук в твою сторону, Аблай! И только потом Аблай сошел с коня и подошел к лежавшей на песке Сурше-кыз. На белый бутон была по-прежнему похожа она, и лишь маленькое красное пятнышко расплывалось по шелку как раз напротив сердца. Хан Аблай долго смотрел на нее. Потом поднял голову. - Лишь в возрасте пророка дал мне Бог познать счастье и тут же отнял его... - тихо промолвил Аблай. - Наверно, для того, чтобы показать пустоту и ничтожество этого мира!.. Все вдруг увидели, что знаменитый хан стар и сед... Но вот глаза его сверкнули совсем по-молодому. - Эй, вы, там! - вскричал он громко, на всю степь. - Похороните их вместе, ибо он заслужил это право! Так их и похоронили вместе, красавицу конрадку Кундуз и убившего ее молодого батыра Каныбека. До сих пор сохранился в степи под Туркестаном холмик, где лежат они...

***
Большим пиром ознаменовалась победа, и все главные роды Большого жуза приняли в нем участие. Как будто ничего не произошло, передавал хан Аблай личную чашу с кумысом Джаныбек-батыру из племени божбан - родному брату батыра Каныбека и родичу тех пятерых, которых на этом самом месте каких-нибудь две недели назад привязали к конским хвостам и разорвали на части. При этом он повернулся к не утратившему чуткости в свои девяносто с лишним лет Бухар-жырау и тихо сказал: - Видишь, мой жырау, каковы люди... Надеяться на их любовь можно, лишь проливая их кровь и исторгая у них слезы. - Скоро тебе станут сниться нехорошие сны, хан Аблай! - ответил жырау. Это был старый спор между ними... Они ехали на север, в родные степи у гор Кокчетау, - старый хан и его певец. Давно уже не ездили они вот так вместе. С каждым годом все более жестоким становился Аблай, и не хотел уже разделять с ним застолье Бухар-жырау. Было время, когда хан прислушивался к словам певца, но уже много лет он словно делал все наперекор ему. Вера жырау в доброе слово злила Аблая, и тем более жестоко поступал он с людьми. - Да, люди таковы... - сказал Аблай, словно бы продолжая начатый разговор. - Отобрать на рубль, а потом бросить им копейку, и не будет для них добрее тебя властителя!..
***
Бухар-жырау покосился на хана: - Ты просто очень постарел, Аблай!.. - Ты намного старше меня, жырау! - Я не о твоих годах говорю, хан... Люди добры и доверчивы, и нельзя смеяться над этим! - Это ты постарел и пустил слюни. - Я стал мудрее, мой Аблай... - И я тоже, мой жырау!.. Бухар-жырау оглянулся. Всего только несколько сотен воинов ехали с ними. Остальные отделились и направились в свои кочевья во главе со своими аксакалами и батырами. Личная охрана хана отстала и держалась на почтительном расстоянии. - Нас никто не слышит, Аблай... Почему ты так поступил с божбанцами? Ведь я-то знаю, что их уговаривали, но они еще не собирались уходить к кокандцам. Подумали только и решили послать несколько человек к Алим-хану для переговоров. Вместо того чтобы отговорить, твои люди ждали их в камышах. А потом обвинять всех божбановцев в измене. - Откуда ты знаешь про это, мой жырау? - Я просто уже полвека знаю тебя, мой хан!.. - Если знаешь. Так ты сам же сказал, что "они только подумали". Сегодня подумает, а завтра решится. Я это сделал чтобы им был урок. - Это не урок, а горе... От горя народ стареет... Горе его согнет. Они долго ехали молча. И вдруг Аблай резко повернулся к певцу. Глаза его горели совсем по-молодому, и голос был звонок и высок: - Скажи, жырау, люди считают меня ханом трех жузов, хоть и не утвердила меня баба-царица?! - Да, тебя считают ага-ханом казахов, Аблай! - ответил жырау, не понимая, куда это клонит хан Аблай. - А для чего я старался быть этим ханом? - Это уж скажи сам! - Если ты считаешь, что я стал ханом только для личного возвеличивания, только ради властвования над людьми, то, значит, ты меня еще не узнал. Нет, не для того лишь я стал ханом и не для того столько крови проливал... - Вдруг Аблай устало махнул рукою. - Ну ладно, я тебе расскажу об этом как-нибудь в другой раз!.. Бухар-жырау молча тронул коня. Аблай снова заговорил: - Я вижу, что ты на старости лет вдруг испугался, мой верный жырау. Не каешься ли в том, что тебе всю жизнь довелось помогать мне? Не грусти и ответь мне лучше на следующий вопрос... Пошло ли на пользу казахам, что после великих бедствий, когда и половины их не осталось на земле, после всех войн и вражеских набегов, у них все же есть хан, которого боятся и слушаются все казахские племена и роды? Могли ли выжить в эти тяжелые времена казахи, не будь такого человека, каким был я?! Отвечай, мой жырау! Бухар-жырау был уже совершенно спокоен. Он даже не повернул головы к хану, а сказал куда-то в пространство: - Да, если бы это было не так, меня бы не видели рядом с тобой, Аблай! Я действительно пел тебе славу, мой хан. Но не об этом речь, и ты хорошо знаешь... - Говори, жырау! - Пока ты бился с джунгарами, с шуршутами, отбивал кокандских эмиров, тебе не приходилось ежечасно ссорить и убивать людей. Вспомни, Аблай, как люди простили тебе даже смерть погибшего по твоей вине в яме-могиле Ботахана. Ты был только султаном, а пять тысяч джигитов пришли, чтобы убить тебя за беззаконие. Но не потому, что ты расставил котлы с пищей и чаши с кумысом, не тронули тогда тебя люди. Они видели, что первым ты идешь на контайчи. Твою тогдашнюю правду видели все. Им, людям, необходим был вождь, способный собрать их вместе для отпора врагу... - Что же стало потом? - бесстрастно спросил Аблай. - А потом... потом погиб Баян-батыр.. - Что ты хочешь сказать, жырау? - Он не мог дальше жить не потому, что убил любимого брата. - Бухар-жырау говорил, глядя куда-то в степь. - Баян до конца верил тебе, а когда всем стало ясно, что ты уходишь из Алтын-Эмеля, бросив на произвол судьбы восставших в Синьцзяне братьев из Большого жуза, он не смог дальше жить. Властители обычно думают, что в таких случаях никто ничего не знает... - Но я не мог пойти на войну с Китаем! - Да, но ты мог хотя бы увести восставшие роды от истребления! - Но разве не ты, жырау, подбадривал тогда песнями отступавших? - хитро прищурился Аблай. - Да, я многое в своей жизни делал не так... - Что же, говори, жырау! - Из Алтын-Эмеля ты ушел только в угоду своему желанию сделаться ханом. Там разошлись твои пути с людьми и с будущим, хан!.. - "Будущее"... - Аблай задумчиво покачал головой. - Что это такое?.. И что такое "люди"?.. Этих слов не знал мой предок Чингисхан и завоевал мир! - Где этот завоеванный им мир, Аблай! Лишь наше отчаяние осталось от него... Вот тебе ответ на вопрос, что значит слово "будущее". Ну, а "люди"... "люди" никогда ничего не забывают... Тебе только кажется, хан Аблай, что ты обманул их! - Почему же я обманул их? - Вот тогда, под Алтын-Эмелем... Все чаще случалось это с тобой, потому что ты уже не просто созидал свое ханство. Разве не стали собранные тобой отряды уже не защищаться, а нападать то на каракалпаков, то на башкир, то на киргизов и все чаще на собственные непокорные роды... - Но разве не вело это к величию страны казахов?.. - Нет, хан, это мнимое величие... Вспомни Жаильское побоище!... Оба замолчали, вспоминая горы трупов. Один на одном лежали там в ущелье вперемешку казахские и киргизские джигиты, и три дня была красной вода в горной речке. Сославшись на частые набеги и барымту, творимые киргизскими манапами, Аблай со своей конницей неожиданно перешел через перевал Шату и обрушился на аилы киргизского рода солдаты, стоявшие на берегу реки Туро. Застигнутые врасплох киргизы бежали в Чуйскую долину, и там на берегах Кзылсу и Шамси и произошло знаменитое побоище. Говорят, что от рода солдаты, насчитывавшего сорок тысяч семейств, осталось сорок человек. Это была настоящая резня, а оставшихся в живых из других соседних киргизских родов Аблай переселил в Сары-Арку в качестве рабов. До сих пор там встречаются аулы под названием Байкиргиз и Жана-киргиз... - Долго после этого не тревожили нас киргизские барымтачи... - заметил Аблай. - Разве не о спокойности границ я думал, когда шел по льду через перевал Шату?! - Будь проклят этот день! - вскричал старый жырау, потрясая сухим кулаком. - Почему? - Потому что ненависть посеяна в этом ущелье! - Но разве не нападали манапы на наши кочевья! - Да, они посылали своих джигитов в набеги на нас, а ты повел свое войско на них. Казахский хан и киргизские манапы добывали себе славу, скот и рабов. Но огонь и шашки обрушивались на ни в чем не повинных людей. И убивали их тоже простые, ни в чем не повинные джигиты. Вы хотели, чтобы яд ненависти двух народов проник в плоть и кровь. Не дай Бог оставлять в памяти другого народа такие побоища. Ханам и султанам выгодно было, чтобы из поколения в поколение передавался этот яд. Самые близкие нам братья - киргизы, но между нами уже оставленное тобой побоище... - Что же, так никогда и не забудут о нем? - Я думаю, что быстро забудут, когда... - Говори, жырау! - Когда не останется на земле ни ханов, ни манапов! - твердо сказал жырау. Хан Аблай усмехнулся, - Что же, вещему жырау позволено говорить не только быль, но и небылицы! - О, ты знаешь, Аблай, что это правда, которая касается не одних киргизов!.. - В чем еще я, по-твоему, виноват? - Неужели ты думаешь, что конрадский род божбан забудет, как его батыров привязывали к конским хвостам и разрывали на части верные тебе джигиты из моего славного рода атыгай-караул? - Но я пока жив! - Ты вовсе не вечен, Аблай. Не успеет остыть твое тело, как расползется по швам склеенное кровью ханство. Вот что я имел в виду, когда говорил о будущем. Рано или поздно, но все равно проступает пролитая кровь. Зло легче посеять, чем искоренить. А вы все сеете его: ты, хан Аблай, хан Нуралы из Младшего жуза, кокандские эмиры, киргизские манапы, цари и богдыханы! - Так всегда было! - Но будет ли так всегда?! - Значит, все твои песни в мою честь были ложью, жырау? - Я пел их, когда верил в твою правоту. И долго верил, дольше других. Этого мне тоже не простят потомки, ибо жырау должен видеть лучше других! Опять они долго ехали молча. Когда красные полосы зари испещрили все небо на северо-востоке, Аблай придержал коня и указал рукой на поляну у степного озера, где предстояла ночевка. Потом он неслышно подошел к наблюдающему за установкой походного шатра Бухару-жырау. - А я все не об этом думаю, - заговорил он, как всегда, короткими отрывистыми фразами. - Добро, зло... Это не ханская забота. А вот то, что ханство мое рассыплется, то это твоя правда. И знаю я ее лучше тебя. Но не потому это, что на крови замешан тот клей, которым соединял я вместе роды и племена... - А почему, хан Аблай? - Ты знаешь, жырау что я бывал в Омске, в других русских городах... - Голос у хана стал совсем другим, приглушенным, задумчивым. - И всякий раз, приезжая туда, я уезжал от охраны и целыми днями ходил, смотрел. Это совсем не такие города, как Самарканд или Бухара. Нет, они пока еще намного меньше, но там совсем ровные улицы, и дом от дома находится на одинаковом расстоянии... - Ну и что? - удивился жырау. - Если в Бухаре или Кашгаре запутанные улицы... - Знаешь, чем сильно было войско моего пращура Чингисхана? Тем, что оно было разбито на тумены - по десять тысяч всадников. И в каждом тумене каждый всадник знал свое место. Оно и передвигалось так, в полном порядке, и каждый головой отвечал за соседа. Но все равно оно двигалось и двигалось по жизни, а когда умер Чингисхан, стали перепутываться тумены, мешать друг другу... - Ну и что? - Теперь все те народы, которые сеяли хлеб и боялись наших туменов, сами выстраивают так свою жизнь. Но они оседлы, и в этом их страшная сила, их... как ты это называешь... "будущее". Видишь, они даже селятся в полном порядке, словно выстраиваются туменами. У русских это называется "кварталами". Я считал: в каждом квартале двенадцать домов... И не могут они уйти от них, ускакать. На земле они садят деревья и сеют хлеб. И под землю они лезут. Я смотрел в Усть-Камне и на Жаике. Они выкапывают руду и делают пушки и плуги. А мы носимся по степи и радуемся, что она большая. Но со всех сторон уже стискивает нас другая жизнь. И мы исчезнем, если... если сами не научимся строить такие кварталы, сажать деревья и добывать руду...

***
- Когда-то все это уже было в стране казахов, - заметил Бухар-жырау. - Потом пришли тумены твоего пращура, и, как пыль на дорогах мира, смешались и потянулись мы за ними... - Может быть, мне, его потомку, предстоит воссоздать то, что было разрушено... - Вот почему ты давно уже смотришь на русские города! Во взгляде, брошенном старым жырау на хана, были удивление и тревога.
***
В день прибытия в урочище Кокчетау самолюбивый хан Аблай узнал, что по приказу омского генерал-губернатора без согласования с ним началось строительство двух новых укреплений на личных ханских джайляу - при озере Зеренды и в Сандыктау. Как раз в это время распространились слухи о неурядицах в Российской империи: якобы объявился русский царь Петр Третий, который от берегов Жаика пошел войной на Петербург. И хан решил воспользоваться положением. По его призыву стало вновь собираться распущенное было недавно ополчение. С ним он решил напасть и уничтожить шеститысячный русский гарнизон Кокчетау и соседних укреплений, отвоевав себе новые города. В свою очередь, генералгубернатор начал подтягивать войска к границам степи. Во всех крепостях пушки были выкачены на валы, но смотрели они в двух направлениях: в сторону степи и в противоположную сторону, откуда со дня на день могли появиться разъезды Пугачева. Стало известно, что, за исключением Оренбурга, восставшими взяты почти все крепости по Жаику, а башкирские туленгуты целыми аулами присоединяются к самозванцу. Да, это был самый удобный момент, чтобы одним ударом вернуть все свои земли да еще захватить порядочную добычу. Вряд ли устояли бы малочисленные русские гарнизоны перед закаленной в непрерывных войнах конницей Аблая. К тому же в этих гарнизонах солдаты открыто поносили царицу. С каждым днем все больше их дезертировало и уходило к Пугачеву. Аблай уже готовился созвать большой ханский совет и начать военные действия. В качестве первой цели, которую он поставил перед собой, было требование признать его главным ханом трех жузов. Но вдруг все переменилось... Началось с того, что хану донесли о неком туленгуте, привезшем письмо с Жаика от какихто казахских батыров. В письме казахские джигиты призывались нападать на российские укрепления, захватывать их, после чего объединяться в отряды и идти на Жаик, к новому царю, который обещает волю всем: русским, башкирам, казахам, кто бы они ни были - крепостные или ханские туленгуты. Ханские телохранители так и не нашли письма, но мятежного туленгута привели к самому хану. - Кто ты? - спросил Аблай, всматриваясь в обезображенное лицо туленгута. Даже не склонив головы, туленгут мрачно смотрел в лицо хану Аблаю. Ноздри у него были вырваны, а на лбу багровела выжженная русская буква "В", означающая слово "вор". Такие клейма ставили на царских рудниках тем, кто нарушил порядок или пытался бежать. - Не узнаешь меня, хан?! И голос показался знакомым Аблаю. - Где письмо, которое ты привез от самозваных батыров?! - Батырское звание получают на поле боя, а не в придачу к отцовским табунам! - ответил туленгут и обнажил в усмешке крепкие белые зубы. И тут хан узнал его. Это был Керей - внук кузнеца Науана и потомок батыров из рабов Кияка и Туяка, о которых любил рассказывать Бухар-жырау. На стенах Саурана погиб его дед. За неуплату долга попал он в туленгуты к одному султану. Хозяин его захотел взять к себе в постель его малолетнюю дочку, и туленгут Керей ударил его кинжалом. Аблай рассудил тогда их, передав убийцу царским властям. А царский суд присудил его к каторге на рудниках... - Я узнал тебя, табунщик Керей! - сказал хан Аблай. - Что же это за новый орысский царь, которому служат убийцы?! Табунщик Керей усмехнулся: - Убить султана - это сбросить с себя половину грехов перед Богом! - А как сбросить все грехи? - Для этого нужно убить хана! - спокойно ответил Керей. Как ни пытали его, он не сказал, кому передал письмо пугачевских батыров. На следующее утро его привязали к хвостам лошадей и растащили на части. Но в то же утро полторы сотни джигитов из ханского туленгутского аула ушли к самозванцу. Когда сам хан с полутысячей верных телохранителей догнал через два дня их у небольшой степной речки, со стороны бежавших раздались ружейные выстрелы. Оказалось, что вместе с бежавшими казахскими туленгутами уходит к Пугачеву, перебив своих офицеров, рота русских солдат из небольшого укрепления недалеко от Кокчетау. Пришлось отступить. А когда хан Аблай возвратился в свою ставку, то узнал, что из приграничных аулов рода караул не явилось по его призыву и половины ополчения. Бии сказали ему, что наиболее бедные джигиты - "черная кость", - почти все туленгуты из этих аулов ушли к русским бунтовщикам. Эти бии и приехавшие с ними богатые аксакалы не хотели возвращаться обратно в свои аулы. Что ни день бежали по одному, по двое, а то и целыми сотнями джигиты из самого Кокчетау, где собиралось ополчение. Паника охватила всех знатных людей в степи. Многие баи уходили со своими семьями в русские крепости... Целую неделю не выходил из своей двенадцатикрылой юрты хан Аблай. А потом в сопровождении сотни джигитов поскакали его гонцы: один к сибирскому генерал-губернатору, другой - в осажденный Пугачевым Оренбург, а третий - к его заклятому врагу, хану Нуралы. Через три недели в небольшой крепости на Тоболе произошла встреча ханов Аблая и Нуралы, на которой присутствовали царские офицеры из Омска и Оренбурга. Сразу после этой встречи летучие отряды ханов Нуралы и Аблая перекрыли всю степь. Они вылавливали бегущих к Пугачеву джигитов и русских солдат. Своих беглецов казнили на месте, а солдат передавали царским карателям. Совместными усилиями оба хана предприняли жестокий рейд против бунтующих башкир, и в придачу к их коннице были выделены верные правительству казаки и уланы. Вот тогда почти столетний Бухар-жырау и спел хану Аблаю свою знаменитую песню:

О Аблай, не задохнись от ярости, Услышав слово правды, Достиг ты вершины славы, Но не уместятся в одном караване Лопающиеся от жира баи И умирающие от голода простолюдины!..
Эту песню вещего жырау слушали на джайляу и у походных костров. Оторванные от работы ополченцы, увидев, что никакой враг не угрожает с этой стороны, а их сделали карателями, роптали все громче. Все чаще и чаще оставляли они ханскую ставку и уезжали домой. И больше их бежало за Жаик, к ушедшим под знамена Пугачева безвестным батырам. Высокие, видные за много верст виселицы стояли по всей границе. Каждый день степь орошалась кровью пойманных джигитов. Но это не помогало. По всей степи горели ночами костры и неслись в их неясном свете всадники в ту сторону, где бушевало пламя Пугачевского восстания...
***
Больше полувека знал старый Бухар-жырау этого человека. Он помнил совсем юного султана, отличавшегося отчаянной храбростью в стычках с джунгарами, потом зрелого мужа, вторично пережившего плен: затем гордого и надменного старца, могущего спокойно переехать через реку, в которой текла вода пополам с человеческой кровью. И вот, дожив до ста лет, жырау увидел растерянного Аблая. Да, глаза старого хана перебегали с предмета на предмет, а рука нетерпеливо сжимала камчу: - Скорей... скорей!.. Верные телохранители и туленгуты собирали многочисленные белые юрты. Со всех ханских джайляу гнали к югу, собирая воедино, бесконечные ханские табуны. День и ночь скакали в разных направлениях гонцы, торопя и подхлестывая отстающих. Хан Аблай со всеми своими аулами, родственниками и домочадцами собирался переезжать в Туркестан - древнюю столицу страны. Но дело теперь было не в древности той или иной столицы... - О, ты приехал наконец, мой жырау! - воскликнул Аблай, увидев певца. - Гладкой ли была твоя дорога к нам?! - Много людей сейчас на степных дорогах... - неопределенно ответил Бухаржырау.
- Да, много, очень много! - быстро заговорил хан. - Совсем испортились люди! - К старости все кажется хуже! - Нет, не в том дело! - Аблай даже замахал рукой, чего никогда не случалось с ним раньше. - Это все орысы, все от них пошло!.. И он с ненавистью посмотрел на северо-запад, туда, где находилась ближайшая русская крепость. - Ну вот же, при твоей юрте орысы! - сказал жырау, указывая на русских офицеров, наблюдавших за сборами ханского аула. - Разве гонят они тебя? - Они приехали уговорить меня остаться здесь. Они обещают мне все: золото, награды, даже... - Аблай приблизился к самому уху жырау. - Даже ханом трех жузов обещают сделать! - Почему же ты не хочешь, Аблай? Теперь Аблай не просто оглянулся. Он даже привстал на носки, чтобы посмотреть, нет ли кого-нибудь за ближайшим холмиком. Только после этого он прошептал: - Если наши аулы останутся здесь, то нас не останется в живых, мой жырау! И тогда Бухар-жырау все понял. - Но ты же хотел строить города, как орысы, мой хан! - Будь прокляты эти города! - гневно сказал Аблай. - Я думал, что там губернатор, генералы, офицеры. В главном их городе хитрая баба-царица. С ними бы я договорился, рано или поздно. Но там, в этих "кварталах", у них одни бунтовщики. Каждый город, каждая шахта под землей, каждое село - это новые бунтовщики на нашей земле. Вот почему я хочу увести подальше от них наши аулы. Словно джут, идет по всей степи от них зараза, и заболевают табунщики, туленгуты, рабы. Кровью наливаются у них глаза, когда они смотрят на наши табуны и стада. Не было этого раньше, когда не построены были у нас орысские города. Уж лучше бухарские закоулки!.. - Да, теперь ты говоришь правду, хан Аблай! - сказал жырау. - А почему ты один, мой жырау? - спросил хан. - Где твои сопровождающие? Ведь мы сейчас уже выступаем! - Я остаюсь, Аблай!.. Все выше поднималось солнце над степью. Догорали и дымились брошенные костры. Столетний вещий певец Бухаржырау стоял на холме и смотрел на юг. Там, в горячем мареве, оседала пыль и таяло в светлом от зноя небе белое знамя Аблая.

***
Они все же встретились перед смертью, грозный хан Аблай и вещий певец Бухар-жырау. Произошло это в году дракона, или в 1781 году по нашему исчислению. Самый тяжелый был этот год в степи. С весны не выпадало ни единой капли дождя, день и ночь дул убивающий все живое суховей. Земля трескалась от беспощадного зноя, и мелкий белый песок висел в небе, застилая солнце... Аблай умирал. Семьдесят один год прожил он на свете, и теперь ему казалось, что сама природа карает его за грехи, ибо не было дня в его жизни, чтобы не лилась потоком человеческая кровь. Старый хан хватал пересохшим ртом горячий туркестанский воздух, и ни единого стона не слышали окружающие. Тело его скрючилось, сердце рвалось из груди, легкие пронизывала острая боль, но голову он держал прямо. С каждым днем все серее становилось его лицо. Так сереет пепел, прикрывающий догорающие угли... Это началось у него с того дня, когда приехавший Умбетай-жырау привез ему печальную весть о Богембай-батыре. В тот день он сидел, как обычно, в своей походной юрте, поставленной рядом с дворцом, и мрачно поглаживал длинный свисающий ус. Думать ему было о чем. Уже восемь лет прошло с тех пор, как представители трех казахских жузов провозгласили его ханом Большой Орды. И вот недавно он отправил посольство в Петербург во главе со своим сыном Тугумом с просьбой утвердить его от имени Российского государства в этой должности. Разумеется, он не доверял женщинецарице, и его сомнения оправдались. Екатерина Вторая вела свою политику и утвердила его лишь ханом Среднего жуза. И вот, когда он думал над тем, как ему вести себя дальше, из Баян-аула нагрянула группа аксакалов в сапогах с широкими голенищами, в лисьих малахаях, опоясанных широкими серебряными поясами. Уже на пороге престарелый Умбетай-жырау хриплым голосом запел длинную скорбную песню, извещающую о смерти, - жоктау:
Эй, Аблай, Аблай!.. Хан Аблай, что творится в этом преходящем мире? Но не закрывай ушей, Боясь услышать неизбежное. Разве мало радостных или печальных известий Услышал ты за свою долгую жизнь?
Аблай, как принято хану, сидел с каменным лицом, только синяя старческая жилка у виска забилась чуть сильнее. "Кто же очередной из моих сподвижников покинул этот мир? - думал он. Но нельзя было старому опытному жырау сразу ответить на немой вопрос хана. Он начал издалека: подробно перечислил, когда и какие батыра воевали рука об руку с Аблаем, кто из них и чем прославился. Песня призывала вспомнить о том, что недаром прожили свой век эти люди, и поэтому пусть не будет столь тягостной скорби по ним. Но вдруг голос певца упал, словно подстреленный лебедь с головокружительной высоты, и слова забились, заклекотали в горле:
Эй, Аблай, Аблай, Дослушай мои слова: Тот из твоих соратников, кто был постарше тебя, Тот, чья голова была помудрее нашей, Тот, кого уважал ты в юные годы, Тот, кто сравнялся с тобой в годах, Потому что после шестидесяти шести - все сверстники, Но кому тем не менее перевалило за восемьдесят, Умер наш батыр, Умер Богембай!..
И тогда у хана Аблая вдруг закололо в сердце. Как живой, встал перед ним могучий народный батыр Богембай. Никогда не боялся сказать он то, что думал. О чем говорил ему когда -то Богембай?.. О необходимости быть мудрым... И что одними войнами не добьешься благоденствия в своем ханстве... О том, чтобы опереться на русские крепости и противостоять кровавым ветрам, из века в век дующим из Джунгарских ворот... И еще за то, что не щадит людской крови, упрекал его батыр, который лучше всех понимал его, знал все его достоинства и слабости. И вот теперь, когда его не стало, Аблай понял, что не было никого у него ближе батыра Богембая. Боль в груди была такой сильной, что словно сквозь сон слышал он голос продолжавшего петь Умбетая-жырау:

Да будут счастливы все те, Кто был близок нашему Богембай-батыру!.. Да наделит нас создатель стойкостью в скорби!.. Да попадет душа проведного в эдем, Чтобы сиять там во веки веков!
Хоть и в Баян-ауле умер Богембай-батыр, пышные поминки устроил по нему в Туркестане хан Аблай. С этого дня начало сереть лицо хана. Припадки страшной боли повторялось лишь весной и осенью, но после них он долго не мог оправиться. На этот раз Аблай уже три месяца не вставал с постели. От невыносимых страданий он надолго терял сознание, однако, как человек, привыкший держаться всю жизнь в седле, по-прежнему не опускал головы. Когда же он пришел в себя, то увидел у своего изголовья Бухара-жырау. Аблай лишь кивнул головой, словно знал, что перед смертью обязательно увидит своего старого сподвижника. - О Бухар-еке, я просил Бога забрать меня к себе только лишь на поле боя... - Аблай говорил чуть слышно и словно торопился высказать все перед смертью. - Не по-моему вышло. Столько лет ни одна пуля не попала мне прямо в сердце, ни одна стрела не вонзилась в мою грудь, и умираю я от какой-то жалкой внутренней болезни. Почему же Бог не исполнил этой моей маленькой просьбы, если исполнял всю жизнь многие другие мой желания?! Бухар-жырау с глубоким сожалением смотрел на умирающего хана. В неестественно больших, пронизывающих человека насквозь глазах Аблая он увидел последние искорки жизни. Вещий певец знал, что умирающий не из тех людей, которые нуждаются в утешениях даже перед смертью. - Да, Аблай... - сказал он, начиная издалека. - Пятьдесят лет пробыл ты на коне. Реки крови пролиты, чтобы сесть на ханский престол! А впереди... впереди только каменная могила... И вдруг он увидел, что умирающий улыбается. Или это только показалось ему? Аблай сделал едва заметное движение рукой. - Я знал, что ты скажешь... - Теперь он говорил спокойней, и даже какая-то умиротворенность появилась на лице этого страшного человека. - Да, крови и слез пролил я немало. Больше или меньше других властителей, разве это имеет значение? И ханом хотел стать с самых молодых лет. Очень хотел стать. Кто из людей не хотел бы этого... А теперь скажи мне, жырау, человек - божье создание? Бухар-жырау с удивлением посмотрел на него: - Все в божьих руках. - Так почему ты поверил, что даже такой человек, как я, хотел лишь одного - власти над людьми? Ведь это так мало!.. - Чего же еще хотел ты, мой хан?.. - О славе мечтал я. Звезда славы светилась мне в ночи жизни. Думал я всегда, что казахи - малый народ и должны быть как волки. Посмотри, травят волков, уничтожают кому не лень, ставят капканы на всех тропах, а они никак не исчезнут с лица земли!.. Но наступают новые времена, и вижу перед смертью, что не все понимал в жизни. Шел я всегда к своей цели одним - кровавым - путем. А теперь вижу, что есть и другие пути. Но пусть их находят те, кто придет уже после меня... - Да, ты не смог быть другим, мой хан, - тихо сказал Бухар-жырау. - Вскормленный кровью беркут разве станет пить чтонибудь другое? Так и хан не обойдется без насилия. Черным беркутом с железными когтями был ты, Аблай. Да и не лебедю противостоять дракону... - Ведь силы, могущества хотел я для потомков. - Аблаю казалось, что он кричит, но лишь хриплый шепот вырывался из его ослабевший старческой груди. - Простят ли меня за мои тяжкие грехи... за кровь?! - Не мне судить об этом... - Зачем же ты приехал? - Каждый, кто правил степью, оставлял завещание. - Да... да... - Аблай собрал последние силы и поднял правую руку. - Слушай, вещий жырау. У порога смерти два совета хочу дать потомкам, своим внукам и правнукам. Чтобы легче им было управлять народом, пусть сплавят его в единый брусок. Без пощады пусть карают ослушников, каким бы путем ни пошли!.. Единство завещаю я им. За это единство Белой Орды воевал я всю жизнь. - Ну, а второй твой совет? - Полвека воевал я, не давая приблизиться к своему горлу китайскому дракону. И все я делал для того, что сблизиться с русскими царями. Они - наша опора, и пусть султаны всегда помнят об этом!.. Ты знаешь, был у меня в Кокчетау русский советник Тимофей Егоров. Он помог мне привести из России мужиков в Шортанды и Зеренды, чтобы те научили моих туленгутов сеять хлеб. И крепости разрешил я строить в степи. Эти крепости, города и дороги, этот хлеб помогли нам выстоять в годы отчаяния. Но вместе с этим хлебом завезены в нашу степь и зерна смуты. Тем ближе должны быть к царям султаны. Правда, царица не раз обижала меня. Так и не утвердила она меня ханом всех трех жузов, но, как говорится, "обижаясь на вшей, не бросают шубу в огонь". Когда взбунтовались мужики и туленгуты, уходя к Пугачеву, я понял, что никого нам нет ближе царицы.

***
- Другого ты и не можешь сказать, Аблай! - сурово ответил Бухар-жырау. - Даже перед смертью беркут не запоет лебедем... Но каково твое последнее пожелание, хан Аблай? - Разве исполнимо оно, мой жырау?.. - Губы Аблая уже начали светлеть. - Жить я хочу... Ну, а что говорить об этом. Хорошо бы, если бы люди не пугали детей моим именем. Да, никогда не боялся он этого. Тихо было в ханской юрте. Жырау показалось, что Аблай заснул, как вдруг умирающий открыл глаза и сказал ясным, спокойным голосом: - В свой первый бой вступил я здесь, - здесь, в Туркестане, рядом с предками, и похороните меня! - Это пожелание будет выполнено, мой хан... Аблай кивнул головой в знак того, что услышал слова жырау, но вдруг лицо его исказилось в страшной муке, и он опять заговорил быстро, глотая слова, как в бреду. Бухар-жырау наклонился к самому лицу умирающего, пытаясь уловить смысл. Но это были отрывочные, не связанные друг с другом фразы: - О, вот они все собрались здесь, молодые и старые, кому я снес голову в бою... и не в бою... И раб Ораз здесь, помнишь... Тот самый, который вывез меня из Хивы... Виновные и невиновные - все они тянут ко мне руки!.. Ну что это? Ангел смерти Мункир-Анкир со своей палицей... Неужели он будет бить меня ею по голове, как великого грешника перед людьми и Богом?! О Бухар-еке, но ты-то лучше Бога и всех его ангелов знаешь меня. Скажи всю правду, чтобы успокоить душу! Бухар-жырау не успел ответить.
***
Ни на один день не задержался в Туркестане вещий певец. На следующее утро после похорон Аблая он сел на коня. Как и в молодости, никто не сопровождал его, ибо родная степь - дом жырау. Столетний старец сидел в седле, как всегда, прямо... Растаяли за спиной очертания древнего мавзолея Ходжи Ахмеда Яссави, рядом с которым упокоился прах хана Аблая. Бухар-жырау так ни разу не оглянулся. Он ехал на север, туда, где собирались в вольные отряды ушедшие в степь.
КОЧЕВНИКИ КНИГА ТРЕТЬЯ ХАН КЕНЕ
Ильяс ЕСЕНБЕРЛИН
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
Степь, скованная лунным светом, ждала утра. Стояла та предрассветная тишина, которой нет названия. И только очень чуткое, привыкшее к этой тишине ухо услышало бы непрерывный шорох, всю ночь доносившийся из степи. Один раз что-то звякнуло... Первый белесый луч зари прорвался из-за далекого облачка, луна сразу поблекла, а земля потемнела. И вот тогда неожиданно появился караван. По грудь в сочной луговой, смешанной с молодым камышом траве один за другим шли верблюды. Справа и слева тяжелой, приминающей луг массой двигались табуны лошадей, ныряли в траву и снова показывались из нее всадники. Время от времени цепь верблюдов прерывалась, и, соединенные друг с другом длинным шерстяным канатом, катились в траве высокие двухколесные повозки. Потом снова шли верблюды... Растаяло далекое облачко, и солнце вдруг все сразу хлынуло в степь. Словно россыпями драгоценных камней заискрилась она во все стороны до самого горизонта. Была вторая половина лета, и уже прошло время, когда степь похожа на невесту в свадебном наряде. Остались только изумрудная зелень тростника, желто-красные островки перезрелых колючих цветов, да среди поросли запоздалых щавелей горели алые глазки костяники. Крутыми боками сытых, отъевшихся за лето лошадей лоснилась степь. И как только вспыхнуло солнце, сразу явственно стали слышны глухой и мощный топот, храп, ржание, тоскливый рев верблюдиц, скрип высоких деревянных колес, человеческие голоса. С шумом вспархивали из-под кустов перепелки и слепые совы, застигнутые врасплох надвигающейся лавиной. Точно свет мгновенно растворил тишину и вызвал все это к жизни... С первого взгляда было понятно, что это не просто сезонная откочевка одного из бесчисленных аулов, разбросанных в бескрайней казахской степи. Не носились, как обычно, молодые джигиты по обе стороны каравана, не пересмеивались с девушками. Молча ехали они, держась поближе к верблюдам. И женщины на верблюдах, закутанные в белые платки - кимешеки, тоже молчали. Даже маленькие дети не плакали и только таращили круглые черные глаза из переметных сум - коржунов по обе стороны верблюжьих горбов. Большое озеро светлело впереди. Густой коричневой бахромой камыша было окружено оно, и только с севера, откуда подходил караван, степь оголилась красноватым глинистым такыром. И когда он начал выходить из высокой степной травы, стало видно, какой это большой караван. Во главе его, как принято в степи, ехал седой аксакал в кафтане из верблюжьей шерсти и в отороченной узкой каймой меха шапке без ушей. В поводу он вел одногорбого золотисто-серого верблюда, покрытого красно-белым шелковым ковром. Одновременно с ним по обе стороны каравана выехала на рысях из травы добрая сотня всадников. Вид у них был суровый и неприступный. Подолы кафтанов из грубой пряжи прикрывали ноги ниже колен. Справа висели крепкие березовые, порой кованные железом, палицы. Боевые кони храпели под ними, закусывали удила. Но даже среди этих рослых всадников особенно выделялся богатырским обликом один. На громадном сером жеребце с низко падающей гривой он сидел неподвижно. На добрую голову возвышался он над другими, и лицо его с черными, проникающими в душу глазами и черными, свисающими ниже подбородка усами казалось вырубленным из выжженной солнцем скалы. Тяжелую дубовую батырскую палицу - чокпар, всю окованную железом в шипах, зажимал он под коленом. Это и был знаменитый батыр Сейтен, сын Азанбая из баян-аульских каржасов. Он вел этот караван, чтобы присоединиться к Есенгельды и Саржану, сыновьям Касыма из древнего рода тюре, как называют в степи всех чингизидов. Три года назад увели они из степи сорок тысяч семейств из родов алтын, тока и уак в пойму Сырдарьи, во владения хана Коканда. А ближайшей целью каравана Сейтена было Прибалхашье, где смогли бы отдохнуть и набраться сил для дальнейшего пути люди и животные... И еще один человек выделялся среди охранявших караван - известный в степи Ожар, сын Кубета. Коренастый, похожий на пень вековой сосны, с грозными кустистыми бровями на широком смугло-желтом лице, он ехал с видом человека, только что совершившего убийство. Лишь кривая сабля в позолоченных ножнах висела у него на боку. Ожар давно дружил с Сейтеном, участвовал вместе с ним в многочисленных походах и набегах, но последние четыре года находился среди ближайшего окружения старшего султана Акмолинского округа Конур-Кульджи, сына Кудайменде. Только недавно вернулся он в родные края и сейчас вместе с Сейтеном покидал их. И возле озера приближающийся караван вызвал смятение. Встрепенулись в зарослях олени и стремглав понеслись в обе стороны от такыра, подальше от опасных соседей. Хомяк - словно мулла, совершающий утреннюю молитву, - сидя на задних лапах, провел несколько раз передними по жирным щекам, прислушался и юркнул в кусты чия. Встревоженно захлопали крыльями по воде птицы. Но люди даже не стали снимать вьюки с верблюдов. Перекусив всухомятку и немного отдохнув, они снова двинулись вперед, обходя озеро. Задержавшийся зачем-то Ожар вскоре вновь поравнялся с батыром Сейтеном. Попридержав своего темно-серого иноходца, он возобновил незаконченный разговор. - Все же прав ли Касым-тюре, бросив землю предков... - задумчиво начал он. - Разве забыл он поговорку: "Чем головой у чужого тела, лучше подошвой - у своего". И кто знает, что ждет его в кокандских владениях... - Где бы Касым-тюре ни находился, он является законным султаном. - Сейтен с явным недовольством посмотрел на Ожара. - Разве белый царь не сам начал всю эту междоусобицу, прислав свой устав! Он сердито дернул повод. Речь шла о знаменитом царском уставе - "Уложения царя всея России по управлению сибирских кайсаков", опубликованном в 1822 году, или в год лошади по казахскому летоисчислению. Страшно звучало для степняков даже само слово "устав". Если перевести его буквально, то по-казахски оно прозвучит как выражение "сжимать в когтях". И действительная цель его заключалась именно в этом. Как нельзя лучше совмещены были в этом уставе интересы царского правительства с интересами переметнувшихся с нему местных феодалов. Согласно ему, одно из трех казахских племенных объединений - Средний жуз был разделен на восемь округов. В свою очередь, округ состоял из пятнадцати-двадцати волостей, каждая из которых представляла отдельный род. А в волость-род входило обычно десять-двенадцать аулов, примерно по сто юрт в каждом. Аулом управлял старшина, избираемый на три года, а волостью - султаны из тюре. Округом правил старший султан, выбиравшийся по рекомендации царского правительства теми же султанами. Ему, чтобы крепче привязать к себе, давали офицерское звание. "Это для того, чтобы мы чесали свои гнойные раны своими же ногтями", - говорили в степи. По такому же принципу было организовано и судопроизводство, имевшее огромное значение в условиях кочевой жизни.

***
Оно было разделено на две ступени. В первой разбирались дела по обычному наследованию, мелкие аульные тяжбы и другие второстепенные споры. Этим занимались старики - аксакалы и специальные аульные судьи - бии. Зато убийства, насильственный угон скота - барымта, неповиновение властям и другие тяжкие преступления разбирались во второй ступени - окружными приказами. Состоял окружной приказ из двух царских чиновников и двух казахов-заседателей, избираемых на два года, во главе со старшим султаном, или ага-султаном, как называли его казахи. Их решения утверждались губернским судом, где не было казахов и куда мог найти доступ лишь богатый и близкий властям человек. - Хорошо еще, что в уставе насильственное крещение запрещается, - заметил Ожар. - Только в добровольном порядке... Сейтен резко повернулся к нему: - А ты откуда об этом знаешь? - Как будто так... Люди говорят... - Там говорится, что казахи не очень привержены учению пророка, - хмуро сказал Сейтен. - Что нужно только прислать христианских священников, и они легко откажутся от ислама... Но дело не в этом. Касым-тюре не был таким доверчивым, как мы. Он раньше нас понял, для чего создаются восемь округов на земле СарыАрки - Большой казахской степи. А мы вот остались, и теперь попробуй пошевелиться!.. Даже детей родного брата не отдадут тебе!.. Ожар лишь покосился на него. Он знал, о чем говорит Сейтен... Переселенцам не хватало женщин. Царское правительство, не церемонившееся и со своими крепостными крестьянами, поручило сибирскому генерал-губернатору и оренбургскому военному губернатору "употребить все средства, какие найдутся удобными, в приобретении от кочующих вблизи Сибирской и Оренбургской линий народов покупкою или выменом детей женского пола. Купленных девочек окрестить в православную веру, размещать по семействам, в женском поле нуждающимся, с выдачей хлебного и денежного вознаграждения до 15-летнего возраста...". Правда, в отличие от крепостных, девушкам по этому приказу предоставлялась полная свобода в выборе мужа. Но кто проверял потом, как исполняется это указание... Тем, кто приобретал девочек от кочевников, выдавалась денежная награда. Самые широкие возможности для легкого заработка открылась перед всеми желающими. А их по обеим казачьим линиям находилось немало... Одной из первых жертв этого приказа стала семилетняя Алтыншаш, дочь Тайжана - родного брата Сейтена. Пять лет назад за организацию восстания против чиновничьих поборов и притеснений Омский губернаторский суд приговорил Тайжана к смертной казни. Трое его взрослых сыновей были сосланы в сибирский город Туринск. Алтыншаш, обливаясь слезами, долго бежала за своими братьями. Офицер, начальник конвоя, прихватил ее с собой и продал в Омске какому-то купцу. Потом она попала в прислуги к начальнику штаба Сибирского корпуса генерал-майору Фондерсону. Сейтен, узнавший через несколько лет, где она находится, приехал за ней в Омск. Но ему даже не дали увидеться с девушкой, и Сейтену не оставалось другого выхода, как выкрасть ее. Но батыра постигла неудача, и ему еле удалось скрыться в степи. С тех пор батыр не переставал думать о судьбе Алтыншаш. Стоило кому-нибудь задеть его рану, и Сейтен каменел от гнева. Сейчас он ехал молча, глядя прямо перед собой. Ожар тоже молчал, не возобновляя разговора. И вдруг Сейтен снова, второй раз за это утро, резко повернулся к Ожару: - Ты говорил вчера о царской печати на телячьей шкуре... - Да, я слышал... И снова Ожар не повернул головы к Сейтену... Вчерашний разговор. Разве был он не о том, про что все сейчас говорят в степи... Да, об этом действительно говорила вся степь. Два года назад, весной, акмолинский ага-султан подполковник КонурКульджа, сын султана Кудайменде и внук хана Самеке, ездил в Петербург якобы для того, чтобы высказать царскому правительству опасения казахов. Ходили упорные слухи, что царь намерен брать в рекруты их сыновей на двадцатипятилетнюю солдатскую службу. И вот тогда его императорское величество собственноручно приложил печать к телячьей шкуре, где было написано, что казахских джигитов никогда не будут брать в рекруты. Именно после этого поднялся в степи авторитет ага-султана Конур-Кульджи - человека, знающего путь к самому царю. Видевшие царский указ говорили, что он написан не на телячьей шкуре, как принято было в древности, а просто на толстой бумаге. Но этому не хотели верить. Сколько царских и губернаторских приказов и уложений писалось со времен царицы Елизаветы в отношении так называемых киргиз-кайсаков на бумаге, и все они при исполнении оборачивались бедой. Вот и по нынешнему уставу все казахи должны выплачивать казне ежегодно по одной голове скота от каждой сотни голов. Но кто придерживается этого закона? Если джут скосил скот у ага-султана, плати ему помимо определенного уставом еще и древний налог - зякет - для возмещения. Сгорел дом пристава, жандарма, писаря - вези ему положенный негласно куш. На именины тоже вези... Как-то так получилось, что старые феодальные законы и порядки пришлись как раз впору императорским, переплелись с ними и двойной тяжестью легли на народ. Особыми льготами, законными и незаконными, пользовались царские чиновники - опора самодержавия в степи: ага-султаны, потомки Самеке, Букей-хана, хана Вали, волостные правители и заседатели. Они не платили никаких налогов с большего количества своего скота. А общая сумма налога на степь оставалась неизменной, и платить приходилось народу. Тот же самый ага-султан Конур-Кульджа, владеющий двадцатью тысячами лошадей, платит налог лишь за учтенный скот своих дружинников и телохранителей - туленгутов. И, конечно, найдя общий язык с царским правительством, держит многочисленный род аргынов в беспрекословном повиновении. Вот почему в народе не верили бумаге. - Можно понять ревнивость жеребца, охраняющего свой табун... - Это Сейтен заговорил о Конур-Кульдже, с выгодой для себя воспользовавшемся политикой царского правительства, издавна направленный на разделение казахских племен. - Белый царь приклонил к нему ухо. Но если он такой справедливый, почему тогда не удосужился прочитать прошение от Касыматюре?..

Ожар не отвечал... Прошение Касыма-тюре, сына хана Аблая, было направлено царю еще десять лет назад. В нем предлагалось отменить создание приказов на казахских землях и прекратить строительство укреплений. Но приказы и округа создавались и укрепления строились. Тогда Касым-тюре, желающий самостоятельно управлять степью, решил перекочевать в низовья Сырдарьи, подконтрольные Кокандскому ханству. Рассчитывая на поддержку среднеазиатских ханств, он думал объединить казахов под знаменем Аблая, использовав при этом народное недовольство притеснениями царских чиновников и перешедших на царскую службу султанов. В 1824 году, или в год обезьяны, был организован Кокчетавский приказ. Это означало, что белый царь не посчитался с правами наследников хана Аблая. Султан Саржан, сын Касыма-тюре, начал собирать войско для борьбы против царских военных укреплений. Народная трагедия назревала... Ежегодно с тех пор происходили схватки и сражения между летучими отрядами Саржана и поддерживаемыми царскими войсками и ага-султаном Кокчетавского округа Зильгарой потомками ханов Букея и Вали. В конце концов Саржану пришлось перекочевать в Кокандское ханство, где в 1834 году, или в год лошади, он заключил союз с главной силой этого ханства - ташкентским владетелем - куш-беги Мамед-Алимом. Объединенное шеститысячное войско вступило в пределы Улытау, и там была основана крепость Курган. Саржан обратился к ближайшим аулам, аксакалам и султанам с призывом присоединиться к нему и снова начал набеги на подчиненные Конур-Кульдже аулы аргынов. Извещенный об этом сибирский генерал-губернатор направил в Улытау тысячу солдат с шестью полевыми орудиями под командованием генерал-майора Броневского. Узнав о приближении царских войск, куш-беги оставил в Кургане небольшой отряд сарбазов, а сам ушел в Голодную степь. Крепость вскоре сдалась Броневскому, а куш-беги Мамед-Алим, убедившись, что нелегко будет отторгнуть казахские земли от России, поспешил прекратить борьбу. Разозленные предательством своего союзника, сыновья Касыма-тюре решили объединить сырдарьинских казахов и выйти из-под кокандского подчинения. Ташкентский куш-беги сделал вид, что не замечает этого, а сам послал нарочного к Касыму-тюре с просьбой прислать своих сыновей на военный совет по согласованию действий против белого царя. Тот отправил в Ташкент своих сыновей Есенгельды и Саржана. С ними вместе поехали юный Ержан, сын Саржана, и Агибай-батыр из Шубыртпалы в сопровождении двух десятков джигитов... - Пока неизвестно, вернутся ли благополучно от куш-беги султаны... Это сказал Ожар, словно отвечая на мысли Сейтена. И в третий раз повернулся к нему Сейтен. Но и на этот раз не посмотрел ему в глаза Ожар. Бескрайняя степь была перед ними...
***
Сейтен не мог понять, что беспокоило его. И вдруг вспомнил вчерашний сон на горе и пробуждение. Настолько явственно, что снова холод пополз по груди... Вчера ночью это было. Целую неделю шел караван, и Сейтен почти не слезал с коня. Поэтому, когда достигли подошвы зеленой горы Караменде, ему захотелось поспать наверху, откуда хорошо было видно во все стороны. Проснулся он от этого смертельного холода на груди. Сейтен тихо открыл глаза, но черное небо было над ним. Все спали внизу, и только прохладный ветерок покачивал травинку у самого глаза. Что же разбудило его?.. Он лежал не шелохнувшись. И тогда что-то зашевелилось у самого сердца, отвратительная холодная струйка потекла к горлу. Ни в коем случае нельзя было двинуться: яд горных змей в этих местах смертелен... Долго ползла змея. У Сейтена была привычка спать, положив сжатый кулак к себе на грудь. Во сне пальцы слегка разжались и в этот просвет между пальцами стала едва слышно протискиваться большая скользкая голова. Он много раз встречался со смертью, батыр Сейтен, тело его было в многочисленных шрамах, но тут ужас сковал ноги. Замерло сердце, могильной стужей наливались руки и ноги. Словно голову налима чувствовал он в своей руке. Гадина искала самое уязвимое место - шею, чтобы обвиться и стиснуть в скользком ледяном кольце. Вся жизнь прошла перед ним в одно мгновение, и он сжал свой железный кулак... Только тогда осознал он всю меру опасности, когда змея невероятной толщины начала свертываться вокруг его руки. Но мышцы батыра переламывали и не такие хребты. Он сдавил ее еще два-три раза и выбросил, как провонявшуюся колбасу из коржуна... Сейтен посмотрел на Ожара теперь уже незаметно, скосив глаза. Могуч и кряжист был Ожар, но Сейтен переломил бы ему шею одним ударом кулака... "Что это за черные мысли приходят мне сегодня в голову!" - подумал батыр Сейтен и решил, что это поганая змея заразила его недоверием к друзьям. Ему сделалось стыдно, и весь день до вечера не мог смотреть он в сторону Ожара... Солнце падало все быстрее, пока не коснулось горизонта. И словно подожгло степь: запылала остролистая, со съежившимися от зноя листьями дикая люцерна, покраснели желтые сгустки караганника, редкие островки камыша. А впереди сплошным массивом розовела нечеткая стена травы. Здесь заканчивалось самое отдаленное джайляу - пастбище рода каржас. Дальше уже начиналось Прибалхашье. Оттуда они свернут прямо в Голодную степь и вдоль поймы реки Сарысу доберутся до сырдарьинских зеленых угодий. А позади оставалась родная земля. В предзакатной дымке плыли темно-синие тени Сары-Арки. Как по команде остановились верблюды. Женщины, дети, старики - все смотрели назад в глубоком молчании. И чем дольше смотрели они, тем острее становилась боль разлуки с родиной. Будто когтями разрывало сердце. Глаза застилал теплый и горький туман. Что ждет их впереди? Новое горе? Но разве сравнится оно с этим горем расставания... Вдруг в вечернем остывающем воздухе возникла тоскливая, захватывающая душу мелодия. Пела четырнадцатилетняя девочка на стригунке чуть в стороне от каравана. Она рыдала в такт песне, словно олененок, попавший в беду. "Елим-ай" - песней всенародного горя было это. Никто не смел прервать этот гимн скорби. Тяжело вздымалась грудь Сейтена, и не мог он взмахнуть рукой: "Прекратить!" В тягостном молчании слушали люди чистый и высокий плач девочки. В еще светлое небо, к самому зениту поднимался он из степи:

Родимые края скрываются из глаз... О родина моя! Рыданья душат нас. За что, господь, за что народ наш безутешный Кому не лень гнетет и гонит всякий раз?
Мы с тайною мечтой из милых мест ушли, С понурой головой невесть куда ушли... Что в стороне чужой найдешь, народ мой бедный, Дороже и родней покинутой земли?
Невзгоды и тоска нас душат с детских лет, Не распустив цветка, теряет стебель цвет. Ждет каждого судьба печальника Коркута "К о р к у т - герой эпоса. Куда бы он ни направил свой путь, везде встречает уготованную ему могилу." О мой народ! Тебе под солнцем места нет... "Перевод стихов здесь и далее - В. Антонова."
Все содрогалось в груди батыра Сейтена. Он сидел на коне, опустив голову, и ему казалось, что если песня продлится еще несколько мгновений, то кровь польется у него из глаз и сердце разорвется от печали. С гневной яростью поднял он руку, чтобы остановить это безмерное истязание, и на полуслове оборвалась песня...
***
Караван подтянулся и вступил на чужую землю. Такая же ровная степь была перед ним, но все сразу как-то приумолкли, сгрудились, поехали быстрее. И вдруг, когда они уже достигли густых зарослей прибалхашского тростника, чем-то встревоженный батыр резко придержал коня. Чьи-то глаза увидел он в темнеющих зарослях. Кто это был: человек или зверь? Сейтен так и не смог разглядеть на большом расстоянии. Вроде и неоткуда взяться здесь человеку, в этих диких местах. Но почему верхушки камыша раздвинулись? Что это за зверь, который смотрит с высоты человеческого роста... Ожар сразу подъехал к нему, вместе с батыром вглядываясь в наступающую ночь. - Волка, видать, потревожили мы, Сейтеке, - заметил он. - Придется всю кочевку вместе собрать. Мын-Арал всегда полон страхов, а с нами женщины и дети. Тут, говорят, не только кабаны, а и тигры встречаются. - Не человек ли это чужой... - задумчиво сказал Сейтен. - Нет, я даже спину желто-серую видел. - Ожар пренебрежительно махнул рукой. - Наверно, прыгнул за кем-нибудь. А увидел нас - спрятался... Откуда здесь взяться человеку! - Ну, если ты хорошо видел... - Сейтен облегченно вздохнул. - У тебя глаза молодые, получше моих! Теперь караван двигался вперед более осторожно. Самые отборные джигиты с пиками и палицами согнали весь скот вплотную к обозу и, держась поближе друг к другу, окружили кочевку со всех сторон. К полночи они добрались до Басколя, одного из многочисленных озер Прибалхашья. - Ну, вот и хорошее место для ночевки, - сказал Ожар, выехав на поляну, плотно окруженную густым тростниковым лесом. - Нужно уйти подальше в камыши, - Сейтен беспокойно оглядывался по сторонам. - До утра уже недалеко. К рассвету и привал сделаем... - Женщины с детьми измучились, - возразил Ожар и краем глаза посмотрел на проводника Самена, маленького худенького человека с бескровным лицом. - Да, до следующего подходящего места очень далеко! - с жаром заговорил Самен. - Люди не выдержат такой быстрой езды. Они устанут, а впереди еще пустыня. Голодная степь. Да и для лошадей здесь хорошая трава... Только Самен хорошо знал эти места, и Сейтен согласился. Если даже железный Ожар и проводник Самен говорят об усталости, то как тяжело остальным!
***
- Хорошо, пусть будет по-вашему! Сейтен первым слез с коня и начал распределять дозорных. По четыре джигита во главе с опытным человеком должны будут охранять кочевку в промежутки между дойкой кобылиц. Все остальные пусть хорошо отдохнут до утренней зари. В первую очередь он решил не спать сам. - Моя очередь за вами! - сказал Ожар. - Иди спать, как-нибудь ночь выдержу, - ответил Сейтен. Мертвым сном засыпали люди, лишь только касались земли. Но воины-джигиты укладывались в принятом порядке, положив по-походному тяжелые палицы - чокпары под головы и привязав к ремням концы поводьев от лошадей.

***
Тишина опять стояла над степью, ощутимая, бесконечная, при которой все слышно за много верст. Временами проносился легкий шелковый ветерок, и, всколыхнувшись на миг, снова затихали камыши. Или глухой вопль болотной выпи доносился со стороны озера, и снова все погружалось в тишину. Настороженно вслушивались в ночь оберегающие кочевку джигиты. Их головы тоже клонились к земле. Казалось, кому придет на ум в безлюдной пустыне, где проходит никем не охраняемая граница между Семиречьем и Сары-Аркой, напасть на несчастных беженцев? Но сколько кровавых неожиданностей видела эта степь... И джигиты, преодолевая сон, ловили привычным ухом все ночные звуки и шорохи. Когда, предвещая рассвет, потускнела луна и поредело сонмище звезд, к одиноко стоящему на холме батыру Сейтену приблизилась знакомая кряжистая тень. - Близок рассвет, Сейтеке. Усните ненадолго... Сердце потеплело у батыра Сейтена. Ему была приятна трогательная забота друга. Вспомнились вчерашние неясные подозрения, и с гадливостью отбросил он их сейчас, как дохлую змею... Да, не мешало бы ему перед тяжелой дорогой немного вздремнуть. Только нужно джигитам быть осторожными, смотреть в оба глаза. Камыш вон какой темный, шуршит недобро... Или опять эта проклятая змея пугает его? От усталости, наверно. Он, может быть, и не уснет, а лишь немного ослабит пояс, чтобы свободнее дышалось. И пусть джигиты, которые с ним, сделают так же. Впрочем, когда такие друзья с тобой, можно и поспать недолго. Хорошо, что Ожар с ним... Ни слова не говоря, отошел Сейтен в сторону и растянулся во весь свой огромный рост на земле. А Ожар со своими джигитами, среди которых был и проводник Самен, пошли в очередной обход, стараясь не отставать друг от друга. "Хорошо, что Ожар с нами... Вовремя он приехал от того шакала КонурКульджи..." Луна плыла над Сейтеном, успокаивая встревоженное сердце. Шесть дней не знала душа его покоя: как бы не попали доверившиеся ему люди в расставленные по степи капканы. Шесть дней не сходил он с коня...
***
Ожар с Саменом остановились у темнеющей стены камыша. Где-то рядом дважды пискнула ночная птица. - Где вы? - Мы готовы, Ожар!.. - прошептали в камышах. - Как говорится, кто не умеет ставить капкан, сам же себя им и выхолостит! - зло выругался Ожар. - Кто это вылез вечером из камышей на глаза старому черту?.. Веревка с вами? - С нами... Тени... одна, вторая, третья отделились от камыша, скользнули в сторону кочевки. - Как крикнем "Аттан!", не зевайте!.. - тихо бросил им Ожар. Они продолжали обход спящего каравана. И в разных местах отделялись от камыша тени, пригибались, неслышно ползли среди спящих. - Теперь к нему! - коротко приказал Ожар. - А если он не спит? Такой страх был в голосе бескровного Самена, что Ожар и его джигиты невольно остановились. Словно видение вставшего на ноги батыра пронеслось перед ними. - Спит! - уверенно сказал Ожар. - Пусть Сакып с Жакупом спрячутся за верблюдами со стороны ног. А вы хватайте его за руки. Только без шума! Сейтен обычно спал чутко. Он просыпался даже тогда, когда над ним высоко в небе пролетала птица. Уловив шорох, он рванулся, хотел вскочить на ноги. Но огромная тяжесть повисла на руках и ногах, не давала приподняться. Чья-то цепкая пятерня, словно железные клещи, сдавила горло. Змея вспомнилась ему и похожая на рыбью голова Ожара... Даже крикнуть он не мог. Рот был заткнут шерстяной тряпкой, а руки стянуты жестким волосяным арканом. Как буйной лошади, накинули ему на глаза мешок, лишили света звезд. И все же боялись отпустить его, держали впятером громадное содрогающееся в безмерном гневе тело. И вдруг затихло оно... - Ему мы уже надели саван, - послышался негромкий голос. - С ним останется Самен. А вы - поскорей к этим... Сразу поводья режьте и обрывайте стремена! "О Аллах... Чей же это голос? Сердце мое правдивое, почему я не послушался тебя!" Что было силы рванул батыр Сейтен волосяной аркан, но тот лишь врезался с тело, сорвав мясо с костей. Потом он прислушался и подумал, что остался один. Но когда попытался перевалиться с одного бока на другой, то придавил чью-то маленькую ногу. Тонкий испуганный возглас проводника Самена услышал он и с радостью давил дергающуюся ножку всей тяжестью, не выпуская... Нападающие не до конца достигли своей цели. Больше чем у половины джигитов уже были перерезаны привязанные к поясам поводья, отстегнуты стремена у седел, но в этот момент какой-то джигит проснулся. Заметив чужие тени посреди кочевки, он закричал во весь голос: - Аттан!.. Враг напал. Тревога!.. Где вы, Сейтен-ага? Аттан! Аттан! Всю степь потряс его молодой встревоженный голос. Люди, привыкшие к ночным нападениям, мигом вскочили на ноги. И тут грянул залп из кремниевых ружей. Человек сорок солдат, высланных наперехват мятежного каравана, выскочили из зарослей. Заплакали дети, заголосили женщины. Обезумевшие кони носились по всей кочевке, сбивая с ног и топча людей; визжали собаки. Мирный стан, спавший только что глубоким сном, превратился в настоящий ад. А выстрелы все гремели. И вдруг раздалась властная команда: - Вперед, джигиты! Это был Ожар, сидящий на огромном темно-сером жеребце Сейтена. Голова его была замотана платком, рукава рубахи засучены до локтей. Он вынесся на холм, и степная кривая сабля сверкнула под луной вокруг его головы. Как у волка, горели его глаза. - Ожар!.. Веди нас, Ожар! Успевшие вскочить на своих коней джигиты съезжались к нему со всех сторон. - Умрем - будем в раю, убьем врага - все равно там будем! - закричал он громовым голосом. - За мной... Аттан! Джигиты подняли сабли и чокпары и с криками "С нами Бог!", "Аруах!", "Айдабол!", "Каржас!" бросились на врага. Но, не успев доскакать до солдат, Ожар вдруг повалился в седле и начал сползать на землю, хватаясь за гриву коня. Не привыкшие к грохоту ружей и потерявшие в самом начале боя своих вождей, джигиты растерялись. Они смешались и, словно волна, ударившаяся о скалистый берег, отпрянули назад. Двое чужих сарбазов, стрелявших вместе с солдатами, с шашками наголо подскакали к валявшемуся на земле Ожару. - С коней долой, собачьи дети!.. Вяжите меня - зашипел он на них. Они спрыгнули с коней, неуверенно стали вязать его. - Злей вяжите!.. И бейте, пинайте, слышите!.. А сейчас тащите туда, где лежит Сейтен, бросьте с ним... Освободите, когда скажу! Сарбазы связали Ожара и потащили сквозь шумевшую толпу людей к Сейтену.

***
- О горе... Двое лучших наших людей в плену! - услышал Ожар и закрыл глаза. Даже он не мог смотреть в глаза обманутым людям.
***
Есаул Лебедев, чей отряд был выслан по доносу в погоню за караваном, собрал всех беженцев на обширную поляну. Ощетинив рыжеватые усы, он сказал Чингису сыну ага-султана Конур-Кульджи: - Спроси у этого старика, куда и зачем они хотели сбежать... Знают ли они об указе государя императора и о том, какое наказание ждет за его нарушение?.. Старый аксакал, шедший всегда во главе каравана, долго смотрел на Чингиса. - Мы не виноваты, - глухо сказал он. - Лишь молодым меринам не нужен отцовский табун. Им, конечно, все равно... А куда река - туда и капля. Чингис не подал вида, что рассердился: - Вам тоже захотелось стать отщепенцами, как этим смутьянам, что пошли за старым Касымом и его разбойниками?.. Мало крови, что ли, пролилось в степи по вине его сыновей? С тех пор как поднял свое бунтарское знамя Саржан, люди не слезают с коней. Не пора ли опомниться и смириться!.. Старик глубоко вздохнул, посмотрел куда-то в оживающую степь: - Может быть, ты сам знаешь, почему ушли из наших степей роды алтын, алтай, тока и уак?.. - Если есть претензии к белому царю или к ага-султанам, их следует изложить в принятой форме через специально назначенных властью людей... - Какая бумага может помочь людям в это смутное время, когда не знаешь, где ждет тебя могила... Известно только, что даже змея выползает из норы на ласковое слово, а злобным криком можно и у человека убить веру в самого Аллаха. Мы мирные люди. Ружейные выстрелы пугают наших детей... - Вы сами заставляете стрелять эти ружья!.. - А вы хотите, чтобы мы, подобно баранам, молчали, когда нас режут! - Если вы не можете быть никем, кроме баранов, то не лучше ли вам молчать? - А мы можем молчать?.. Когда волк копает свое логово около самого овечья стада, откуда у овец будет спокойствие? А что иное, как не волчьи логова, те укрепления, за которыми виднеются штыки? Коекому, правда, удобно за их стенами... И аксакал в упор посмотрел на сына ага-султана. Тот опустил глаза: - Если бы вы не разбойничали, никто бы не тронул вас. - А кого бы тогда стригли?.. - Старик заговорил гневно, не отводя взгляда: - Ты хорошо знаешь, что нет среди нас разбойников. Слышал ли ты когда-нибудь, чтобы простой казах поругался с пашущим землю русским человеком? Он сам придет к нему и с радостью обменяет шерсть и мясо на хлеб. Или мешали где-нибудь ловить рыбу в наших реках и озерах русским рыбакам? Друзей у нас среди них как среди своих. А земли и воды у нас хватает. Но вот когда приходят к нам с золотом на плечах и с шашкой наголо, когда плеть поднимают на нас и уводят наших детей, то чья рука не поднимется для защиты... Ты вот спроси этого рыжеусого, почему русские землепашцы бегут от них в нашу степь. Тысячи их уже среди нас. Куда попало бегут, лишь бы от них подальше. Вот как мы сейчас... - Уж не воевать ли ты с царем надумал?.. Или сегодняшней крови мало! - Немалая честь погибнуть в открытом бою... - Старик не стал договаривать свою мысль и вдруг, словно впервые увидел его, принялся с ног до головы разглядывать сына ага-султана: - Так ты, судя по достойному виду, скорее всего из букеевского или валиевского рода... Что же, легче отрезать голову, чем язык. Уж не гневайся, но давно я хотел спросить у кого-нибудь из вас про одно дело... - Спрашивай!.. - Чингис пожал плечами. - Когда-то дедам твоим Букей-хану и хану Вали белый царь вместе с утверждением в ханском звании сделал по три подарка. Он подарил каждому соболью шубу, мундир с золотыми погонами и стальной клинок с золотой рукоятью. В наших сказках всегда разгадывают значение подарка. Вот я и думал. Соболья шуба - понятно: чтобы грелся и помнил, откуда тепло. Понятен и мундир: чтобы равен был с приставом в усердии. А вот клинок зачем? На чью голову?.. - На головы тех, кто ослушается воли его императорского величества!.. Чингис побледнел, глаза его сузились. О палаческих делах его деда напоминал старик, и стоящие вокруг люди понимали это. - Да, теперь у вас есть за чьим именем спрятаться. Для таких, как ты, это огромное облегчение. Есть кому служить. А выслуживающийся раб в сто раз страшней хозяина... Сын ага-султана повернулся к офицеру, губы его дрожали. - Господин есаул! - заговорил он по-русски. - Этот старый бунтовщик царя ругает... Его императорское величество!.. Офицер, до этого стоявший с безразличным видом, встрепенулся. Усы его дрогнули, ощетинились, прозрачно-голубые глаза побелели и выкатились из орбит. - Эт-та что такое? - закричал он неожиданно тонким голосом. - Осмелиться их императорское величество, самодержца... Бунтовать! Ах ты, старый пес!..

***
Плетеная нагайка свистнула так быстро, что никто не увидел удара. Только шапка словно сама слетела с аксакала, и кровавый рубец вздулся на бритой седой голове. Охнула какая-то женщина. Глухой стон прошел по толпе джигитов. А старик стоял по-прежнему ровно, глядя на офицера с тем чувством гордого высокомерия, которое дают лишь мудрость и правота. Ни неожиданное нападение, ни ружейный грохот не испугали так людей, как это неслыханное злодеяние. Такого никогда еще не было в степи, чтобы на старика поднимали руку. И люди отпрянули в страхе, бросились бежать в разные стороны куда глаза глядят. Только еще один предупреждающий залп из ружей заставил их вернуться. Солдаты хмуро смотрели на своего офицера, стараясь не встречаться взглядами с людьми. - Я не жалею, что меня ударил этот неуемный и жестокий человек, - тихо сказал старый аксакал. - Мне тяжело, что молодой казах, надев на себя мундир с медными пуговицами, способствует этому позору... Не глядя больше ни на кого, как будто не было всех этих людей вокруг, старик пошел к своему верблюду. Даже офицер, кажется, понял, что нельзя его остановить...
***
"Лучше бы этот дурак всех их исхлестал, чем замахиваться на старика! - мрачно думал связанный Ожар. - Теперь нелегко уже будет подавить гнев людей, видевших это своими глазами. Сегодня поймали Сейтена, а завтра другой появится... Только родовые вожди и уважение к аксакалам держат еще их в узде. При этом каждый родовой вождь не подчиняется другому. Поддерживать все это надо, если хочешь, чтобы был порядок... А что, если найдется в степи такой, который сумеет объединить их, все роды?.. На диких коней похожи казахи. Кто сумеет приручить их, того они будут слушаться беспрекословно. Любого врага растопчет эта лавина, стоит лишь появиться вожаку. И в пропасть так же легко они бросятся за ним..." Мимо Сейтена с Ожаром, связанных сейчас одним арканом, проходили остатки разгромленного каравана, который гнали обратно на север. "Два могучих защитника нашего рода в плену... Но мы будем помнить о них!" Это сказал кто-то из родовых аксакалов, и радостным предчувствием наполнилась грудь Ожара. Его уже считали они равным Сейтену, родовым батыром!.. "А что, если бы узнали они вдруг правду!" - подумал он, и липкий, неведомый ему до сих пор страх заполз под рубашку, коснулся сердца. Он не знал еще, что страх этот будет теперь с ним всегда, до самой смерти, увеличиваясь с каждым днем, лишая сна и покоя. Все, что будет он есть отныне, будет иметь совсем другой вкус... Но пока Ожар еще не знал этого и думал о другом: "Как удачно получилось, что я связан теперь вместе с ним. Придется потерпеть несколько дней..." Сейтена с Ожаром повезли под усиленной охраной отдельно он каравана прямо в Омск.
***
Через три дня ускоренными переходами добрались до Турткульской волости, где заканчивался Баян-Аульский округ и начиналась Сибирь. На ночевку остановились в большом ауле на берегу озера. Это был аул, управляемый Таймасом, сыном Бектаса. Таймас, высокий и плечистый светлоусый человек, приходился племянником роду каржасов. Аул встревожило появление солдат со связанными людьми. Со страхом смотрели здесь на большие ружья с примкнутыми штыками. И всетаки находили в себе мужество подойти и хотя бы поздороваться с пленниками. Особенно плохо выглядел Сейтен. Дело было не в человеческой усталости, которая никак не отразилась на внешнем виде батыра. В глазах его стояла неутолимая скорбь оттого, что не смог он защитить доверившихся ему людей. Подходившие сначала замечали эти безмерно печальные глаза, а потом только видели сгустки крови на разорванной в клочья рубашке. Батыра избивали после пленения, и не последнюю роль сыграл в этом сын акмолинского ага-султана Чингис... Больше всех встревожен и опечален был Таймас. "В чем же вина батыра Сейтена или Ожара? - думал он. - Разве даже зверь или птица не стараются оберегать свое логово или гнездо? Как может человек не защищать землю своих отцов!.. А тут за то, что хотел попросту уйти от притеснений..." Сколько ни старался Таймас переговорить наедине с Сейтеном, этого не удавалось сделать. По приказу офицера солдаты никого не подпускали к арестованным. Воинская команда заняла юрту самого Таймаса, и только после долгих просьб разрешили ему спать на дворе возле собственного дома. Ночь была непроглядно темная и душная, как будто весь мир накрыли глухим одеялом из верблюжьей шерсти. После дневных переживаний аул словно вымер. Только привязанные солдатские лошади пофыркивали где-то рядом да время от времени перекликались часовые. Словно расплавленный свинец, залили голову Таймаса тяжелые мысли. Не давал покоя жалкий вид Сейтена с Ожаром, и он ворочался с боку на бок, не в силах сомкнуть глаз. Чей-то печальный, страдальческий голос услышал вдруг Таймас. Прислушавшись, он понял, что это Сейтен. Батыр пел чуть слышно на мотив "Елим-ай":

Где кочевали мы легко, как журавли, Прощай, родимый край! Прощай, краса земли, Где стать хотели мы единою семьею, Но столько хищных лап и клювов привлекли.
Как плач была песня батыра. Ее оборвал низкий голос Ожара: - Отчего терзаешься так, Сейтеке? Что-то необычное было в этом голосе, какое-то тайное ликование, от которого мурашки побежали по спине Таймаса, Сейтен тоже почувствовал это и вдруг явственно вспомнил голос, прозвучавший в ту ночь, когда предательски пленили его. Сомнений быть не могло: то был голос Ожара, такой же низкий, скрипучий... Но почему тогда гонят его, связанного, вместе с ним?.. - Ожар, невысказанная обида подобна рогам Искандера. Помнишь, они у него росли кончиками внутрь, никогда не давали покоя... - Что же, сейчас только и остается изливать свою душу. - У кого есть что изливать... Не о себе я думал, Ожар, и ты это знаешь. И хоть, как жаворонок, невелик наш народ, но мог бы подняться выше, чем сейчас. Судьба нашего народа была моей вечной раной. Мой единственный брат Тайжан сложил за это свою голову. Ты был тогда с ним и с тех пор остался в моем сердце... Ожар не отвечал. Может быть, он вспомнил те дни, когда бесстрашным джигитом носился по степи, защищая народ от притеснений, и в каждой юрте находил уважение и приют. А может быть, уже тогда он помышлял о том, к чему пришел. Сейтену нужно было знать все. - Помнишь, как вы спасли аул Кумбел от карателей. Солдаты с ага-султанскими прихвостнями загнали вас в лощину между сопками Караджала. Ты остался тогда со своей сотней и на два дня задержал карателей. Скользким льдом была покрыта в ту зиму гора Баян, и, пока мы сражались, женщины собрали кошмы и простелили их через вершину. Двести семейств ушли из рук врага. Да, этот подвиг прославил тебя в народе... К несчастью, мой брат Тайжан угодил тогда в капкан и был присужден к смерти. Тебя тоже должны были схватить, но я отбил тебя. Полсотни джигитов легли при этом. Но зато мы спасли тебя, надежду нашего рода. Молодым вождям принадлежит будущее... Почему же молчит Ожар?.. - Почему ты молчишь, Ожар? - спросил батыр Сейтен. - Ты тогда был молод. Как золото из руды, так благородство выплавляют из молодых сердец. Весь род каржасов не умел раньше решить и в пятьдесят дней то, что ты решил за одну ночь. Многословным и всесильным был ты всегда. Куда делось все это? Как теленок стал, которому надели намордник... Я вот человек, имеющий право на все: убьют - попаду в рай, сам убью, - значит, такова воля создателя. Это потому, что ни одной капли невинной крови нет на мне и совесть моя чиста перед этой землей... Что ты молчишь? При свете луны видно было, как вскочил Ожар, сел на подушку.
***
- Невнимательный и верблюда не заметит перед собой! - заговорил он. - Почему берешь на себя ответственность говорить за всех? Вот поднялся ты против царя, а разве мало людей у нас приняли его с хлебом и солью. Разве проиграли те, кто надел на себя шитые золотом мундиры?.. Слушающему за стеной Таймасу стало нечем дышать. "Япыр-ай! Что плетет этот человек... Кажется, сердце его стучит поиному!"
- Вот, оказывается, куда привела тебя быстрота соображения, - сказал, помолчав, Сейтен. - А ты ждал небось, что все будут жить только твоим умом! - В голосе Ожара прорвалось долго сдерживаемое злорадство. - Видишь, к чему это привело тебя. Хочешь всех потащить за собой? - Сердце мое чуяло недоброе... - голос Сейтена был спокоен. - Стало быть, я действительно не ошибся. Оба надолго замолчали, и Таймас решил, что разговор пришел к концу. Он хотел было уткнуться в подушку, но снова услышал голос Ожара: - Сейчас время уйти в себя, голову сберечь на плечах... У кого она есть, конечно... Сейчас казахов не соберешь в один народ. Как куланы, разбрелись они по всей степи, и вожаки ревнуют свои табуны друг к другу. Может быть, придет время, когда ослабится их власть... - Да, в этом вся разница между нами. Куланами считаешь ты родной народ, а я - степными орлами... Кто что любит. Ворона ласково называет вороненка "мой беленький!", а еж своего ежонка - "мой мягонький!" - А ты не подумал, почему белому царю все удается? - Уж не у царских ли слуг хочешь учиться мудрости? - Да, если есть польза от этого. А там посмотрим!.. - И первое, что подсказала тебе эта мудрость, было предать свой род?.. Нет, Ожар, как нельзя выбрать себе родителей, так и народ свой не выберешь. Называй как хочешь его: диким, беспомощным, отсталым, но на лбу нашем написано его имя. Я люблю его таким, какой он есть, и поэтому не боюсь смерти. А тот, кто подрезает крылья народу, мой враг во веки веков, пусть даже это будет родной сын! - Ты мычишь ласково, как корова при виде шкуры дохлого теленка. - Не надо только, Ожар, делать вид, что ты поступаешь так для всеобщей пользы, что какие-то высокие и хитрые планы у тебя. Ты совершил предательство, а предательство никогда еще не служило добру. Оно как зараза - не сейчас, так в седьмом поколении принесет горькие плоды. Там, где совершено предательство, ничего не вырастает, кроме ядовитой травы... - Будут ли долго помнить вашу могилу? - Да, будут!.. Снова долго молчали они. И опять разговор возобновил Ожар. Злобное торжество было в его словах: - И все же не будет вас через несколько дней, как нет уже Тайжана и других... А я буду жить и делать все, что хочу. В это пустое небо улетит наш разговор, и никто никогда не узнает о нем!.. Таймас весь напрягся, ожидая гневного взрыва Сейтена. И вдруг услышал его смех. - Мне очень жаль тебя, Ожеке! - сказал батыр Сейтен, и никакого притворства не было в его голосе. - Ты думаешь, для предателя тяжесть предательства зависит от того, знают ли о нем люди? Наоборот, если знают, это иногда облегчает душу... Жаль только, что еще много несчастий принесешь ты народу. На этом пути не останавливаются...

***
Далеко в степь ушел Таймас. Он был по природе сдержанным человеком и не посчитал возможным сразу же отомстить Ожару. К тому же к пленникам трудно было подойти из-за солдат, да и гнев карателей мог обрушиться на ни в чем не повинный аул. Но он поклялся отомстить... Когда солдаты наутро снова связали вместе Сейтена с Ожаром, уже знающий, зачем это делается, Таймас помахал рукой им обоим...
II
У казахов вся жизнь - кочевка. Вот и сейчас на берегах неширокой, но быстрой и веселой речки Илек осело несколько караванов. В верховьях ее, рядом с Кандагачом, остановилась большая кочевка табынского рода во главе с батыром Жоламаном - сыном Тленчи. Неподалеку от них расположились аулы родов жагалбайлы, алшын и шекты. Все они вслед за табынцами пришли вверх по Илеку от самого Жаика... Здешние кочевники отличаются от баян-аульских. В караване Жоламана наряду с обычными казахскими юртами немало покрытых кошмами и прокопченных, похожих на копны сена шатров, а то и просто белых навесов. Овец и верблюдов здесь значительно больше, но лошадей поменьше. Зато в табунах рядом с жеребцами и кобылами выносливой и неприхотливой местной породы можно увидеть чистокровных ахалтекинских коней или скакунов породы теке-джаумит - тонконогих, с высокой приподнятой грудью и длинной, изогнутой, как у лебедя, шеей. А главная гордость кочевки - верблюды. Двугорбые самцы бура - с косматой, свисающей до земли шерстью; высокие и голенастые, способные легко нести восьмикрылые юрты, аравийские нары - дромадеры; белые одногорбые верблюдицы аруаны из породы леков. Да и овцы и козы неплохи. Ведут стадо бородатые козлы с мягким пухом и большими саблевидными рогами и бараны с шелковистой шерстью, козы трутся выменем о траву, то и дело выскакивают из стада пушистые козлята. И люди здесь отличаются одеждой от жителей Сары-Арки. На головах у мужчин большие, расшитые узорами колпаки из светлой верблюжьей шерсти с выгнутыми кверху краями. Малахаи тоже особого покроя, бархатные, отороченные мехом, подбитые изнутри войлоком. Верх у них очень высокий, словно торчком стоящий рукав, и шесть позолоченных полосок нашиты на нем от основания до макушки. Окрашенные в можжевеловый цвет мягкие полушубки по краям подола и у воротников тоже расшиты узорами и украшены позументами. Под ними шерстяные чекмени, шаровары из жеребячьей шкуры, на ногах сапоги с высокими каблуками. Женская одежда мало отличается от сары-аркинской. Камзолы и кафтаны также обшиты золотом и серебром, шапки оторочены привозным сибирским соболем. Это все те же шапки-саукеле: высокие, конусообразные, украшенные монетами, с пышными перьями филина наверху. Длинные ситцевые и бархатные платья с двойными подолами тоже увешаны серебристыми монетами. Поверх платьев - тонкие домотканые или бархатные, стянутые в талии, камзолы и бешметы. У более состоятельных - золотые перстни, жемчужные ожерелья, массивные золотые и серебряные браслеты на запястьях, старинные, от прабабушек, серьги в ушах. Но, в отличие от Среднего жуза, некоторые женщины Младшего жуза вместо белых коленкоровых кимешеков надевают кунгейлик - своеобразный расшитый шелком головной убор, тоже увенчанный перьями филина, а девушки носят плотно обтягивающие серебряные пояса и тахию с перьями - разновидность тюбетейки... Сразу видно было, что кочевка прибыла сюда недавно, а юрты и шатры поставлены наскоро, с расчетом на два-три дня отдыха - не больше. В мягкой и пряной полыни вокруг паслись лошади, восстанавливая силы для дальнейшего пути. А вид у людей и в этой стороне Большой казахской степи был невеселый. Как и в Сары-Арке, они были изгнаны из родных кочевий, где испокон веков пасли скот их деды и прадеды. Общая единая беда навалилась на степь, приглушив пока разные мелкие тяжбы, родовые и племенные распри. И здесь мужчины держали нерасседланными своих боевых коней, не расставались на ночь с оружием. Опытные батыры, воспользовавшись стоянкой, закаляли и точили кривые сабли. Дети, охваченные общей тревогой, присмирели. Они не бегали, как обычно, по всей кочевке, а тихо сидели возле матерей и наблюдали за взрослыми. Девушки не выходили в степь за черту кочевки. И ясно слышался в бескрайнем небе тоскливый крик летящих гусей... А посредине кочевки, на прибрежном холме, сидели аксакалы рода и батыр Жоламан, сын султана Тленчи, самый богатый и влиятельный человек среди табынцев. Это был большой, чернобородый, средних лет мужчина с проницательным взглядом. Витой шлем и железный панцирь были на нем. Рукава панциря доходили только до локтей, и дорогой бархатный бешмет виднелся из-под него. Края бешмета так же, как и темно-синие бархатные штаны, расшиты были красивыми узорами. Толстая серебряная полоска окаймляла голенища высоких сапог, широким серебряным поясом стягивался низ панциря, золото и серебро сверкали на ножнах большого кинжала. А уже поверх панциря был накинут щедро расшитый золотом и украшенный позументами голубой бархатный кафтан свободного покроя. Жоламан, как и аксакалы, напряженно смотрел на запад. Неспокойно было у него на душе, и сейчас он даже не пытался скрывать этого... Вдруг, словно заметивший лису степной беркут, на миг подался вперед Жоламан-батыр и снова замер в прежнем положении. Только глаза его с красными жилками на белках еще больше сузились. Все в ауле повернулись теперь и смотрели в ту же сторону. Тонкая серая стрелка прорезала малиново-сизый холм у самого горизонта. Она исчезла, снова появилась на более близком холме, и вот уже стал виден стремительно приближающийся всадник. Было время захода солнца. Женщины выбивали искры из кремней на сухие гнилушки под казанами. Сизо-голубые дымки поднялись к небу над соседними аулами. Но и там, увидев всадника, прекратили готовиться к ужину и ночлегу. - О Аллах, пусть это будет добрая весть!.. - Аксарбас... Аксарбас - наша жертва тебе во имя счастья! - Слишком уж он спешит... Не враг ли увязался за ним? - Нет, на вестника радости он больше похож... - Пусть твой язык всегда знает вкус меда! Надежда, единственная добрая спутница гонимых людей, появилась в их душах. Многие молились, чтобы приближающаяся весть оказалась счастливой и можно было бы возвратиться на земли предков. А всадник уже подскакал к подножью большого холма, где ждали аксакалы. Его отвязали, он спрыгнул с мокрого от пота коня, побежал вверх. У коня всхлипывали ноздри, раздувались и тяжело опадали бока. Молодой стройный джигит, чтобы вынести эту бешеную скачку, туго обвязал себя с ног до головы волосяным арканом так, что свободными оставались только руки. Губы его кроваво растрескались, лицо было покрыто толстым слоем соленой пыли, лишь черные глаза горели неугасимым огнем. - С доброй или плохой вестью приехал ты к нам, юноша? - спросил Жоламан. - Плохая весть, плохая! - еле выговорил джигит. - Из Оренбурга вышли солдаты в погоню за нами... - Аллах спаси!.. - Что они хотят от нас! - Далеко ли они, солдаты?.. Как ветром, в одно мгновение разнеслась эта тяжелая весть по окружающим кочевьям. Заплакали, забегали женщины... Жоламан молчал, глядя в степь. - Слышно ли что-нибудь о нашем письме? - Ничего не слышно. - Стало быть, они не хотят нас и слушать... Теперь Жоламан-батыр смотрел в землю, а люди ждали. Потом он снова поднял глаза на молодого джигита. Стройный, как копье, и крепкий, как залитый свинцом альчик от горного барана, джигит стоял неподвижно, ожидая приказаний. Грозный огонек вспыхнул на миг в глазах Жоламана. Он повернул голову, обвел взглядом мирные кочевья, стариков, женщин, детей, и огонек погас... - Ну, отряхни с себя пыль, помойся. А там подробно расскажешь обо всем. - Жоламан обернулся к аксакалам: - Пусть не всполошит пока людей недобрая весть. Она требует спокойного, подробного обсуждения! - Да, там, где решается жизнь или смерть, ум должен быть острым и холодным, как топор, - сказал самый старый аксакал. - Правильные слова... - Шуба, скроенная сообща, не бывает короткой... - Оповестите соседних аксакалов Мухамедали, Таймана и Жусупгали! - распорядился Жоламан. - Соберемся здесь, когда все Семь Разбойников "С е м ь Р а з б о й н и к о в - Большая Медведица." на небе составят Ковш. Двое юношей, похожих друг на друга как ягнята-близнецы, побежали в разные стороны с холма. А Жоламан уже отдавал приказания своим помощникам: - Пусть все сейчас же ложатся спать. Видимо, выступим на рассвете, когда погаснут звезды Уркер "У р к е р - Плеяды.". - Правильно... - А вы тоже: попейте чаю и сразу возвращайтесь, - предупредил от стариков. - И успокойте женщин и детей. Юноша-джигит, привезший плохую весть, все еще дышал тяжело. - Иди поклонись своей матери, Байтабын, и возвращайся. Я жду тебя... Жоламан остался один на холме. Светлая полоса от укатившегося за горизонт солнца померкла. Небо почернело, и показался на нем грязно-багровый, весь в кровавых потеках, лунный диск. Сердце вдруг заныло в груди, и ему показалось, что это от луны... Снова красноглазая беда смотрит на них. И как укрыться от нее? Порыв ветра освежил разгоряченное лицо... Да, от этой беды не убежишь, Нужно повернуться к ней лицом, когда нет другого выхода. Предки его в таких случаях всегда уходили в глубь степей и набегали оттуда на врага ночью и днем, зимой и летом, пока, ослабленный и измотанный, не уходил он, оставляя им право жить по своим законам. Он, родовой батыр Жоламан, вынет сегодня из ножен свой булатный клинок и не вложит его обратно до тех пор, пока не закроется этот кровавый глаз над степью. Он, Жоламан-батыр, ее сын и хозяин!.. Где-то там шли от Оренбурга солдаты далекого белого царя. Не раз уже приходилось ему встречаться с ними... В черную степь смотрел с холма батыр Жоламан, сын султана Тленчи, законный бий и признанный предводитель табынского рода...

***
Табынский род был древним и влиятельным. Испокон веков, еще с монгольских времен, кочевал он от устья реки Илек, где она впадает в Жаик, до Нарынских песков. Богатые сочной зеленой травой степи жаикского приречья даже по высочайшему позволению царя всея Руси киргиз-кайсакам Младшего жуза принадлежали им. Это уложение было отменено только в 1810 году, когда усилились колониальные устремления царизма. Промышленные разработки илецкой соли потребовали строительства дороги между Ново-Илецом и Оренбургом. На этой дороге было построено двадцать девять укрепленных постов. Возникли укрепления, опорные пункты, казачьи городки вокруг них и по берегам Светлого Жаика. Постепенно лучшие земли приречья стали переходить к богатой казачьей переселенческой верхушке. Это уже затрагивало кровные интересы табынского рода, и тогда молодой еще Жоламан, сын султана Тленчи, сел на боевого коня... Сначала он пытался решить все споры мирным путем. В 1822 году, в год лошади, Жоламан направил послание оренбургскому военному губернатору Эссену с предложением вернуть принадлежавшие его предкам земли. Ответа не последовало, а в приречье Илека был послан карательный отряд есаула Падурова. Небольшой отряд вместе с есаулом был тогда захвачен в плен табынцами, а Жоламан, видевший причины всех обид и притеснений лишь в самоуправстве местных властей, отправил своих посланцев - султана Арингазы, сына Абильгазы, и Жусупа, сына Срым-батыра, - к самому царю Александру I. В Петербурге их не приняли, но обратно в степь возвращаться тоже не разрешили. Прождав еще год, Жоламан снова написал письмо Эссену, предлагая отпустить есаула Падурова с солдатами, если разрешат выехать из Петербурга Арингазы с Жусупом и освободят из оренбургской тюрьмы посаженного туда за бунт табынца Тулебая, сына Кундака. Он опять настаивал на переговорах по поводу незаконно захваченных земель его рода. Но Эссен снова не ответил ему. Тогда Жоламан послал третье письмо... На этот раз военный губернатор дал положительный ответ. Он переслал Жоламану триста двадцать семь рублей, положенных на довольствование есаула и солдат за время пребывания их у табынцев, а дальнейшие переговоры предложил вести через признанного царским правительством хана Сергазы. В письме не было и речи о возвращении каких-либо пастбищ. Вот тогда и сел на коня Жоламан... В течение трех лет непрерывно нападал он на городки и укрепления, строящиеся по обеим берегам Илека. Отряд за отрядом высылали против него царские власти. Не в силах противостоять вооруженным огнестрельным оружием регулярным войскам, сарбазы потерпели несколько поражений. Но, умело используя особенности знакомых степей, батыр всегда успевал обмануть противника и уйти от полного разгрома. Это была неравная и исторически обреченная война. На восточном берегу Жаика прокладывались новые дороги, купцы и промышленники строили склады для хранения товаров, лихорадочно заселялись прибрежные земли. И меньше всего царское правительство думало при этом об интересах кочевников, терявших свои самые лучшие пастбища. Купив, при помощи подачек и разрешения на бесконтрольное хозяйничанье, султанскую верхушку из потомков Букея, Вали и Самеке, оно совершенно не считалось с основной массой, с другими многочисленными казахскими родами, никак не учитывало веками складывавшихся в степи отношений. При этом оказывалась обиженной не только беднота, которой доставалось вдвойне, но и богатые и влиятельные руководители многих родов, такие, как Жоламан-батыр. Онито в ряде случаев и возглавляли движение против царизма, и люди закономерно видели в них до поры до времени своих вождей... Больше всего пострадали на первых порах от колониальных захватов кочевавшие между Светлым Жаиком и КараОткелем роды аргын, кипчак, алшын, жагалбайлы, керей и найман. Помимо того, что у них были отторгнуты лучшие земли, они обязаны были платить царским чиновникам большие суммы денег за право пасти скот на оставшихся прибрежных лугах. Оказавшись в безвыходном положении, они, по примеру табынцев, часто восставали, нападали на военные укрепления, на волостные управления и аулы ага-султанов. Но все это были стихийные, разрозненные выступления, которые легко подавлялись регулярными войсками и ага-султанскими туленгутами. Только в 1835 году, в год барана, было подавлено таким образом крупное восстание нескольких родов из Среднего и Младшего жузов, кочевавших вдоль восточного берега Жаика. Оно закончилось безрезультатно, но руководившие им батыры поняли, что одолеть врага и отстоять свои права разрозненными силами не удастся. Но кому по силам взять в свои руки вожжи управления всеми тремя казахскими жузами, разбросавшими свои кочевья от Каспия до границ Китая? Каждый род старается сохранить свою самостоятельность, каждый султан или батыр хочет сам править своими единоплеменниками. Свой теленок лучше общего быка, и ничего с этим не поделаешь. Тут уж сами собой вспоминаются обиды вековой давности, действительные и мнимые. Чего не случалось в степи за долгую ее историю... Есть, конечно, в каждом роде и племени мужественные люди, смело ведущие воинов за собой, есть и умные, красноречивые вожди, чей авторитет непререкаем. Но только в пределах своего рода или племени. Для других они чужие, и знают их понаслышке. Да и внутри рода не все подчиняются одному и тому же батыру. Чаще всего их несколько, и скрытая, а то и явная борьба между ними разъединяет даже ближайших соседей. В такой обстановке многие невольно обращали взгляды в сторону потомков хана Аблая, умного и хитрого повелителя Среднего жуза, искусно использовавшего противоречия между царской Россией и императорским Китаем и сумевшего благодаря этому на протяжении длительного времени сохранять относительную самостоятельность. Вспоминали о том, как в год тяжелого бедствия, прозванный в народе "Актабан-шубырынды", Аблай сумел возглавить отпор калмыцким завоевателям и что еще в 1777 году выдающиеся люди трех жузов подняли его, по древней традиции, на белой кошме и провозгласили ханом всей казахской земли. Однако Екатерина II указом от 24 мая 1778 года утвердила его лишь ханом Среднего жуза... О том, почему не была удовлетворена просьба хана Аблая, говорилось в сопроводительном письме Сенатской коллегии оренбургскому военному губернатору, датированном сентябрем того же 1778 года. В нем заключалось ясное предостережение об опасности объединения всех казахов под властью одного хана и давалось предписание, что царская грамота о назначении ханом, а также соболья шуба, лисья шапка и серебряная шашка должны быть вручены Аблаю лишь после принесения им присяги на верность ее императорскому величеству в одной из подвластных крепостей. Аблай тогда ловко избежал этого, послав для ознакомления с указом своего старшего брата Жолбарыса, а сам продолжал оставаться ханом всех трех жузов. После смерти Аблая в 1782 году ханом был избран его старший сын Вали, который сразу же признал власть русского царя. Но с этим, как всегда бывает в таких случаях, не согласились остальные сыновья старого хана, и прежде всего Касымтюре - сын Аблая от калмычки. Вместе со своими сыновьями Есенгельды и Саржаном он начал долголетнюю изнурительную и кровопролитную войну под знаменем прославленных отца и деда. Это была многократно повторявшаяся в истории внутрифеодальная борьба за власть и влияние, совпавшая на этот раз с национально-освободительной борьбой народа против царизма, использовавшая ее в своих целях и сумевшая благодаря ей растянуться на долгие годы. Царское правительство, в свою очередь, ловко использовало межфеодальные распри. Будучи объективно исторически прогрессивным явлением, присоединение степного края проходило в сложном и противоречивом переплетении людских судеб. Откуда мог знать обо всем этом простой кочевник? Сквозь дымку лет расплывались в народной памяти обиды и притеснения грозного хана Аблая. Он был прямой потомок Джучи - сына Чингисхана, которому жестокий завоеватель и "Потрясатель вселенной" отдал когда-то во владение эти земли и народ. В потомках его видели признанных наследников грозного Джучи. И чему тут удивляться, что знамя Аблая стало притягательным для степи. Многие годы должны были пройти и реки крови пролиться, чтобы народ понял, куда вело это знамя... Не один простой народ, но и многие батыры и предводители родов искренне верили, что только так смогут они отстоять свою независимость. К ним относился и батыр Жоламан, предводитель табынцев... Сейчас он стоял на холме и смотрел в черную даль. Где же тот человек, который сможет объединить степь? Если тысячи ручейков сольются в одну реку, никакие плотины не удержат ее. Пока что роды и племена сопротивляются разрозненно, но если найдется признанный всеми вождь, в грозную несокрушимую силу превратится это сопротивление... Сыновья Касыматюре сейчас далеко, к тому же им не сопутствует удача. Когда еще найдут они общий язык с Кокандом... Это такой союзник, что лучше, пожалуй, иметь его открытым врагом. Кто уверен в том, что не повторится предательство, совершенное в Кургане летом прошлого года ташкентским кушбеги. Нельзя верить словам торгаша, готового в любую минуту принести казахские земли в жертву своим интересам. Еще неизвестно, кто больше враг: белый царь или кокандские единоверцы... Но что делать, если приходится уже вот так, тайно, бежать из родных мест и из ночи в ночь ждать солдатского залпа из темноты. Самое плохое - чувствовать себя гонимым зайцем, над которым кружатся вдобавок коршуны-султаны. Броситься навстречу и погибнуть? Это было бы самым легким делом. А женщины, дети, будущее рода?.. Нет, он отвечает за людей перед старыми могилами и таинственными каменными изваяниями, поставленными здесь предками. Пропасть рядом, и надо не оступиться... Да, море должно быть единым. Он видел на солевых промыслах: отгороженная от моря часть воды быстро высыхает и лишь пухлый белый порошок остается на дне. Так и оторвавшиеся роды... Только аулы родов алтай, алтын, тока и уак пошли за Есенгельды и Саржаном, сыновьями Касыма-тюре. И сколько лет уже безуспешно борются они с сибирским губернатором и его подручными султанами - Конур-Кульджой и Зильгарой. Кто следует за ним, кроме табынцев? А ведь возмущены все, взволнована вся степь. Значит, даже среди потомков Аблая не находится авторитетного человека. Если появится такой человек, то он, батыр Жоламан, сам переломает хребет своей гордости и властолюбию, во всем подчинится ему и карать будет всякого из табынцев, который вздумает вспомнить старые распри... Каким должен быть этот человек? Батыров много, и все отважны. Но одной отваги мало: нужны еще ум, мудрость, хитрость, красноречие, сдержанность, решительность и многое-многое другое. Неужели не родилось на казахской земле человека, соединяющего в себе эти необходимые вождю качества!.. Десятки известных батыров, султанов, биев проходили перед его мысленным взором, и быстрее всех промелькнуло скуластое загорелое лицо Кенесары, среднего сына Касыматюре. Он уже выдвинулся, прославился в нескольких схватках, но множество степных батыров имело на своем счету не менее славные дела. К тому же живы были еще отец и старшие братья, которые по древним степным законам прежде него имели все права на славу и власть... Зашелестела трава внизу. Скосив глаза, Жоламан-батыр определил в серой тьме очертания статной фигуры. Хороший, легкий шаг у его племянника Байтабына. И преданность настоящего воина своему делу. Ни одной лишней минуты не отдал он отдыху после выматывающей скачки через степь: только исполнил его просьбуприказ повидать старую женщину. И понял он, что Жоламан хочет поговорить с ним наедине... Он был единственным сыном старшей сестры Жоламан-батыра, отданной замуж в род есентемир, относящийся к Младшему жузу. Безудержно отважным, ловким и находчивым стал Байтабын, когда подрос. Хотя и не выказывал этого Жоламан-батыр на людях, но больше всех любил своего племянника. Сердце у него было не на месте, когда отправлял Байтабына на какое-нибудь опасное задание. - Все мне казалось, что чье-то ружье целит в меня, пока тебя не было!... Это невольно вырвалось у батыра, и он прикоснулся губами к холодному лбу Байтабына. Тот смутился от дядиной ласки, понимая, что для Жоламан-батыра он еще несмышленый мальчик. И дядя, видно, понял состояние племянника, потому что резко выпрямился и спросил уже обычным твердым голосом: - Много ли этих солдат? - Два отряда. В том, что идет за нами, больше ста человек. Вверх по правому берегу Илека идут они, и у каждого через плечо по ружью. Сам Кара-бура с коржуном командует ими. "Кара-бура с коржуном". Это был известный всей степи хорунжий Карпов, огромного роста человек, вся грудь и руки которого обросли густыми черными волосами. К тому же крутого, звериного нрава был он, и не случайно поэтому прозвали его диким черным верблюдом, да еще с коржуном, по созвучию с его чином. Так и вошел он в степные предания... Сотня ружей... Много времени уходит на то, чтобы зарядить их, но у сарбазов Жоламана не было и одного такого. Не в счет несколько длинноствольных хивинских мультуков, которые опасней для стреляющего, чем для того, в кого целятся. Длинными соилами, окованными палицами и луками были вооружены джигиты. Что ж, на луки вся надежда. Недаром с раннего детства носятся по степи мальчики, со ста шагов поражая в голову неосторожно высунувшегося из норы суслика. Красиво расшитые колчаны из плотной кошмы висели на луках седел у джигитов, и ровной линией виднелось жесткое оперение стрел. Некоторые из них были помечены желтым или красным пером, что означало яд гюрзы или слюну павшей от ящура коровы. Их нельзя было трогать рукой с острого конца, эти стрелы, и мало кто выживал из пораженных ими. Испокон веков пользовались в трудный час этим грозным оружием жители степи и не раз вынуждали к уходу завоевателей. Они знали, что и сами порой не смогут уберечься от мора, который начинался в степи от их стрел, но вольность всегда была для них дороже жизни... Все это знал батыр Жоламан, и глаза его смотрели в ночь. В глубоком раздумье потрогал он свою хорасанскую саблю. - А пушки есть у них? - Нет, этого у них не видели. - Тогда будет полегче... - Говорят, у них много пороху и серы. Сам я не видел, но видевшие передают, что большая бочка с порохом находится на самой последней телеге в их обозе. Запряжена эта телега парой гнедых лошадей, а бочка обернута черной кошмой... - И это надо намотать себе на ус. - Жоламан, будто вспомнив что-то, резко повернул голову к Байтабыну: - Среди них не видели белоглазого Джебраиля или Алексалды Гнусавого? О двух самых опасных людях спрашивал Жоламан-батыр. Оба они, урядники Илецких укреплений, по имени Гаврила и Александр, были здешние, пограничные. Они хорошо знали степь, язык и обычаи казахов. Но в отличие от простых русских людей, которые сжились со степняками и стали среди них своими, эти двое использовали во зло свое знание. И клички, как водится среди казахов, они получили соответственные. Гаврила при допросах страшно вращал белками глаз, а Александр противно гундосил, выматывая душу. Жестокости они были необычайной даже для нравов, царящих в пограничных крепостях. Женщины в степи пугали детей их именами. Если они с отрядом, то дело осложняется. В молодости оба они сами были конокрадами, и их не проведешь обычными степными хитростями, как можно это сделать с прямолинейным и недалеким служакой Карповым. А местность по берегам Илека они прекрасно знают: во всех карательных набегах участвовали... Каждого человека в крепостях знали казахи, его привычки, характер, сильные и слабые стороны. Одних уважали, и дом степняка всегда был открыт для такого человека, других ненавидели, но и то и другое было заслуженно...

***
- Оба они в другом отряде - хана Сергазы, - пояснил Байтабын. - Там тоже около ста человек. Но новых ружей у них меньше. Половина из них - просто ханские туленгуты с пиками. А напасть они собираются при нашем отступлении - на слиянии трех озер. Так наш человек из их отряда передал... - Хотят, как диких лошадей, взять нас с двух сторон?.. - Да, они, наверно, так хотят. - Что же, мы ведь тоже ловили диких лошадей... - Жоламан-батыр неопределенно усмехнулся и вдруг, повернувшись к Байтабыну, спросил в упор: - Удалось тебе увидеть Акбокен? Он ожидал этого вопроса, Байтабын, и широкие плечи его бессильно поникли. - Н-нет... Дочерью одного из мирных людей рода табын была Акбокен. По древнему обычаю, Жоламан-батыр на правах дяди Байтабына договорился с отцом девочки об их помолвке, когда сам Байтабын делал первые шаги по земле, а она еще лежала в пеленках. Чем уж это объяснить, но такие помолвки нередко бывали удачными. Видно, так получилось и на этот раз. Необычной красоты росла девочка, и однажды во время праздничной байги ее увидел хан Сергазы. Тогда на скачках первым пришел знаменитый ахалтекинский скакун, принадлежащий роду табын. Еще издали все присутствующие любовались гордой головой, мощным, размашистым шагом коня. Но старый хан не смотрел на коня. Глаза его не отрывались от маленькой стройной фигурки, словно влитой в могучую гладкую спину животного. Это и была тогда еще восьмилетняя Акбокен... Опытным ценителем женской красоты слыл в степи хан Сергазы, и глаза его не ошиблись. Прошло немного лет, и не было уже в степи красавицы, равной Акбокен. А хан тогда еще, не дожидаясь конца празднеств, приказал Жантемиру - отцу девочки - переехать в ханскую ставку и сделал его своим туленгутом. Дело в том, что, по принятому обычаю, туленгут не имеет права ни сам жениться, ни выдавать замуж дочь без разрешения своего хана. Через некоторое время Жантемир вынужден был вернуть сестре Жоламан-батыра полученный от нее за дочь задаток в счет калыма, составлявший несколько голов скота. А маленькая "невеста" плакала и рвалась назад, когда ее увозили из родного аула. Что это было: любовь, особая симпатия, привычка - сколько помнишь себя, считаться нареченной рослого черноглазого мальчика? Она не понимала ничего, но чувствовала, что происходит что-то страшное, непоправимое. В детских снах остался мальчик... Не в детских чувствах было тут дело. Расстройство помолвки и возвращение задатка являлось оскорблением. И оскорблен был не кто-нибудь, а предводитель древнего рода табынцев, знаменитый батыр Жоламан, стоявший у основания этой помолвки. Трудно было тогда еще прямо обвинить в чем-нибудь самого хана, имевшего неписаное право взять любого человека себе в туленгуты, но всем было понятно, к чему идет дело. А переступить дорогу батыру - такое в степи никому еще не проходило даром, будь он хоть трижды ханом или султаном. Но начинать свару в такие трудные времена Жоламан-батыр не хотел. Тучи надвигались на степь, и неизвестно было, кто какую займет позицию. Даже честь батыра была ничто перед общим делом. Теперь же, когда туленгуты хана Сергазы вместе с карателями усмиряют восставшие аулы, все стало ясно. Пять дней назад Жоламан-батыр вызвал к себе племянника и при всех биях и аксакалах сказал: - Ходят слухи, что против нас должны выступить из Оренбурга каратели. Мне известно, что и на этот раз тут не обошлось без Сергазы. Съезди в их аулы и разузнай подробней. К счастью, как ни принуждает своих людей этот севший на чужую цепь старый пес, многие из них помогают нам... Это был открытый разрыв с ханом Сергазы. А оставшись наедине с Байтабыном, он положил ему большую руку на плечо: - Родной мой, я тоже был молодым и все понимаю. Счастье - это дикий гусь. Силком или сетью ловят его настоящие джигиты... Бери моих двух лучших серых коней. Прямо в ханский аул езжай. Сделай все, что нужно для общего дела. И потом, если согласна Акбокен, увези ее ночью. Если же не получится, узнай, когда хочет сыграть свадьбу старый кобель. Ничего не пожалею, все свои табуны на ветер пущу, но праздник я ему испорчу!.. Жоламан-батыр высказал то, о чем уже говорила вся степь. Хан Сергазы хочет взять Акбокен очередной женой. Не то было диковинкой, что хан имеет несколько жен, а что на этот раз обида наносилась целому роду. Когда две недели назад Байтабын услышал об этом, он ушел в степь, бросился на сухую прошлогоднюю траву и катался по ней, забив корнями рот, чтобы не кричать. Никто не знал этого, но четыре раза за эти год виделись они с Акбокен. Это было на далеких джайляу, где переплетались пути многих племен Младшего жуза. Ничего не было между ними, просто всякий раз они долгую ночь простаивали вместе в степи. И даже ничего не говорили друг другу... Но кто знает, не большими ли были страдания Жоламан-батыра, когда услышал он эту весть. К переживаниям за племянника, которого любил он сильнее себя самого, прибавились страдания оскорбленной батырской чести. Гнев затмил ему глаза... Известные всей степи серые аргамаки Жоламан-батыра обгоняли ветер, на лету хватая зубами быстрокрылых птиц. Так о них говорили в степи, и это было правдой. Не взяв с собой ни одного джигита, чтобы не привлекать внимания, через полтора дня скачки упал в траву на окраине ханского аула Байтабын. Отдышавшись и спутав ноги лошадям, он заполз в аул. От верных людей он узнал о выходе из Оренбурга двух отрядов карателей для разгрома и усмирения табынского рода во главе с Жоламан-батыром. И еще он узнал, что не сегодня-завтра состоится свадьба старого хана и Акбокен. Но времени не оставалось у него... - Может быть, можно было увидеть ее?.. - спросил батыр, не глядя на племянника. - Эта заноза только в мою душу! - тихо ответил Байтабын. - А каждый час приближает к нам солдат... - Ты говоришь, как подобает будущему батыру. А что касается Акбокен, будь также мужествен. Нет неизлечимых недугов. - Эта болезнь неизлечима, - твердо сказал молодой джигит. - Может быть, ты и прав, - вздохнул батыр. - Значит, у тебя это серьезно. Но крепись. Если не погибнем в этом бою, в прах разнесем всю ханскую свору!..

***
Одна за другой появились в почерневшем небе семь ярких звезд, явственно обозначив ковш. Как только засветилась последняя из них, с разных сторон на холм стали подниматься аксакалы. Тихо подходили они и молча рассаживались вокруг Жоламан-батыра. Когда все собрались, Жоламан-батыр обратился к ним с краткой речью. Он рассказал все, что было известно о солдатах и хане Сергазы, попросил у стариков совета. Каждый из аксакалов коротко высказался, и мнения их совпали. Ничего не оставалось табынскому роду, как принять бой. Для этого решено было перевести родовую кочевку в Мугоджарские горы. Немногим больше дня пути до них, а женщины и дети укроются там в густых зарослях тамариска. Из тысячи имеющихся сарбазов половина будет прикрывать кочевку, а другая половина встретит карателей. По расчетам Жоламан-батыра, они должны подойти на рассвете, а если сменят лошадей, то и сегодня ночью. Поэтому десяток джигитов останется здесь и будет продолжать жечь костры, как будто кочевка и не трогалась с места... Аксакалы отправились по своим караванам, а Жоламан-батыр вместе с находившимся при нем Байтабыном приступил к распределению джигитов. При свете ярко горящих костров проходили перед ними они, вооруженные луками, копьями, секирами и дубинами. Тускло мерцали серебристые кружочки у закинутых за спину щитов. Все это было уже в полной власти батыра. По взмаху его левой руки сарбаз шел за кочевкой, знак правой оставлял сарбаза с ним для того, чтобы встретить врага. Не прошло и времени между двумя дойками кобыл, как окруженный джигитами громадный караван табынского рода собрался в дорогу. Привыкшие к тревожной походной жизни, люди без ропота и суеты тронулись в новый, неизведанный путь. Лишь плач во внеурочное время проснувшихся детей да глухой недовольный рев потревоженных верблюдов слышались в ночи. Постепенно и эти звуки затихли. Все дальше и дальше уходил караван...
***
А оставшимся казалось, что аулы все еще не снялись с насиженного места. Ровно горели многочисленные костры, разгоняя белесую от появившейся луны полутьму. Время от времени всхрапывали кони, слышались негромкие голоса, собачий лай. И с какой стороны ни подойди - казалось, только что остановился здесь караван, люди варят себе еду, готовятся ко сну... Оставшийся отряд Жоламан-батыр разделил на две группы. Одну из них он спрятал в заросшей караганником лощине, а другую повел на ту сторону холма. Но не успели сарбазы дойти до предназначенных им мест, как из степи послышался быстро приближающийся топот. Сердца у людей тревожно сжались, но условный сигнал - крик птицы - предупредил, что это свои. Группа всадников выехала к южному склону холма. Они держали пики наперевес, как делают это только табынцы... Оказалось, что это разведчики - ертоулы, высланные со специальным заданием вверх по Жаику несколько дней назад. Но кого это они ведут с собой? Трое чужих среди них. Один - маленький, белолицый, закутан в чапан. Двое других тоже одеты не так, как табынцы: невысокие шапки оторочены белым мехом, домотканые черные кафтаны на них, как у русских переселенцев, а сапоги с непонятными узкими голенищами. Еле плелись их лошади среди табынских коней, а когда остановились, то расставили все четыре ноги. Видно, неблизкий путь проделали они. Старший из ертоулов подошел к молча поджидавшему Жоламан-батыру, чтобы доложить обо всем. Не успел он открыть рот, как стоявший рядом с батыром Байтабын вздрогнул: - Япыр-ау!.. - Что с тобой? Жоламан-батыр удивленно посмотрел на племянника с проследил его взгляд. Маленькая фигурка склонилась с лошади, вглядываясь: - Это ты, Байтабын?.. Оказалось, что это девушка, у нее был голос Акбокен. Спохватившись, она поклонилась окружающим: - Амансыздар, агалар!.. Здоровья вам, уважаемые люди!.. Да, это была Акбокен, и ошибиться было невозможно. Блики луны светились на чуть продолговатом белом лице, и, словно ночные озера в степи, глубоко и спокойно смотрели большие и черные, как у верблюжонка, глаза. Темный алтайский соболь на шапке, увенчанной высокими перьями, оттенял это прекрасное лицо. Бархатный бешмет серебрился на высокой груди и у тонкой талии, потому что она откинула с себя дорожный мех. А когда девушка сняла шапку, то все остолбенели. Она не закручивала на дорогу волосы в косу, а бечева, которой они были привязаны к поясу, в пути развязалась, и сейчас эти волосы рассыпались до самой земли. Словно темным волнистым светом вдруг залило ее всю...

***
- Куда же это вы направляетесь, племянница? - спросил Жоламан-батыр какимто неестественным голосом. Он сам невольно почувствовал смущение при виде такой красоты. - О, славный Жоламан-батыр... - начала девушка и вдруг горько, по-детски заплакала. - Дядя, защитите меня от черного коршуна!.. - Джигиты, помогите девушке слезть с коня! - сказал батыр. Байтабын подошел, по древнему казахскому обычаю положил одну руку на ее талию, другой взялся за левое бедро девушки, поднял с седла и ловко опустил ее на землю. Она быстро обмотала волосы вокруг талии, чтобы не мешали ходить... С ней произошло то, что часто случалось в ханских аулах. Великой честью считалось для простого туленгута Жантемира, что хан берет его дочь в жены. Все было обговорено заранее, и как раз в ту ночь, когда Байтабын прятался в траве на окраине ханского аула, дальняя тетушка Акбокен привела почтенного жениха в юрту невесты. Древний обычай применил старый хан, по которому невесту тайно передают жениху из рук в руки, получают определенное установленное вознаграждение и удаляются, оставляя их вдвоем на всю ночь. Для соединения бедных влюбленных, чьи роды противятся браку, был придуман когда-то этот обычай. И теперь им решил воспользоваться хан Сергазы, хорошо знавший, что многие хотят помешать его планам. На тощего, измученного глистами старого пса был похож старик, а лицо его было белым, как у покойника. Понимая, что вряд ли он способен своим видом вызвать любовь девушки, он даже попробовал шутить с ней, оставшись наедине. - Ох, вся кровь высохла... Нет ли для такого молодца, как я, у тебя здесь где-нибудь глоточка кумысу? Он сам подсказал ей средство, как избавиться он него. Акбокен быстро вышла и принесла из соседней юрты чашку кумыса. Недавно у нее ныли зубы, и в карманчике платья остались похожие на пуговицы семена кушаля - аконита, которым в малых дозах успокаивают боль. Он еще хорошо помогает уснуть, и девушка высыпала в кумыс все, что у нее было. Не боялась Акбокен даже и того, что навеки может заснуть старый хан. Слишком часто представляла она эту первую ночь с ним... Одним духом опрокинул в себя огромную чашу кисловатого кумыса взволнованный хан и сразу начал раздеваться. Но медленней вдруг стали двигаться его руки, рот задергался, и его скрутило. Вопреки обязательному для всех других обычаю, никому не позволяется видеть или слышать, даже издали, что происходит в первую ночь у хана с невестой. Туленгуты, по тайному приказу, заранее отгоняли всех от юрты Жантемира, да и сами отошли подальше, оставив на страже одного тугоухого. Никто не слышал поэтому, как рвало и выворачивало наизнанку хана Сергазы, получившего в первую брачную ночь заслуженное удовольствие. А Акбокен тихо выскользнула наружу...
***
Двое сопровождавших ее людей Ашраф и Давлетчи - беглые башкиры. Они уже с месяц скрывались в подвластных хану Сергазы туленгутских аулах, и все жалели их и помогали им. Неожиданно нагрянувшие с ханом его телохранители схватили чужаков и привязали волосяными арканами к арбе, стоявшей возле юрты Жантемира, чтобы наутро отправить под конвоем в Оренбург. Это было грубейшим нарушением законов степного гостеприимства и древнего права убежища, поэтому молодые казахи еще днем пытались их освободить. Но силы были слишком неравны... Акбокен попросила сарбаза, охранявшего пленников, помочь внезапно занемогшему хану, а сама тем временем перерезала аркан, которым были по рукам и ногам связаны пленники, и скрылась с ними в ближайшей лощине. Там они нашли пасущихся лошадей и, поймав трех из них, поскакали к югу, где, по расчетам Акбокен, должна была находиться сейчас кочевка табынского рода. Долго еще слышали они за своей спиной шум и сумятицу, словно из растревоженного шмелиного гнезда... Дочь этой степи, она выбрала правильное направление. На второй день она наткнулась на табынских ертоулов, возвращавшихся из очередного поиска. Все это быстро, сбиваясь, и рассказала она Жоламан-батыру. Она многое видела и слышала в ханском ауле, и батыр расспросил ее подробней... - Жаль только, что кушаля у меня было мало! - сказала Акбокен, заканчивая свой рассказ. - Уходя я видела, как он открыл глаза... Жоламан-батыр с удивлением посмотрел на нее. Столько силы и ненависти было в девичьей фигурке, что хватило бы на целый десяток батыров. Это добрый знак, если женщины начинают так ненавидеть. - А ты не боялась, что Сергазы начнет мстить твоему отцу? - спросил он. Она удивленно открыла глаза, и черные угольки загорелись где-то в глубине. - А он чем виноват?.. Все, что приказывал хан, отец выполнил. Это я не захотела. Батыр Жоламан тяжело вздохнул... Да, чем они виноваты, ее родители. Но разве не наступило время, когда именно невинный карается в первую очередь? Каждый человек чувствует себя виноватым и дрожит, сидя в своей норе и не высовывая носа. Слишком хорошо знал он наследственную, передающуюся из века в век ханскую политику. Какой джигит в степи пожалеет свою голову ради чести и свободы? Но вот если он точно будет знать, что старого отца его привяжут к хвостам четырех лошадей и разорвут на части, малолетних сестер продадут в Хиву, а всех двоюродных и даже троюродных родственников перережут, то он семь раз подумает, прежде чем сделать какойнибудь рискованный шаг. Что ж, батыр понимал определенную мудрость этой политики, но молодые не хотят с ней мириться... Ничего не поделаешь: так устроена жизнь. И в чем мы, например, виноваты, чтобы высылать за нами карательный отряд, загонять в бесплодные горы женщин и детей? Жоламан-батыр повернулся к коренастым башкирам: - А вы куда намерены теперь направиться? - Мы у вас хотим остаться, батыр. Если вы примете нас... - сказал рыжеватый Ашраф, довольно сносно уже владевший казахским языком. - Нелегкий у нас путь, люди... И, для того чтобы стать сарбазом, нужно уметь по три дня не слезать с коня и поражать из лука все, что увидит глаз за двести шагов... - Башкиры умеют это. И еще помнят своего Салавата, который с русским Пугачом бил генералов царицы... Жоламан-батыр, прищурившись, посмотрел на них: - Об этом я слышал. Но, может быть, вы еще что-нибудь умеете делать? Долгим делом будет то, что мы начали... - Мы умеем лить пушки, если найдется хорошая руда, - сказал смуглолицый Давлетчи, стоявший до сих пор в стороне, нахмурив густые кустистые брови. - Еще можем свинец плавить, пули изготовлять. Лицо батыра засветилось радостью. - Правду говоришь? - Отцы наши из всадников Салавата. На Демидовские заводы сослали их после восстания. С детства мы там работали. И бежали оттуда. - Хорошо, пока отправляйтесь за кочевкой, а об остальном поговорим. - Жоламан-батыр повернулся к одному из джигитов: - Проводи их, сынок, к нашей кочевке. Да возьми свежих лошадей, а то их кони пристали. Потом он посмотрел на Акбокен, которая каждый раз быстро взглядывала на безмолвно стоявшего Байтабына: - Ты тоже побудь в нашем доме, доченька. Поезжай с ними... - Хорошо, дядя! - с готовностью согласилась Акбокен. Пока они собиралась, Байтабын неслышно подошел сзади к батыру: - Коке, можно мне проводить их до каравана? Он еще недалеко ушел. - Иди, только возвращайся сразу. Байтабын молча кивнул. Жоламан-батыр проводил его глазами... Коке... Так впервые назвал его племянник...

***
Жоламан-батыр повел часть оставшегося отряда сарбазов на соседний холм и распределил так, что подступы к нему были защищены со всех сторон. Позади мерцало множество костров - первая ловушка для нападающих. Когда они с немалым ущербом для себя разгадают ее, их будет ждать вторая, посложней. А там много еще разных неожиданностей уготовано им...
***
Двести сарбазов расположены на холме, и кони их под рукой. Они укрыты под самой горой, в лощине. А лощина не видна с двадцати шагов. Вешняя бешеная река прорыла ее в степной глине, но сейчас дно лощины сухое, усыпанное крупной белой галькой, оставшейся под степной толщей от древнего моря. Кусты чия почти совсем закрывают ее, и заканчивается она небольшой котловиной, где скрыто еще двести всадников. Можно провалиться туда вместе с конем, прежде чем заметишь это углубление в ровной степи, - так густо заросло оно тамариском, караганником, желто-серыми тугаями. Множество рукавов и ложбин выходят из нее в разные стороны, и в любую можно направить всадников наперехват. Да, отряд хана Сергазы должен первым подойти с запада. Об этом уже сообщили ертоулы. Джебраиль и Гнусавый Алексалды в этом отряде, так что они сразу поймут, что костры горят впустую. Чтобы проверить это, они пока решат расположиться на холме. Здесь и встретит их на самом близком расстоянии приготовленная засада. Ни вперед продвинуться, ни оторваться от нее они уже не смогут. А когда обессилят туленгуты и солдаты, быстрее ветра бросятся на них прямо из-под земли двести свежих всадников. Самое лучшее оружие у них, и командовать ими будет Байтабын, несмотря на молодость. Там тоже все молодые, в его отряде, а он - их негласный вожак. Опытный батыр давно уже знал это. Всегда лучше, когда предводитель признан всеми... На холме будет он сам, батыр Жоламан, а связь между отрядами будут держать, как всегда, два быстрых и ловких юноши - Кайрат и Канат. Двойняшки они, так что трудно даже отличить их друг от друга... Воины стояли внизу - те, которые должны принять самый первый и жестокий удар. Светлая полоса появилась на востоке, и небо начало сереть. На одно колено опустился батыр Жоламан, обращаясь к людям: - Соколы мои, пришло время, когда отступать больше нельзя. Сердце табынского рода мы прикроем здесь, на этом холме. А в сердце даже маленькая рана смертельна. - Теперь он разговаривал как будто сам с собой. - Что же, у меня немало богатства, мог бы при желании лежать на боку, и пусть распадается все: страна, племя, род табынцев. И пусть срывают даже курганы, насыпанные предками... Нет, для меня тогда лучше было бы умереть. Потому что знаю я, что каждый из вас с радостью отдаст жизнь за свой род. И в этом сила наша, а ханская слабость. Только вчера приблудный старый пес Сергазы прислуживался хану Хивы, титул свой принял из его рук. А сегодня, как петляющая на свежем снегу лиса, уже ластится к ногам белого царя. Об таких и вытирают ноги, когда исполняют они свою собачью службу. А мы пойдем другой дорогой!.. - Пойдем!
***
Сарбазы трижды потрясли над головами оружием. Батыр поднялся с колена: - Выстрел из ружья громок, но поражает только одного человека. И ружье это нужно долго перезаряжать. Легки и бесшумны стрелы, но двадцать их можно выпустить за это время. А пушек у них нет... - Мы не боимся ружейного грохота... - Мы ждем боя, батыр... Жоламан-батыр вынул из-за отворота полушубка небольшой белый платок: - Пусть сарбазы смотрят. Когда поднимется на пике этот платок, пусть все садятся на коней. Но будет это не скоро. Сначала нужно, чтобы раскалились их ружья, отекли руки, кровоточили раны... - Мы будем терпеливы... Жоламан-батыр широко развел руками: - В таком случае - по местам! Ложитесь в единую линию на три шага один от другого. И пусть Бог будет с нами и сохранит каждого из нас в этом бою! - Аминь!.. - Они ведь такие же люди из мяса, жил и костей... - Уа, белого барана с золотистой головой обещаю в жертву тебе, Алла!.. Белого, тяжелого... - Мы сделаем так, батыр...

***
Жоламан-батыр оставил вершину холма, и обычная тишина установилась в степи. Слышно было лишь, как потрескивают костры. А потом, когда заколебался предутренний туман, глухой, быстро нарастающий гул послышался с севера и с запада. Словно невиданной величины камни катили по степи. Но, предупрежденные ертоулами, на холме уже знали обо всем... Отряды хорунжего Карпова и хана Сергазы не одновременно пришли к месту. Ертоулы Кара-буры с коржуном были уверены, что табынская кочевка находится сейчас перед ними и спит мирным сном. Они настолько не сомневались в этом, что с подробностями доложили, как проползли в аул табынцев и даже пили там кумыс со знакомыми. Поэтому Карпов решил атаковать без всякой подготовки, пока аул спит. Полчаса дали отдохнуть людям и лошадям, а потом развернули и повели конным строем на спящий, по их мнению, аул... Быстро рассеивался туман, обнажая остывшую за ночь землю. Стая скворцов встряхнулась, взмыла вверх, туда, где уже пламенели облака. Большие тяжелые перепела, продираясь, выпрыгивали из осыпанной росой травы. Звенели певчие птицы, кузнечики стрекотали в ожидании солнца. И только белый кречет и черный орелстервятник молча парили в посветлевшем небе. Они не обращали внимания на мелкую птичью добычу, словно знали, что ждет их сегодня более достойное лакомство. - Приготовьте луки, джигиты! - негромко скомандовал Жоламан-батыр. - Только пусть подъедут вплотную... Отряд Кара-буры с коржуном приближался к ним. На холм в стороне они не смотрели: глаза солдат и туленгутов не отрывались от горевших еще костров. Вот уже вытащил большой офицерский палаш хорунжий Карпов. На гнедом подстриженном коне ехал он, и хищно изогнутая черная фигура его действительно напоминала очертания дикого степного верблюда, когда, весь остервенившись и взъерошив густую шерсть, приближается тот к самке. Особые счеты были у батыра с этим жестоким и беспощадным человеком. Палашом, который он выхватил сейчас, рассек Кара-бура с коржуном в одном из прошлых боев правую руку Жоламан-батыра. Только недавно зажила рана, и теперь пришла пора отомстить. - Стреляйте во всех, кроме Кара-буры!.. Жоламан, как и другие казахские батыры, не привык стрелять из ружья и рубиться шашками. Несерьезным делом казалось им это. Зачем сходиться в рукопашном бою, если так широка степь для маневра. А уж если сойтись, то какое оружие надежнее батырской палицы? И все же лучшее оружие степного воина - лук. Из горной сучковатой березы был он у Жоламан-батыра, а тетива свита из девяти полос верблюжьей сыромятины. "Березовой смертью" назывался он, а самая длинная стрела с ядом старой гюрзы на конце, которую вынул из колчана Жоламанбатыр, имела название "Пробей гору". Как и две тысячи лет назад в этой степи, левую руку положил батыр на скрещение стрелы с луком, а правой натянул тетиву... Так близко стояли солдаты, что видны были их ожидающе-напряженные лица. Весело мотали головами успевшие остыть после ночного марша кони, тускло серебрились эфесы шашек. Ехавшие неровным строем ханские туленгуты взяли пики наизготовку. И вдруг, почувствовав что-то дернулся вперед, взвился на дыбы конь ближайшего к хорунжему солдата. Никто не понял сразу, что произошло, а солдат уже поник в седле, насквозь пробитый черной подрагивающей стрелой. Судьба уберегла Кара-буру на этот раз... В тот же миг грохнули старинные мультуки, белые молнии стрел заметались в солдатской гуще, закричали люди, заржали и забились раненые лошади. Одному из солдат снесло пулей из мультука полчерепа, но он не выпускал поводьев и уже мертвый носился на обезумевшей лошади, забрызгивая всех кровью. Как отлетевшие от невидимой стены, бросались в беспорядке в разные стороны туленгуты. Но ошеломленные вначале неожиданной атакой солдаты, потеряв около десятка человек убитыми, по приказу Кара-буры отступили с поражаемого стрелами участка и спешились. Это были дисциплинированные регулярные войска, и сражаться с ними простым степным джигитам было нелегко. Теперь они под прикрытием густых зарослей чия ползли вперед единой цепью, стреляя на ходу. Луки против них уже мало чем могли помочь. Все точнее стреляли солдаты, и все больше сарбазов Жоламана выбывало из строя. Однако они привыкли уже к грохоту ружей и держались стойко, ожидая рукопашной схватки. Среди солдат было немало задетых стрелами во время внезапного нападения, и теперь, двигаясь вперед, они теряли силы. Раны их вспухали и горели от степных ядов, в которые обмакивались наконечники стрел. - Ойбай, несчастье!.. Круто обернувшись, Жоламан-батыр увидел свежий отряд солдат и туленгутов, подходивший с севера. Это было войско хана Сергазы. Зоркие глаза батыра сразу увидели среди солдат белоглазого Джебраиля в фуражке с высоким околышем, рыжего коренастого Алексалды. Что же, многое уже сделано. Обманутый враг не пошел по следам слабо защищенной кочевки и вынужден был принять бой. Да и потери у него немалые. Отбить бы теперь у него охоту преследовать дальше табынцев, и цель была бы достигнута... - По коням! Белый платок на пике затрепетал над холмом. Это был сигнал Байтабыну, и в тот же миг словно из-под земли вылетели две сотни всадников, прятавшихся в котловине. - Табын!.. - Тленчи!.. Сарбазы Жоламана взмыли на коней и устремились на врага. Солдатам пришлось отстреливаться в обе стороны. И пока перестраивались под градом стрел и соединялись оба отряда, они снова понесли большие потери. Джигиты Байтабына пронеслись сквозь их строй, но несколько человек по дороге тоже скатились с лошадей. Теперь объединенные отряды повстанцев и карателей стояли друг против друга. Исход боя зависел от преимущества в силе, а оно было у солдат... Если бы не белоглазый Джебраиль с Алексалды, можно было бы что-нибудь сделать. Но эти двое хорошо знали тактику повстанцев и так распределили солдат с ружьями, что несущаяся на них масса всадников оказывалась под обстрелом с разных сторон. И повстанцы тоже ничего не могли предпринять. Дубины были основным оружием против спешившегося и залегшего противника, а в рассыпном строю не очень-то ими поработаешь. Вот когда неотвратимо несется сплошная лавина, сминая вражеский строй, и только дождь сокрушающих ударов сыплется из него на обе стороны, тогда другое дело. Но как раз строя и не устанавливали опытные казачьи урядники. Несколько раз водил в атаку своих сарбазов батыр Жоламан. Конная лавина проносилась, обстреливалась с боков и в спину, а на земле всякий раз оставалось несколько убитых джигитов. Вслед пролетавшим всадникам тоже не высылалось погони. А на нее-то и рассчитывал Жоламан. Когда бы, увлеченные погоней, рассыпались по сторонам враги, вновь пригодились бы луки... Все хуже становилось положение. Теперь часть солдат уже села на коней, и Жоламан-батыр изменил тактику. Небольшими конными группами тревожил он с разных сторон карателей, рассеивая их внимание. О бочке с порохом в обозе вспомнил он. Взорвать ее - и враг обречен. Наверно, за этим бугром должен находиться обоз... - Эй, Байтабын, нам нужна та бочка с порохом на телеге! - крикнул он племяннику. - Разузнай, где она... Чтобы отвлечь внимание противника от Байтабына, Жоламан-батыр снова повел в атаку своих джигитов. Он смял севших на коней солдат Кара-буры с коржуном, но, когда дал уже знак к отступлению, услышал призывный крик: - Коке!.. Коке... Оглянувшись, он увидел окруженного врагами Байтабына. Джебраиль с Алексалды разгадали маневр повстанцев и не всех своих солдат бросили навстречу Жоламан-батыру, а часть оставили на пути джигитов устремившегося в их тыл Байтабына. Сам Джебраиль оттеснил прорвавшегося вперед молодого и горячего предводителя атакующих, и теперь добрых два десятка солдат и ханских туленгутов наседали на него со всех сторон, пытаясь сбить с седла. - Про-о-щайте!.. - снова донесся до батыра сдавленный крик. Жоламан-батыр сам не заметил, как повернул коня: - Ар-руах!.. Мощный конь его снова врезался в толпу врагов, сбивая и отбрасывая в стороны людей и лошадей. Громовой клич заставил сарбазов на полном ходу повернуть своих коней и устремиться за батыром. - Аруах!.. - Тленчи!.. Тленчи!.. - Жоламан!.. Не ожидавшие повторной атаки солдаты не успели даже перезарядить ружья. Дрогнули, расступились и туленгуты отряда Сергазы. Низинка была впереди, и Жоламан-батыр потерял на некоторое время из виду отбивавшегося племянника. Когда он вынесся на возвышение, то увидел, как Байтабына уже стаскивали с седла. Вся голова его была залита кровью и руки бессильно болтались по сторонам. Только конь его, гнедой пятилеток, волчком крутился среди солдат, принимая на себя удары. Но в стороне уже кто-то из туленгутов раскручивал аркан... Ему-то и достался первый удар батыровой дубины. Еще трое или четверо вылетели из седел с проломленными черепами. - Наддай коню! - дико закричал Жоламан-батыр. - Аруах, Байтабын!..

***
Гнедой сам, наверно, понял призыв батыра и, взвившись птицей, перелетел через окруживших его врагов. Мгновение - и он мчался уже бок о бок с конем Жоламана, и голова племянника привалилась к дядиному бедру. Не успели солдаты вскинуть наспех заряженные ружья, как всадники снова пропали, будто сквозь землю провалились, в зарослях тамариска... Если долго бить железом о железо, то даже на нем появятся трещины. Все чаще оглядывал Жоламан-батыр поредевшие ряды с утра не выходивших из боя сарбазов. У многих были тяжелые ранения. Байтабын был хоть неглубоко иссечен, но потерял много крови и часто лишался сознания. Утомились и лошади, с ночи не знавшие отдыха и не получавшие корма. Они уже с утра с трудом носили на себе джигитов и не брали с налета обычные степные рытвины. Начинать сейчас новую атаку было равносильно самоубийству. Мысль Жоламан-батыра давно уже склонялась к отступлению. Кочевка приближалась к Мугоджарам, утомленным боем солдатам ее не догнать. И все же он помнил степную мудрость: "Когда воин побежал, ему и баба - батыр!" Не развеется ли по степи дух табынцев, если покажут они сейчас спины солдатам?.. А каратели пока решили сами перейти в наступление... Такое Жоламан-батыр видел лишь как-то в Оренбурге, на плацу. Тремя ровными колоннами выстроились солдаты и, взяв ружья наперевес, медленно, неотвратимо двинулись вперед. Часть ехала на лошадях, но тоже ровным сомкнутым строем. Даже ханских туленгутов удалось урядникам построить в каком-то порядке. Так и шли они: спокойно, торжественно, поражая воображение простодушных степняков. Грозно надвигалась четкая линия отливающих синим налетом штыков, поблескивали на солнце взятые к плечу сабли и палаши. Батыру было видно, как напряглись спины джигитов, кое-кто дрогнул, втянул голову в плечи. Но именно сейчас нельзя отступать. Заяц погибает обычно только из-за собственной трусости. Лучше уж умереть с честью на поле боя. Как бы ни были расширены глаза от страха, а бой принять нужно... Жоламан-батыр был опытный воин и знал, что сила сейчас на стороне хорошо обученных регулярных войск. Кроме того, у них ружья, и немало джигитов уложат они спать вечным сном в их родной степи, прежде чем сойдутся все врукопашную. И все же он приказал своим людям съезжаться для последнего боя. Меньше четырехсот сарбазов оставалось у него на конях, и батыр собирал их в одну лавину. Лишь бы удалось дорваться до рукопашной, а там будет видно... Все ближе и ближе солдаты. Вон бугорок, от которого можно будет пустить в ход луки. А дальше, там, где редкая полоска чия, они сойдутся вплотную. Но перед этим прогремит солдатский залп. По знаку батыра медленно двинулась вперед единая конная масса. Быстрее и быстрее, навстречу неотвратимой линии стальных штыков. Видны уже черные дула... И вдруг: - Каракипчак!.. Дулат!.. Неожиданней зимнего грома прозвучало это. Качнулись и сломались цепи карателей. Могучая лава неизвестной конницы неслась на них из открытой степи. Беспорядочной стрельбой без команды встречали ее солдаты. Ханские туленгуты начали поспешно поворачивать лошадей. На несколько корпусов вперед выделились из лавы двое. Один громадный человек на белоногом коне, был в сверкающих на солнце железных латах. Как игрушкой, вертел он над головой тяжелой кованой палицей... - Это кипчакский батыр Иман!.. - закричал Жоламан-батыр. - И конь его белоногий... - Да, только он так сидит на коне... - А за ним кто? - Батыр Кудайменде это, из рода баганалы!.. - Откуда они здесь? А вот и бугорок. Жоламан-батыр привстал в седле, повернул голову к табынцам: - Ар-руах, табын!.. - Аруах!.. Почти одновременно навалились на растерянных солдат обе лавины. Они побежали, несмотря на брань и удары палашом, которыми пытались остановить их хорунжий и урядники. Только половине удалось добраться до своих лошадей. Не менее сотни солдат и столько же туленгутов осталось на земле. Раненых среди них почти не было. После удара палицей долго не живут... Так закончился этот бой - один из многих, которые происходили в тот год по всей степи от Каспия до Сибири.

***
Сарбазы снесли трупы карателей в одно место и похоронили под обрывом, в сыпучем песке. Своих мертвых они уносили на связанных накрест березовых жердях, чтобы похоронить в Мугоджарских горах всем родом. Отцы, братья, мужья и сыновья из ушедшей кочевки были здесь. Свои жизни отдали они за нее... Батыры собрались на большом холме, сели в круг. Вдали видна была разрозненная колонна поспешно уходящих к северу солдат и туленгутов. Они уходили домой, и погони не послали за ними. Теперь уже не скоро появится здесь новый карательный отряд. Кипчакский батыр Иман Дулат-улы рассказывал подробности прошлогоднего восстания родов аргын, кипчак, алшын, жагалбайлы и жаппас, кочевавших между Ореком и Улытау. Тогда каратели тоже не имели особого успеха. Но в нынешнем году к берегам Тургая были направлены многочисленные регулярные войска с пушками, и батыру Иману пришлось с верными сарбазами тоже скрыться в Мугоджарах. Ертоулы донесли им о намечающемся сражении, и они прибыли как раз вовремя... - Все чаще вскипает народ и на землях Сары-Арки, - сказал Иман-батыр. - Недавно вот поднялись сыновья Азанбая из Баян-Аула. Они воспротивились строительству укреплений на своих родных землях, но оба попали в руки карателей: сначала Тайжан, а потом Сейтен. Его, Сейтена, взяли уже в Прибалхашье, на дороге к Сырдарье. Со всем аулом откочевал он к сыновьям Касыма-тюре... Смуглый пышноусый батыр Кудайменде не участвовал в разговоре. Он был из тех сильных людей, за которых обычно говорят другие. Проследив за взглядом Жоламан-батыра, Иман-батыр тихо сказал: - Богатейший бай Ерден из его рода баганалы силой отобрал у него невесту. Боясь неожиданного нападения, он изгнал весь аул батыра из долины реки Кара-Кенгир. Они бежали к Сарысу, и Кудайменде присоединился к нам... - Ваша помощь сегодня спасла нам жизнь и вырвала победу у карателей! - взволнованно проговорил Жоламан-батыр, и кустистые брови его дрогнули. - Если бы так было всегда! Когда народ становится плечом к плечу, единую скалу никому не пробить. Это и подтвердилось сегодня. Всего трое нас соединилось, а когда бы все степные батыры забыли распри... Они задумались, и каждый по очереди глубоко вздохнул. Все трое хорошо знали раздирающие степь свары, старые и новые. Вот и сейчас: разве быть когда-нибудь вместе баю Ердену и батыру Кудайменде, хоть и из одного они рода... - И все же вспомним старую пословицу: "Если корабль на всех один, убегать с него некуда!" - воскликнул Иман-батыр. - Могли ли мы спокойно охотиться в Мугоджарах, когда здесь убивают соседей? И хоть бывают между соседями ссоры, будь проклят тот, кто наведет разбойника на соседский дом!..
***
С плачем и причитаниями похоронил табынский род своих павших воинов, через неделю справили поминки. Все это время батыры находились вместе. После поминок собрались на большой совет, уже с участием именитых, уважаемых людей, и аксакалов из всех примкнувших аулов. В один голос говорили о том, что если каждый род будет восставать в отдельности, то за него вплотную возьмутся каратели, и так всех разобьют по очереди. Пусть не всем родам подходит знамя Аблая, но деваться некуда. Поэтому решено было отправить достойного человека в находящийся сейчас на берегах далекой Сырдарьи аул Касыма-тюре, чтобы сообщить о своей поддержке и подчинении. Для этой цели лучше всего подходил батыр Кудайменде, тем более что не имел он ни кола и ни овцы, которую можно было бы привязать к этому колу... Необходимо было также выработать общий план действий на ближайшее время. Воодушевленный единодушием табынцев, батыр Иман оставлял Мугоджары и возвращался со своими сарбазами в родные места, чтобы готовить к восстанию кипчаков. А табынский род будет зимовать здесь, в верхнем течении Илека. Если же вновь придут царские и ага-султанские войска и одним табынцам будет не под силу с ними справиться, они откочуют тогда к берегам Тургая и Иргиза, в кипчакские пределы. Не может быть в эти тяжелые времена никаких разногласий между братьями... На этом и разъехались в три разные стороны батыры. Радостно им было вместе, но чем дальше уезжали они друг от друга, тем сумрачней становились их лица. Никто не был до конца уверен, что соберутся когда-нибудь под одним знаменем все казахские племена и роды. Словно пущенные по ветру зерна пшеницы они. Кто может собрать их, есть ли такое средство?.. Вторая душа степняка - его привычка. Умрет он от тоски, если подчинится кому-нибудь. На день-два, на один-два боя еще можно ждать от него какого-нибудь повиновения. А потом затоскует и поедет куда глаза глядят. Благо, степь без края... И все же хоть какое-то начало было положено.

III
Город Ташкент, сплетенный из миллионов дувалов, выбросивший в белое горячее небо редкие минареты мечетей из красного кирпича, весь затерялся в синих от пыли садах. Так же как обычна нестерпимая влажная жара, для него обычным был и истошный вопль тысяч ишаков, скрип огромных двухколесных арб, настойчивое журчание грязных арыков, сопровождавших его пыльные улицы... И знаменитый Науан-базар не изменил свой древний облик. Глаза разбегаются от волшебных переливов парчи, бархата, бухарского шелка, которыми полны бесчисленные маленькие лавочки и палатки. За ними прямо на кошмах горы урюка, изюма, хивинских груш, ферганского инжира и яблок, китайских и индийских орехов. А там, где начинаются дыни, уже негде поставить и ногу. Они навалены горами: темно-желтые сырдарьинские гуляби, самаркандские доньеры, каракумские вахрманы. Гром, шум, крик и обязательно снующие во всех рядах продавцы ювелирных изделий. Но чересчур уж ярко сверкают серебряные кольца и золотые браслеты, которые предлагают они не особенно хорошо разбирающимся людям. Под стать им и многочисленные ходжи, дервиши, бродячие монахи-каландары и просто гадатели. Поодиночке и группами сидят они, поджав под себя ноги. Ходжи и муллы, встряхивая четками, гадают на косточках от хурмы, выкрикивают прорицания, поминая каждый раз имя пророка.
***
Зато дервиши и каландары просто впитывают в себя запахи, идущие от многочисленных мангалов, где жарится мясо. Одетые в неимоверные лохмотья, они согнулись в три погибели, и вид у них жалкий, неприкаянный. А остальных людей на базаре поначалу и не разберешь: кто ишан, а кто дехканин. Все одеты в одинаковые полосатые халаты, головы затянуты белыми чалмами. Не определишь: кто торгует, а кто покупает. Здесь все продается и все покупается: начиная от копеечного имущества бедняка и кончая копеечной совестью богача... В этом городе все идет по навеки заведенному порядку. Столетиями все так же делали ставки на дерущихся окровавленных перепелов лупоглазые богатые бездельники, все так же сидели на тахте у чайханы важные мирзы, покуривая кальян и слушая бесконечные гиджаки. И солнце все то же - яростное, невидимое от пыли, желающее сжечь этот мир. Лишь в рабате - пригородном дворце нового ташкентского куш-беги Бегдербека, назначенного вместо Мамед-Алима, чувствуется какая-то перемена. Нет, все так же поют соловьи в его благоухающих садах, полы в роскошном дворце попрежнему устланы бесценными хорасанскими коврами, стены обиты светло-желтым, украшенным бухарскими цветами шелком. Белые лебеди плавают бесшумными парами в серебряных прудах, и чистое зеркало воды отражает их вместе с кронами нависших по берегам диковинных деревьев из Индии, Все как и было вчера, позавчера, столетие назад... И только опытный глаз заметит что-то не то в походке придворных мюридов, наибов, суфиев. И в разговорах их чувствуется необычное... Нет, не разговаривают они между собой, а шепчутся, не ходят, а ползают, беззвучно крадучись. Не обычная человеческая тревога на их лицах, а утробный животный страх, которым нельзя поделиться друг с другом. И это самое страшное - непрерывно излучать из глаз радость и успокоение, когда холодные волны страха подкатывают к самому горлу. Без того полные тайн и странных загадок дворцы рабата кажутся сегодня еще более загадочными, мрачными. Словно невидимые зловещие тучи встали над плоскими крышами и кровавая гроза уже вот-вот разразится... Чувствовали или нет это Есенгельды и Саржан - сыновья Касыма-тюре и внуки хана Аблая? Уже целый месяц в сопровождении батыра Шубыртпалы-Агибая и двадцати джигитов томятся они в рабате куш-беги в ожидании ответа на свои предложения. Каждый раз откладывается окончательный ответ... А тревога уже охватила весь город. Сегодня сюда неожиданно прибыл молодой кокандский властитель Мадели-хан, приглашенный куш-беги по совету кокандского наместника - даруги Ляшкара. Он ехал в шатре, установленном на трех белых слонах, в сопровождении многочисленных придворных и стражи. Люди еще спали глубоким сном, когда с юго-западной стороны раздались мощные раскаты карнаев, стук дударов, раздирающие душу звуки зурны и тамбуров. Жители Ташкента испуганно вскакивали с постелей, думая, что на город напали враги. А узнав о приезде кокандского хана, пугались еще больше. Многие, накрепко заперев свои двери, вовсе не выходили на улицу. Но не успели затихнуть шум и оживление от ханского въезда, как снова послышалась музыка. Через другие ворота в Ташкент въезжала вдова Омар-хана и мачеха Мадели-хана, похожая на золотой ослепительный полумесяц, тридцатилетняя красавица Ханпадшаим. Шестнадцати лет от роду лишилась она своего ханствующего мужа и с тех пор проживала в УраТюбе. Она тоже прибыла по приглашению куш-беги Бегдербека. Въезд ее в город был не менее пышен: тройка белых как снег аргамаков везла крытую карету, а спереди и сзади ее сопровождала ощетинившаяся пиками охрана из подобранных один к одному сарбазов. Люди недоумевали... Во второй половине восемнадцатого века, при знаменитом шейхе Айтуаре, Ташкент превратился в один из крупнейших городов Средней Азии, быстро догоняя Самарканд, Хиву, Бухару. Здесь расцветали шелкоткацкие, кожевенные, металлообрабатывающие, ювелирные и другие ремесла. Город стал важнейшим торговым центром, через который вся Средняя Азия вела быстро расширяющуюся торговлю с Россией, а также с Кашгарией и Индией. В первую очередь от этой торговли зависело благосостояние Ташкента, и там, где говорила прибыль, все остальное умолкало. С расцветом города увеличивалось и количество претендентов на него. Основных было трое: Бухара, Хива и возникшее в начале столетия Кокандское ханство. К началу девятнадцатого века Коканд окончательно подчинил себе Ташкент, который с тех пор стал одним из его вилайетов. И все же это было лишь формальное подчинение. Слишком большим и богатым был город, и кокандские властители во многом зависели от него. Многие земли подчинялись непосредственно ташкентскому куш-беги, и среди них исконно казахские территории по берегам рек Чу и Сарысу, а также по нижнему течению Сырдарьи. Имеющиеся там казахские города Ак-Мечеть, Яна-Курган, Жулек, Камыс-Курган, ЧимКурган и Кос-Курган были обнесены крепостными стенами. Ташкентский куш-беги должен был лишь платить кокандскому хану налог в размере двухсот тысяч таньга в год. Многоплеменным был этот город. И часто менявшиеся ташкентские куш-беги тоже были из разных племен: таджик Мамед-Алим, узбек Ляшкар, конрадец Бегдербек, кипчак Нурмухамед. Но всех их объединяла неуемная жадность и лютая жестокость. Хоть трудно было перещеголять предшественников в этих качествах, нынешний куш-беги Бегдербек, пожалуй, сумел это сделать. Особенно жестоким притеснениям подвергались с его стороны казахи, с которых налоги сдирались в многократном размере. Первым помощником в этом ему был хаким - староста АкМечети Якуб-бек. Жестокие расправы его с непокорными казахскими аулами по Сырдарье наводили ужас, и бежавшие туда от царских карателей люди попадали из маленького костра в большой пожар. Почему же пригласил куш-беги к себе в гости самого Мадели-хана и его мачеху - высокопоставленную вдову Ханпадшаим - как раз тогда, когда в Ташкенте находились наследники Касыма-тюре, казахские султаны Есенгельды и Саржан? Об этом пока никто не знал, а куш-беги умеет хранить свои тайны. Вот только еще более зловещим, чем всегда, выглядит рабат властителя...

***
Казалось, сегодня пришел конец ожиданию... Хотя с тех пор, как приехали султаны, прошел добрый месяц, куш-беги не принимал их под самыми различными предлогами. То предстояла большая охота, то необходимо было вести судебное разбирательство, то хворь напала на него. Не желая терпеть больше эти оскорбления, внуки Аблая решили было махнуть на все рукой и уехать, но тут поняли, что так просто им отсюда не выбраться. Всевидящие глаза и всеслышащие уши не оставляли их ни на миг. Они вволю ели, пили, развлекались как могли, но нетрудно уже было догадаться, что они в плену. Сначала это вызвало у них только удивление. Ведь у них с куш-беги общие интересы, и сам Бегдербек не раз клялся им в вечной дружбе. Неужели не понимает он создавшегося сейчас в степи положения? Но почему тогда их столько времени держат в неведении? И что означает такой недостойный султанов прием?.. Встревоженные и раздраженные всем этим, они не могли ничего понять до последних дней, пока не разузнали кое-что у одного из придворных советников - везиров. Оказалось, что куш-беги ожидает приезда самого хана Коканда, чтобы все решить до конца. Что же, это была серьезная причина, и с ней приходилось считаться. Сегодня прибыл наконец долгожданный Мадели-хан. Но он был молод и не привык далеко выезжать за пределы Коканда. Поэтому он лег отдохнуть в самых роскошных комнатах диван-сарая куш-беги, и придворным запрещено было даже глубоко дышать. А вечером он должен говорить с куш-беги по всем государственным делам. Во дворе стояла такая тишина, что из пятой комнаты слышалось жужжание пролетевшей мухи. Большую опасность таит такая тишина... Лишь один куш-беги Бегдербек бодрствовал в своем приемном зале. Все, с чем приехали степные султаны, нужно знать ему, прежде чем говорить с ханом. И хоть решение в отношении их созрело у него еще раньше, чем пригласил он Есенгельды с Саржаном к себе в Ташкент, куш-беги должен обходиться с ними как с равноправными властителями. Ни о чем не должны они догадываться, пока не придет определенная им минута. Куш-беги Бегдербек мягко, доверительно улыбался, говорил приятные, возвышающие их слова. Он полулежал на мягкой софе, накрытой алым, с длинными шелковыми ворсинками бухарским ковром, подстелив под себя сложенное вшестеро стеганое шелковое одеяло и облокотившись сразу на две подушки, равномерно наполненные легким лебяжьим пухом. На праздничной скатерти - дастархане с яркой шелковой бахромой стояли перед ним всевозможные яства, дорогие напитки, шербет. Каждый раз он с достоинством и уважением наклонялся вперед, молча предлагая лучшее из угощений. Бегдербек был человеком лет шестидесяти, высокого роста, с продолговатым, неестественно светлым лицом. На этом лице выделялись черные, сросшиеся в одну широкую линию брови и - без единой кровинки - тонкие бледные губы. Какой-то бело-серой была его борода, а пристально глядящие на собеседника зоркие светлые глаза поражали устрашающей, нечеловеческой холодностью. Это была холодность приготовившейся к броску кобры. Могло улыбаться его лицо, приветливо растягиваться рот, но глаза оставались ледяными. Ни одной морщинки не было на этом лице, несмотря на возраст, и держался он ровно, стройно, словно проглотил стрелу. Только полосатый халат из самаркандского атласа да окаймленная мелким кораллом чернобархатная тюбетейка были на куш-беги узбекскими. Остальная одежда была из самых дорогих китайских и индийских шелков. Из-под снежно-белой исфаганской рубахи под халатом виднелась такая же белая грудь с сероватыми завитками волос. И еще время от времени показывались из необъятных рукавов тонкие белые руки, обросшие жестким волосом. Сжимались и разжимались длинные белые пальцы, готовые стиснуть очередную жертву, и запекшуюся каплю человеческой крови напоминал темно-алый топаз на массивном перстне из красного золота. Белокурый, кареглазый упитанный патшабала, мальчик лет одиннадцати, сидел у его полуоткрытых ног и массировал волосатые икры. Тоже во все шелковое был одет этот мальчик, содержащийся для не совсем безгрешных прихотей куш-беги. А напротив Бегдербека сидели за дастарханом, поджав под себя ноги и впившись в куш-беги взглядами, Есенгельды и Саржан, сыновья Касыма-тюре, внуки хана Аблая из древнего рода Джучи - Чингисханова сына...

***
Есенгельды был тучным, коренастым человеком с темными миндалевидными глазами и красиво подкрученными кверху усами. А Саржан, статный, рыжеватый, подтянутый, как скакун перед состязаниями, не имел ни единой капли жира в теле. И хоть обоим было лет по пятидесяти, чувствовалось, что этот энергичный, со жгучими, сверлящими собеседника глазами человек опаснее своего брата. Оба султана были одеты почти одинаково. На головах плотно сидели красивые сары-аркинские шапки с четырехгранным верхом из голубого бархата, отороченные по краям красным лисьим мехом. Фигуры их обтягивали белые домотканые кафтаны из тонкой верблюжьей шерсти с чернобархатными воротниками. Ноги были обуты в мягкие плотные ичиги из шкуры жеребенка, а спускающиеся на них манжеты синих бархатных штанов украшены старинным казахским орнаментом. Перепоясаны они были широкими ремнями с серебряной оковкой и большой золотой бляхой впереди. Только вооружение было разное у них. У пояса Саржана висел старый и тяжелый булатный меч длиною с положенные восемь вершков от рукоятки. Рукоятка его была из желтоватого рога, а серебряные ножны прихвачены медными кольцами. У пояса же Есенгельды торчал лишь маленький нож с посеребряной ручкой и вместительная, изготовленная из архарьего рога чакча - для хранения нюхательного табака... Наметанный глаз куш-беги видит все: словно наизнанку вывернуты перед ним братья-султаны. В глазах у обоих непотухающие огни: сомнение, недоверие, ожидание. Люди ведь просто шашки для игры. Прошло уже немало времени, как присели они к дастархану, но оба еще не притронулись к еде. И это не потому, что стесняются... - Берите, угощайтесь! - Куш-беги пытается улыбнуться и указывает на стоящую перед султанами хрустальную вазутургауш - с розовым виноградом "девичьи пальчики": - Узбекский изюм - шах среди земных радостей. Недаром говорят, что, не отведав его, умирать тяжелее... - Мы благодарны вам... Они почти не шевелят губами, братья. Тонко улыбнулся куш-беги Бегдербек, доверчиво, как между своими, наклонился к ним: - Вы, видимо, слышали известную шутку. Как казах приехал в гости к узбеку... - Н-нет. На этот раз ответил старший, Есенгельды. - Я вам расскажу, раз вы не слышали. Подружились как-то казах с узбеком... - Что-то вспыхнуло на миг в холодных глазах куш-беги и пропало. - Сначала узбек был в гостях у казаха. Ради него закололи барана, напоили гостя лучшим кумысом, как принято в степи. И узбек, сразу научившись есть мясо по казахскому обычаю, очень хвалил степные нравы. А потом казах попал в гости к своему городскому другу, и тот выставил перед ним в знак особого уважения большую чашу с изюмом. Не имевший до тех пор дела с фруктами степняк зачерпывает изюм горстями и отправляет в рот. Что для него, привыкшего к мясу, какой-то сладенький виноград? Видя, что показалось дно у чаши, скуповатый горожанин начинает тихо бормотать:
Это изюм, мой гость дорогой, Едят по изюминке одной.
На что казах, не отрываясь от чаши, громко отвечает:
Но ты ведь знаешь, какой у нас гость - Глотает не меньше чем полную горсть.
Саржан и Есенгельды повеселели. Известный анекдот мог рассказываться поразному: с несколько обидным оттенком для степняка-казаха или для горожанина-узбека. Куш-беги склонился в сторону казаха... Единая полоса бровей у куш-беги сделалась еще более ровной. - Однако, как говорят, пустой разговор не помеха серьезному делу. И теленок лучше высасывает молоко из вымени под прибаутки... - Он стер улыбку с лица, и губы его сделались жесткими, как проволока. - Нам пора приступить к переговорам... Вероятно, вы узнали о причине, по которой мы не сумели принять вас сразу, как только вы приехали. Да, если вам ктонибудь сказал об этом, он не ошибся. Мы ждали величайшего из великих. Сегодня наконец они утолили нашу нестерпимую жажду. Сейчас они отдыхают и набираются сил, чтобы явиться перед нами в полном свете своей мудрости. Вечером они соизволят выслушать меня, их преданнейшего раба. Но прежде чем предстать перед величайшим из великих, мне хотелось бы услышать ваши желания... - Наши просьбы обращены не к Мадели-хану, - вежливо заметил Есенгельды. - К вам мы приехали... - Да, ваши просьбы обращены ко мне, а мои уста приникают к пыли на сапогах хана Коканда. Как же нам тогда поступить? - Куш-беги показал полоску зубов. - Что же делать нам, если сам Аллах сотворил мир как домбру, лады которой навечно связаны друг с другом. Кто знает, что скажет величайший из великих!.. Глаза Саржана вспыхнули. - Это наподобие того, как у нас говорят: "В ларе ларчик, в ларчике шкатулка, а в шкатулке - дулька!" - Да, наподобие этого, но разве ключ от шкатулки не у хана Коканда? - Ни одна жилка не дрогнула в лице куш-беги Бегдербека. - Откуда нам знать, что изволят положить они туда? Чем переливать из пустой чашки в порожнюю миску, не лучше ли прямо сказать, чего вы добиваетесь... - От кого? - спросил Саржан. - От Мадели-хана и от меня. - Нет, мы обращаемся только к вам, уважаемый куш-беги! - воскликнул Саржан, отказываясь от предложенной игры. - В тот год мы поняли, что не очень-то хочется людям проливать кровь вдали от своего дома. Поэтому мы не просим уже у вас ваших сарбазов. Только разрешите нам набрать необходимое войско среди подчиненных вам сейчас казахов. На берегах Сырдарьи, у гор Каратау, по рекам Сайрам и Чу с древних времен проживают наши роды кипчак, конрад, тымыр, сыбан, жаныс, хвосты многих других родов. Не препятствуйте нам собирать джигитов на правое дело!.. Холодно смотрел на возбужденного Саржана куш-беги, и брови его оставались неподвижны... Вот чего хотят эти приехавшие сюда из своей беспокойной степи султаны. Ничего нового не сказали они ему. Вот только напомнили о предыдущем куш-беги Мамед-Алиме, который в год лошади бежал из Кургана при одном приближении войск белого царя. Значит, ожесточены они... - Против кого же намерены вы собирать эту силу?.. - Против белого царя... - Саржан впился взглядом в Бегдербека. - Кто же еще враг у нас, уважаемый куш-беги? Куш-беги Бегдербек не отвечал... Да, сейчас он так и думает, этот горячий степняк. Но как заговорит он и что подумают казахи, когда соберут такую армию!.. Куш-беги совсем неплохо осведомлен о делах Российской империи. Там, на северных рубежах степи, создаются округа, строятся укрепления. Рано или поздно степь покорится, и тогда уже вплотную примется белый царь за их шкуру. А пока, по кокандским понятиям, одно потворство этим разбойникам делает белый царь. В Среднем жузе даже сбор налога с поголовья скота по указу 1822 года отложен на неопределенное время. Потом это, конечно, возместят сторицей. Не так уж глупа царская политика... А ему ли не знать, как обращаются с людьми в Хиве и Коканде, особенно на казахских землях. Сколько труда пришлось приложить одним лишь палачам, пока были получены необходимые ему восемьдесят тысяч серебром по Чимкентскому вилайету! И еще харадж!.. Пятнадцать-двадцать тахипов земли, в зависимости от ее ценности, составляют один кош. И с этого коша взимается в среднем по 55 пудов пшеницы. В пересчете на скот это означает ежегодно по шесть овец со двора, и получается как раз вшестеро больше, чем было завещано брать с правоверных пророком. Деньги нужны ему и Коканду, поэтому на что только не установлены налоги: на пользование сеном, пользование саксаулом, пользование дорогами, пользование базарами... Сотни их, и еще обязанность ремонтировать и возводить стены крепостей, охранять поля и сады кокандских беков от воровства и потравы, а если начинается война, то каждый казах должен явиться со своим конем и оружием... Что же, все это так. И дай им возможность собраться в большое войско, то, прежде чем добраться до крепостей белого царя, казахи в одно лето растопчут Кокандское ханство.

***
Они молчали, ташкентский куш-беги Бегдербек и казахские султаны Саржан и Есенгельды. Куш-беги вспомнилась песня, которую он слышал как-то на базаре в одном из пограничных городков. Старый степной акын пел ее, а было это обращение казахского певца Жанкиси-жырау к кокандскому хану Алиму:
Ступка есть - зерно гони, Пусто - все равно гони, В знак соседства - дочь гони, В жены иль на ночь гони... Коль найман ты из Арки, Смейся, плачь, но спину гни!
Куш-беги посмотрел на Саржана и понял, что тот знает эту песню, и, конечно, он использует настроения своих казахов, если почувствует силу. С его братом, другим султаном, еще можно было бы рискнуть. Но с этим, который носит такой длинный меч у пояса, можно ошибиться... Саржан действительно знал эту песню. И конечно же дай только собрать им войско, они бы иначе говорили с этими кокандцами. Но сейчас нужно молчать и терпеть, потому что нет у них союзников против белого царя, кроме Коканда... Впрочем, что это за союзник, они уже не раз убеждались. Поэтому и решили надеяться на собственные силы. Но без кушбеги все равно не обойтись... Вопросом на вопрос ответил Саржан: - Может быть, вас почему-то не устраивает наша война с белым царем? - Напрасно сказаны эти слова. - Куш-беги даже качнул головой. - Я сочту себя самым счастливым человеком на свете, когда смочу свою седую бороду в их крови. Не это сейчас беспокоит меня и... величайшего из великих. - А что же беспокоит вас? Куш-беги Бегдербек с сочувственной улыбкой посмотрел на Саржана. От него, собственно, уже можно было не таиться. У казахов, если я правильно запомнил, есть такая поговорка: "Мною выкормленный щенок меня и кусает". Лицо Саржана потемнело от гнева. - Следует раньше выяснить, не один ли щенок другого выкармливал. Куш-беги отмерил еще большую дозу улыбки: - А разве не придерживаются у вас правила, что сидящий за чужим дастарханом не должен чересчур вытягивать свои ноги? - Вы правы, уважаемый куш-беги: разве ноги иных гостей не растянулись за чужим дастарханом аж до самой Ак-Мечети! - вспылил Саржан. - Эх, силенки пока маловато. А то некий обнаглевший гость не стал бы укорять своего попавшего в беду родственника, что тот пытается сесть поудобней за собственным дастарханом...
***
- Вот видите, дорогой брат, для чего вам понадобилось собрать войско!.. Только теперь понял Саржан, что наступил сгоряча на тлеющий уголек. Но слово как пущенная из лука стрела: попробуй вернуть ее обратно. Он даже побледнел от волнения. Но куш-беги смотрел на него ласково, с пониманием. В разговор вмешался Есенгельды: - Уважаемый куш-беги!.. Если долго ковырять землю, получится яма, а если долго ковырять царапину, образуется язва. Зачем тревожите вы раны в наших сердцах, когда и без того лишены мы родины и вынуждены скитаться по родным краям? Поскольку уж сели мы с вами в одну лодку, следует довести ее до какого-нибудь берега. Как говорится: пришел просить айран, не надо прятать кувшин за спиной. Мы открыто выложили здесь все свои помыслы. И хорошо понимаем, что трудно просить братьев-узбеков, чтобы они охраняли наши земли где-то в Сары-Арке. Тем более неуместно затевать разговор, чтобы они силой вернули наши земли, захваченные белым царем. Разве не услышит бог, хоть мы и говорим шепотом? Знаем мы, что не хватит сил у Коканда, чтобы одолеть русских. Поэтому и просим мы лишь разрешения... Куш-беги сочувственно кивнул: - Мирза Саржан говорил уже об этом. - Вспомните, уважаемый куш-беги: когда отбирают скот - страдает желудок, когда отбирают родную землю - страдает душа... И еще вспомните раненого барса. Мало ли что может сделать он в отчаянии... - Да, это очень опасное животное - раненый барс, - серьезно подтвердил кушбеги. - Опытные охотники знают это... Ну хорошо, предположим, что мы дадим вам разрешение объединить казахов, населяющих Каратау, берега Чу и Сырдарьи. Что вы сможете сделать с этими силами? Их же не хватит для серьезной войны. - Разве только по Сырдарье или Чу живут казахи? Если мы объединим хотя бы этих, то обратимся затем к хивинскому хану. В пределах Хивы нас не меньше. Все устье Сырдарьи, побережье Арала, Устюрт, Мангышлак - это все наши земли. Только они являются преградой на пути белого царя к Хиве. Ведь не всегда будет удаваться хану Хивы то, что он сделал с русскими солдатами Бековича-Черкасского сто лет назад... Куш-беги сидел неподвижно. Не так уж простодушен оказался этот степной султан с кинжалом у пояса. Хивинские дела были известны куш-беги Бегдербеку не хуже своих... В огромное государство превратилось Хивинское ханство в начале XIX века при хане Мухаммед-Рахиме. Обширную территорию занимало оно - от Аральского моря до Ирана. Воспользовавшись, как всегда, междоусобицей среди казахских родовых и племенных вождей, Мухаммед-Рахим и его отец хан Елтезер присоединили к этим владениям добрую половину земель Младшего жуза. Участь попавших под хивинскую пяту казахов была еще страшнее, чем у соотечественников в Коканде. При малейшем неповиновении чужеземцы истребляли целые аулы, уводя оставшихся людей и продавая их на невольничьих рынках Герата и Кабула. Только в 1820 году, в год дракона, янычары хивинского хана стерли с лица земли десятки аулов, вырезав там всех мужчин и уведя тысячу самых красивых женщин и девушек. Только по имеющимся сведениям, грабители угнали семь тысяч чистопородных лошадей, пятнадцать тысяч верблюдов и шестьдесят пять тысяч каракулевых овец. Не раз поднимались аулы Младшего жуза против жестоких поработителей, но, каждый раз предаваемые дерущимися за власть беками и султанами, захлебывались в собственной крови. В 1825 году, в год курицы, хивинским ханом стал Аллакул - старший сын Мухаммед-Рахима. Тогда же главный предводитель табынского рода султан Сергазы Айшуак-улы отдал ему в жены свою единственную дочь и принял из его рук титул хана Младшего жуза. Царское правительство к этому времени уже не без аппетита посматривало в сторону Хивы. Почуяв нависшую опасность, хан Аллакул стремился натравливать воинственные казахские роды Устюрта, Мангышлака и Приаралья на русских, чтобы использовать их в качестве щита. Вовсю раздувалась идея священной войны... Куш-беги сразу понял, что именно об этом говорит Есенгельды, рассчитывая на помощь хана Хивы. Он знал все и просто забавлялся, слушая возбужденных и нерасчетливых степняков. - Хорошо, допустим, что ханы Хивы и Коканда разрешат вам объединить Большой и Младший жузы, разрешат собрать войско... - Куш-беги говорил спокойно, будто обтачивал каждое слово. - Разве это составит серьезную военную силу? Среди казахов всех по численности превосходит Средний жуз. По нашим подсчетам, в округах Кара-Откеля, Семипалатинска, Тургая и до самого Жаика проживает миллион восемьсот пятьдесят тысяч человек. Вместе с находящимися под его влиянием некоторыми соседними родами это и есть Средний жуз. Можно ли обойтись без него? - Если Большой и Младший жузы соединятся, то и Средний жуз не останется в стороне! - Есенгельды говорил сейчас так же горячо, как и Саржан. - Разве не там поднял когда-то знамя единения наш предок Аблай? Они ждут нашего сигнала!.. Куш-беги многозначительно улыбнулся. Да, он, как всегда, не ошибся в расчетах и предположениях. Опять слишком далеко залетели в своих грезах некоторые степные вожди. Разумеется, дай им возможность объединиться, и пыль пойдет в первую очередь от ташкентских дувалов. Да и Хиве с Кокандом придется туго. А Россия... Что же, она далеко. Приятно было бы, конечно, подкатить ей такой орешек под ноги, но больно горяч он, чтобы взять в руки. Да и тучных овец пока еще в казахской степи достаточно. Надолго хватит стричь и белому царю и нам. - А как на это посмотрит великий хан Сергазы? - Куш-беги произнес это озабоченно, с наслаждением наблюдая, как покоробило от его слов обоих султанов. - Ведь недаром дал ему этот высокий титул властитель Хивы. Не скажет ли ваш хан Сергазы, что собственный теленок лучше общего быка? И не предпочтет ли он всеобщему объединению под вашим знаменем собственно-личную власть над Младшим жузом? Разве захочет даже хивинский хан Аллакул перечить своему гостю? К тому же говорят, что он очень любит свою молодую жену. Иногда ведь безделушка с перстень величиной ценится любителем больше иной золотоносной долины... - Какой Сергазы хан! - вспылил, не выдержав, Саржан. - И сколько бы званий ни присваивал ему Аллакул, не управлять ему и Младшим жузом. Только роды табын и шекты по закону подчиняются ему, да и то приходится для этого звать на помощь белого царя. Большинство табынского рода примкнуло сейчас к батыру Жоламану!.. Куш-беги согласно кивнул... Так он и думал. Назвавшись казахами, неужели допустили бы они, чтобы хоть какой-нибудь род целиком объединился под властью одного хана? А Жоламан, наверно, такой же, как и эти султаны. Надо запомнить... Кажется, пора заканчивать разговор. Напоследок можно и повеселиться. - Как вы думаете... Видимо, сказочными достоинствами обладает дочь Сергазы, если смогла вознести своего отца на такую высоту! - Куш-беги закрыл глаза, словно что-то ослепило его. - Тут одно из двух: у нее золотая голова или серебряная... Оба потупились - и Есенгельды и Саржан. - ...Стало быть, казахские султаны нашли наконец щель к ханскому трону. Быть может, и у Касыма-тюре имеется красивая... Саржан сам не заметил, как метнулась его рука к кинжалу под халатом, но брат с такой же быстротой удержал ее. Не пошевелился куш-беги, но все же предательская бледность еще сильнее омертвила его лицо. И глаз он больше не закрывал. А фразу, которую начал, закончил по-другому: - ...дочь, но, насколько я знаю, не в правилах подлинных султанов оплачивать ханский титул таким образом. И нелюбовь его к Сергазы понятна... Куш-беги прямо смотрел в лица султанов... Да, он забыл, с кем имеет дело. У степняков руки опережают разум. И это хорошо, но не тогда, когда находишься с ними в одной комнате и не предупреждаешь заранее охрану. Нужно еще раз улыбнуться... - Как бы мы стали управлять государством, если бы не могли понимать горечь обиженных! - Куш-беги говорил теперь серьезно, проникновенно, с подкупающей искренностью глядя им в глаза. - Султан Саржан, я хорошо понимаю ваше горе и поэтому не принимаю во внимание ваши некоторые опрометчивые слова. Разве не единоверцы мы с вами? Разве мы не тюрки? Даже когда мой предшественник куш-беги Мамед-Алим отозвал своих сарбазов из Кургана, то, верьте мне, он сделал это потому, что не смог совершить невозможного. Для чего же вел он туда шеститысячное войско, если и не для того, чтобы помочь казахам? Мы всегда с вами, а просьбу вашу я поддержу сегодня на приеме у великого хана Коканда... - Если эти дела неразрешимы без вмешательства самого хана, то, вероятно, нам следует увидеться с ним, - осторожно заметил Есенгельды. - Разумеется, с вашего согласия... Куш-беги Бегдербек с готовностью поддержал их желание: - Это очень удачная мысль. Я беру на себя хлопоты о вашей встрече с величайшим из великих, моим покровителем. Однако они завтра поутру отбывают обратно в Коканд, поэтому нам необходимо все уладить сегодня. Это может произойти и поздно вечером. Ваши джигиты пусть отдыхают, а вы приготовьтесь как следует и ждите моего приглашения...

***
Диван-сарай ташкентского куш-беги был расположен на значительном отдалении от самого рабата, где размещались гости. Огромный фруктовый сад, цветники, фонтаны и беседки разделяли их. Когда Есенгельды с Саржаном простились с куш-беги и, миновав многочисленную охрану, шли через сад, то встретили ожидавших их Шубыртпалы-Агибая и Ержана, девятнадцатилетнего сына Саржана. Белокурый, стройный, с красивым продолговатым лицом, Ержан был похож на отца. Он был лишь пониже ростом и одет по обычаям салов - веселых сары-аркинских трубадуров. Так зачастую одевали своих детей богатые казахи: соболья шапка, украшенный позументами бархатный кафтан с широкими рукавами, замшевые штаны и отороченные серебром цветные сапоги на высоких каблуках. Вместо обычного пояса стан его был перетянут красным шелковым кушаком... Человеком, о котором ходили легенды от Сырдарьи до Иртыша, был батыр Агибай из рода шубыртпалы. Тридцать четыре года - столько, сколько младшему сыну Касыма-тюре - удалому Кенесары, исполнилось батыру, и он считался первым другом своего сверстника, хоть и происходил из неимущей семьи. Не случайно именно ему поручено было сопровождать обоих султанов с таким ответственным поручением. Необыкновенным ростом и богатырским сложением отличался батыр Агибай. Одним своим видом внушал он страх. Руки у него были мощные и длинные, напоминавшие железные ветви столетней горной арчи, и казалось, что одним щелчком толстого пальца отправит он на тот свет любого человека. Даже то, что на лице его не росло бороды и только десяток жестких рыжих волосинок торчал под подбородком, делало вид его еще более грозным. Общее впечатление дополняли маленькие, глубоко посаженные глаза, которые прожигали насквозь каждого, на кого он смотрел. Одет батыр Шубыртпалы-Агибай был в просторный домотканый кафтан из грубой черной шерсти, на голове такой же капюшон, а штаны из темной жеребячьей шкуры. Особенно поражали чудовищного размера яловые сапоги с расширяющимися кверху голенищами. Маленькими, почти игрушечными казались болтающиеся где-то у пояса кривой ятаган и черный кинжал из вороненой стали. Только постоянно висящий за плечами громадный кованый щит представлялся настоящим. А вообще самым излюбленным оружием батыра было толстое березовое копье, стянутое девятью медными обручами и прикреплявшееся к поясу сыромятным плетеным ремнем. Он так любил это копье, что никогда не расставался с ним, носил его в руке, а ночью подкладывал под голову. Полумесяц был его родовым знаком, и когда с кличем "Жолдыбай!" несся он на своем боевом коне Акылаке ("Белый козленок"), то издали казалось, что сидит на низкорослом ишаке горожанин-узбек, который подгибает ноги, чтобы они не волочились по земле. Любого батыра бросало в дрожь при виде этого великана. Рассказывали, что у столкнувшегося с ним однажды в сумерках человека случился разрыв сердца, а кто встречался с ним хоть однажды на поле боя и сумел убежать от него, до самой смерти мучился от ночных кошмаров...
***
Таким же до конца своих дней был и знаменитый Олжабай-батыр из Каркаралы, отец Агибая, который прожил жизнь, имея в самые хорошие времена лишь одну верблюдицу с верблюжонком да боевого коня. Он оставил этот мир, когда все дети его еще были малолетними. Но Даметкен - мать Агибая - была из рода есильских таракты. Батырское сердце имела она, неуемную силу и гордый, непримиримый характер. Четверо было у нее сыновей: Агибай, Минабай, Танабай и Мынбай. Самому старшему, Агибаю, исполнилось тринадцать, и ничего у них не было, кроме этой четырежды повторенной приставки "бай". Тогда, чтобы спасти детей от голодной смерти, Даметкен взялась за древнее ремесло: стала совершать набеги на состоятельных соседей и угонять скот. Постепенно целый отряд таких же обездоленных женщин собралось вокруг нее, и мяса на зиму у них хватало...

***
Птенец в первом же полете возьмет то, что видел в гнезде. Агибай, воспитанный матерью, сразу же прославился как бесстрашный батыр. С восемнадцати лет примкнул он к сыновьям Касыма-тюре, и с тех пор не проходило ни одного сражения, в котором он не участвовал бы с ними плечом к плечу. В опытного, закаленного как сталь и умудренного в бранных делах воина превратился он за эти годы.
***
На громадный утес среди моря цветов был похож стоящий в дворцовом саду батыр. Лишь по пристальному взгляду, брошенному им на подходивших к нему султанов, стало понятным, насколько он взволнован. Но он ни о чем не спрашивал, и только юный Ержан не сдержался: - Вам, коке, удалось поговорить с ним?.. - Поговорили, сынок, - ответил на ходу его дядя Есенгельды. - Теперь будем ждать разговора с Мадели-ханом... Ержан понял, что больше ни о чем спрашивать нельзя. И батыр ШубыртпалыАгибай понял, что если предстоит беседа с самим ханом, то, значит, с куш-беги не удалось прийти к какому-нибудь соглашению. Придя в рабат, братья-султаны уединились в своих покоях и принялись вспоминать и обсуждать весь разговор с куш-беги с самого начала. Несмотря на то что куш-беги Бегдербек был так вежлив с предупредителен, они чувствовали что-то не то в его поведении. Решили сразу же по окончании переговоров с ханом Коканда возвращаться к своим. Сам воздух здесь был припитан изменой. Чтобы тревога не передалась находящимся с ними туленгутам, султаны никому ничего не сказали о своих подозрениях. Лишь, оставшись наедине, предупредили батыра Агибая, чтобы он не выпускал из вида Ержана все время, когда они будут у Мадели-хана. - Да повнимательней следи за конями, чтобы ненароком не перегнали в другое место! - хмуро добавил Саржан. Их лошади содержались в конюшне караван-сарая по соседству, а седла хранились в одной из передних комнат этого же рабата. За лошадьми присматривали конюхи-узбеки, туленгуты с Агибаем только изредка проверяли их... - Хорошо! - коротко бросил батыр и направился к выходу. Он догадывался, что происходит что-то неладное, что его дело было вступить в прямую борьбу, когда уже надо было браться за оружие. Солнце клонилось к закату. Чтобы убить время, а заодно успокоиться, Есенгельды достал из кармана и принялся перебирать свои четки. А Саржан достал из валявшейся поодаль переметной сумы кремень и, словно перед боем, взялся точить свой и без того острый кинжал...
***
После ухода султанов куш-беги сидел некоторое время в глубоком раздумье. Он все еще переживал тот момент, когда Саржан схватился за свой кинжал. У самого горла почувствовал он его тогда. Кровожадные люди всегда трусливы... А в этом богатом кровавыми событиями городе не было человека более кровожадного. Благодаря этому высокому качеству, столь ценимому в государствах типа Кокандского ханства, он и выдвинулся так быстро. Особенно помогли ему казахи, которых он дочиста ограбил вместе с знаменитым палачом Якуб-беком - правителем Ак-Мечети. В народном творчестве сырдарьинских, созакских и чуйских казахов на века сохранились их имена! Из-за своей звериной жестокости и понравился он молодому изнеженному правителю Коканда. Но этого ему уже было мало. Как раз снова стала входить в силу древняя Бухара, и эмир ее начал посматривать в сторону Ташкента. Коканд раздирали всевозможные усобицы и противоречия, а куш-беги Бегдербек по природе своей каждую прожитую минуту готов был к предательству. К тому же и женат он был на бухарке... Куш-беги знал пропасть, куда, в угоду бухарскому эмиру, легко мог упасть молодой Мадели-хан... Ханпадшаим, мачеха его! Солнцем и луной одновременно недаром называли ее поэты. На земле не было мужчины, а на небе ангела, который бы не шагнул в сторону с праведного пути, лишь один раз увидев ее. Сразу вспоминалась Ева, совратившая Адама. А потом забывалась, потому что ничего не оставалось на свете, кроме огромных, вечно смеющихся черных глаз и необъяснимо грациозных движений этой волшебницы... Самое важное, что она - мачеха слабовольного, развращенного с детства хана Коканда. Когда они почувствуют запах друг друга, что остановит их?.. Разумеется, безмолвны каменные стены дворца. Но разве есть тайны, которые можно скрыть от эмира бухарского, высочайшего знатока и хранителя заветов пророка в этом погрязшем в грехах мире!.. Действительно, сможет ли тогда он, ташкентский куш-беги, взять на себя смелость защищать преступника, осквернившего устои ислама? Ибо что может быть более мерзостным и богопротивным, чем соединиться плотью с женой своего отца. Весь мусульманский мир проклянет и отвернется от святотатствующего хана!.. Да, таковы его обязанности перед исламом. А великий эмир бухарский конечно же учтет его рвение в служении законам пророка. Кого-то же нужно будет сделать правителем всего Коканда... Есть и другая причина, по которой очень важно пребывание здесь Мадели-хана. Сыновья Касыма-тюре степные султаны... Конечно, хан Коканда не имеет к ним отношения. Но разве не предусмотрительно будет, если предстоящие события совершатся именно тогда, когда в Ташкенте находится сам хан. Осторожность никогда не повредит. Если волчье отродье Аблая узнает, что все это - дело рук куш-беги, то ему, может, придется плохо. Целая свора их расплодилась от тридцати одного сына и сорока дочерей. И память у них волчья... Куш-беги приказал патша-бела, мальчику для утоления поздних страстей, явиться после полуночи, и пошел в покои Мадели-хана...

***
После длительного отдыха, Мадели-хан чувствовал себя прекрасно. Глаза его искрились, движения были порывисты; впереди ждала ночь с неожиданно появившимся счастьем. Ни о чем больше не мог он уже думать, но этот услужливый кушбеги настойчиво просил о каком-то разговоре, и нужно приглашать его... Куш-беги пришел сам, и не понадобилось посылать за ним. Опять завел он этот вечный разговор о казахских делах... - Нам казалось, что, после того, как была подавлена последняя смута, они долго не поднимут головы, - с нудными подробностями объяснял куш-беги. - Однако в степи снова сгущаются тучи. И все дело опять в этих смутьянах - сыновьях Касыма-тюре... Что вы прикажете делать нам? Мадели-хан вздрогнул, посмотрел на него непонимающими глазами. Совсем другие картины видел он сейчас... Ах, если об этих казахах!.. Не раз поднимались они и против его отца, грозного Омар-хана. Самым большим из этих восстаний было возглавленное Тентеком-тюре, который сумел объединить всех степняков по берегам Сырдарьи, Сарысу и Чу. Опасней всего, когда во главе казахов становится кто-нибудь из тюре: его бывают склонны признать все жузы. И в соседних странах пользуется он большим авторитетом. Двадцать тысяч конных сарбазов собрал тогда под своим знаменем Тентек-тюре и захватил несколько входивших в Кокандское ханство городов. Забрав у кокандцев Сайрам, он перенес туда свою ставку. К нему присоединились Чимкент и Аулие-Ата. Омар-хан с громадным войском осадил Сайрам, а потом Чимкент. Оба города сдались, когда закончились все припасы. Янычары Омар-хана достойно наказали мятежников: двести из них были повешены, остальным отсекли головы или продали в рабство. У тех, кто имел хоть малое отношение к бунту, отобрали скот. Но, видимо, даже такие меры быстро забываются этими казахами! А что, если не получится вся его затея с ханом и его мачехой? Куш-беги вспомнил сегодняшний завтрак в честь прибытия Мадели-хана и улыбнулся... Молодой хан и его мачеха сидели, как и положено, друг против друга. Чай им разливал сам кушбеги Бегдербек. Приняв из его рук пиалу из голубого фарфора, Ханпадшаим вдруг громко рассмеялась. - А ведь, дорогой мой Мадели-хан, помимо того, что вы правитель Коканда, вы еще и мой сын, - пропела она. - Куш-беги Бегдербек, как он сам неоднократно подтверждал, наш слуга. К тому же женщины ему безразличны. Поэтому можно ли надеяться, что вы не осудите меня, если я сниму перед вами паранджу?.. Она откинула паранджу, не дожидаясь ханского ответа. Словно вырвавшееся изза облака солнце, засияло воспетое в легендах прекрасное лицо. У Мадели-хана пиала выпала из рук.
***
- Ох, вы, наверно, обожглись! - с лукавым подобострастием засмеялась Ханпадшаим. - Нужно быть осторожней... С этого момента Мадели-хан впал в такое состояние, что не замечал ничего вокруг. В глазах его, устремленных на мачеху, появилось какое-то безумие. Куш-беги, сославшись на что-то вышел на время из комнаты. Когда он вернулся, то сразу заметил, что между мачехой и пасынком установилась едва уловимая связь. Беззвучную радость, счастье, ожидание источали их глаза. Его они и в счет не брали... Нет, здесь ничего сорваться не должно!.. Если даже эмир бухарский не отдаст ему власть над всем Кокандом, то чемнибудь все-таки отблагодарит его! И пусть сбреют его усы топором, если не достанутся ему те двадцать тысяч таньга серебром, которые собраны в нынешнем году на уплату Коканду. А это немалые деньги: хватит на постройку шести городов для шести сыновей... - Ку-ку... Ку-ку... Солнце уже скрылось за горизонтом, и в большом темнеющем саду куш-беги начала куковать кукушка. Долго-долго куковала она, словно рыдала о чьем-то несчастье. Или о жизни, которая должна оборваться сегодня ночью. - Мой милостивый хан, тот, кто скрывает свой недуг, - обречен. - Куш-беги наклонился вперед, стремясь заглянуть в глаза молодому хану. - Поэтому я осмелился отвлечь вас от более высоких мыслей. Имеется лишь один путь к предотвращению мятежа. Нужно опередить их действия и растоптать искры, пока не попали они в солому. Сыновья Касыма-тюре - вот те головешки, от которых может вспыхнуть большой пожар... Хан почему-то молчал. Перед глазами куш-беги Бегдербека явственно предстал разъяренный Саржан, вытаскивающий из ножен прямой казахский кинжал. Вряд ли забудет он когда-нибудь двусмысленные шутки куш-беги. - Конечно, я и сам могу распорядиться насчет Есенгельды и Саржана. Однако все мы - ваши подданные, а вы сейчас изволите пребывать здесь... Мадели-хан попросту не думал о том, что говорил куш-беги. До его слуха словно издалека доносились какие-то имена... Тентек-тюре... Касы-тюре... Есенгельды... Саржан... Какое ему дело до всех этих тюре! Разве не получает куш-беги по двадцать тысяч таньга серебром ежегодно за власть над ними? Пусть ест их сырыми или вареными, как пожелает.... Одно имя только интересует его сейчас. "Ханпадшаим!.. Какое белое у нее лицо! Как волнующи бедра под полупрозрачным светлым шелком! Сквозь ткань проступает их упругая белизна, и словно лунный свет отражают они. А округлая грудь - разве не светится она в темноте и разве не ощущает уже он ее? Правда, великий грех стремиться к женщине, которой обладал родной отец. Но не замеченное людьми не является грехом. Кушбеги?..

***
Он не в счет... Правда, недаром же так настойчиво звал меня сюда. Не решается взять на себя дело с этими казахами и для этого и подстроил встречу с Ханпадшаим. Что же, цена подходящая: два каких-то одетых в верблюжью шерсть султана за счастье обладания такой женщиной. Тут и четырех не жалко. Все мы существа смертные, даже я. А тем более эти Есенгельды, Саржан, кто там еще... Настоящая жизнь - это Ханпадшаим!.." - Какое же будет ваше высокое решение?.. Да, именно этого куш-беги и хочет от него, Мадели-хана. А он желает сладостного греха со своей мачехой. Сегодня ночью должно это произойти... А утром надо возвращаться в Коканд, иначе пойдут разговоры. Нельзя оставаться на две ночи подряд, как бы ни белели сквозь шелк полные бедра. Кроме всего прочего, он еще хан. И отблагодарит ее он тоже похански!.. Но где же взять сейчас достойные ее подарки? Глаза Мадели-хана засветились. - Только ли свои головы привезли нам в подарок сыновья Касыма-тюре? Куш-беги угадал мысли молодого хана раньше, чем тот закончил говорить... Конечно же не без подарков приехали степные султаны. Щедрость в глазах простоватых казахов - одно из главных достоинств. Девять бархатно-вороных и девять молочно-белых не имеющих цены иноходцев привезли они с собой для хана Коканда. Каждый был под дорогим серебряным седлом, с серебряной уздечкой, а к каждому седлу было приторочено по девять черных алтайских соболей и по девять огненно-красных выдр. Так в степи подкидывают гончим перед охотой лакомые кусочки мяса... Тепленькая печень с душистым жирным курдюком - такова была в переводе на древний охотничий язык цена их приношениям. Голый жир без печени ведь не пойдет. Но часто бывает и так, что старая рыжая лиса догадывается об охотничьих хитростях. С тайной радостью приняв предназначавшиеся его хану подарки, куш-беги скрыл их. - На этот раз сыновья Касыма-тюре, видимо, сами рассчитывают увезти отсюда кое-что. - Голос куш-беги звучал зловеще. - Их мечта - увезти в коржунах наши головы!.. Огорченный лишь отсутствием подарков, которые он мог бы преподнести несравненной Ханпадшаим, Мадели-хан махнул рукой: - Коль не пришло им в головы достойно оценить наше расположение, то грош цена этим головам! Куш-беги с подчеркнутой покорностью наклонил голову: - Это мудрое распоряжение, мой милостивый хан... Мадели-хан притворно зевнул: - Кажется, за полночь перевалило время... Давайте закончим на этом наш разговор! Он небрежно отломил кусочек халвы, выпил большой кубок розоватого виноградного вина.
***
- Мой милостивый хан... - Куш-беги впервые смотрел прямо в лицо Маделихана. - Комната нашей высокой гостьи Ханпадшаим находится рядом с вашей - и двери выходят в один и тот же коридор... Как прикажете сделать на ночь: приставить охрану к каждой двери в отдельности или достаточно охраны вокруг дворца? Мадели-хан тоже посмотрел на него в упор: - А как вы думаете, мудрейший куш-беги? Улыбка раздвинула белые губы куш-беги, и он с деланной стыдливостью опустил глаза? - Достаточно и вокруг... Хан тоже улыбнулся: - В таком случае пусть будет, как вы решили. - Благодарю своего хана за доверие к его рабу! - Куш-беги склонился в глубоком поклоне и неслышно исчез. Мадели-хан больше не мог сдерживать себя. После такого разговора с куш-беги можно было не думать об осторожности, и он почти бегом направился к покоям Ханпадшаим. Если бы знал он, к чему приведет через шесть лет эта ночь! А пока Маделихан сам не заметил, как очутился перед высокой резной дверью... Не успел Мадели-хан войти, как куш-беги Бегдербек уже стоял за стеной спальных покоев, отведенных Ханпадшаим. Через скрытое отверстие он увидел, как метнулась с шелкового одеяла лунно-белая тень и упала, слившись с тенью молодого хана... Куш-беги давно уже был холоден к женщинам. Ему даже неприятна была эта сцена. Но теперь он твердо знал, что не ему припишет молва вину за то, что должно случиться со степными султанами. Ну, а если молва не пощадит высоких имен этих двух, что возятся сейчас на шелковых подушках за стеной, то тоже не его вина... Пройдя в свою приемную комнату, куш-беги Бегдербек вызвал к себе личных телохранителей: - Скажите нашим дорогим гостям - высоким султанам, что сам Мадели-хан приглашает их к себе... Только предупредите, что не принято за ханским дастарханом быть при оружии. В том числе не забудьте и про кинжал у этого Саржана!.. Когда пришли за ними, то все находящиеся при них джигиты спали. Лишь батыр Агибай с юным Ержаном бодрствовали вместе с Есенгельды и Саржаном. Султаны начали быстро собираться. - К величайшему из великих нельзя входить с оружием! - строго сказал черный привратник - ешик-ага, когда Саржан хотел пристегнуть свой отточенный кинжал. - Такое правило существует даже для царей. Когда вернетесь - наденете... Саржану стало досадно, что заранее не сообразил спрятать кинжал под одеждой. Не стали бы они обыскивать гостей, а с кинжалом он привык никогда не расставаться. Нет надежнее друга в трудную минуту... А впрочем, не убьют же его в гостях у мусульманина! - Пристегни к своему ремню! Он передал кинжал сыну, хотел сказать еще что-то, но, видимо, раздумал. Шестеро вооруженных людей ожидали их во дворе. Находившийся весь вечер в мрачном настроении Агибай вдруг заволновался. Недаром говорится, что предстоящее нападение врага раньше всего чует боевой конь. Батыру Агибаю никогда еще не изменяло это чувство. - Мы тоже пойдем с вами! - заупрямился он. Но ешик-ага опередил его. - Величайший из великих хан Коканда принимает лишь двух высоких султанов Есенгельды и Саржана, сыновей своего друга и союзника Касыма-тюре! - сказал он не признающим возражений тоном и добавил уже более мирно: - Остальные могут спокойно спать. Но Агибай-батыр не унимался: - Эй, ты!.. Он уже хотел отодвинуть плечом сгрудившихся янычар и пойти за удаляющимися султанами, но Ержан удержал его за руку: - К чему устраивать здесь шум, батыр-ага? Это может лишь повредить важному делу. - Сам он изо всех сил старался не выдавать при чужих свое волнение. - Пойдемте лучше посмотрим лошадей, как нас просили... Батыр Агибай круто остановился. Окруженные стражей султаны уходили все дальше. И вдруг он почувствовал, как горячая бешеная кровь обильно приливает к голове, и понял, что глаза его краснеют. С ним бывали уже такие приступы гнева, когда, схватив первое попавшееся под руку оружие, он начинал крушить все вокруг себя, не разбирая правых и виноватых. Лишь последним усилием воли остановил себя батыр. Что бы ни случилось, при чем здесь эти простые люди вокруг: конюхи, слуги, рядовые сарбазы? На протяжении целого месяца они кормили его, ухаживали за лошадьми, прибирали помещение. Самые дружеские чувства питали они к приехавшим из степи людям, а один конюх-узбек уже дважды намекал ему на какое-то готовящееся преступление. Чем они виноваты?.. Давно забытый случай вспомнился вдруг ему. В тот год, когда умер отец, зима была очень холодной. У Даметкен, оставшейся вдовой с четырьмя маленькими детьми, была единственная верблюдица с верблюжонком. Однажды в свирепый буран примчались шабарманы - головорезы ага-султана Каркаралинского уезда Жамантая Дауке-улы. Заявив, что покойный Олжабай-батыр в течение трех лет не платил царской подати, они угнали верблюдицу, оставив одного верблюжонка. Что могла поделать с ними одинокая беззащитная женщина... Но самое ужасное наступило летом. Никто из живущих на земле существ не плачет страшнее верблюда. И как только придет ночь и верблюжоноксирота затянет свой заунывный плач, трое малышей тоже рыдают, обняв его за шею. А четвертый, Агибай, который немногим старше братьев, убегал в степь, чтобы не слышать этого воя. В крови у него остался плач четырех несчастных малюток... Доведенная до отчаяния Даметкен однажды обратилась к Агибаю: - Сыночек, ты самый старший в доме. Можем ли мы дальше слушать плач этих голодных? Мясо от заколотой осенью коровы уже съедено. Ничего у нас не осталось, кроме верблюжонка. Зарежем его, и пусть дети продержатся еще хоть несколько дней... Скрывая слезы, дала она ему нож в руки. Когда малыши легли спать, она привела в юрту верблюжонка, повалила на пол и накрепко связала веревкой. Мальчик не двигался с места. - Пусть проклятье за его смерть падет на царя с его прихвостнем Жамантаем! - сказала ему Даметкен и выбежала на улицу, чтобы не видеть смерти верблюжонка. Ведь это она впервые приучила его пить молоко, выкормила из собственных рук... Агибай медленно подошел к верблюжонку. Но стоило ему заглянуть в большие и влажные чистые глаза, как он тут же отдернул руку, не в силах совершить преступление. - Давай зарежем его завтра, мама... - Пусть хоть еще одну ночь поживет на свете... - попросил мальчик, когда вернулась мать. Даметкен лишь утерла глаза краем платка. - Ладно, сын мой... Но ни завтра, ни послезавтра не смог заколоть верблюжонка Агибай. По их просьбе его наконец зарезал для них сосед. И с тех пор не было в степи человека беспощадней батыра Агибая. Эта не знающая пощады ненависть и привела его в стан мятежных султанов. Вот до чего может довести плач верблюжонка!.. Уже сдержавшись, еще раз огляделся вокруг батыр. Да, ему жалко стало этих простых, невинных людей. Но если нужно будет для степи, для его рода, он вырежет здесь всех до единого. И это потому, что плакал верблюжонок!.. - Агибай-ага, нам нужно посмотреть на своих лошадей... Ержан дернул его за руку.

***
Восемь янычар вошли в комнату для гостей вместе с Есенгельды и Саржаном. Увидев одного перебирающего четки кушбеги, оба султана поклонились ему. И в этот момент два острых ятагана неслышно коснулись шеи каждого. Обезглавленные тела сделали еще по два шага вперед, рухнули на колени перед куш-беги Бегдербеком и, повернувшись по два раза, затихли...
***
- О почтенные султаны, вы хотели объединить степь, а так легко разъединились с собственными головами! - Куш-беги философски покачал головой. - Этих выбросите в яму за забором, а спящие пусть тоже больше не просыпаются!
***
Как овцы перед тоем, спящими, были перерезаны все восемнадцать джигитов, сопровождавших казахских султанов на переговоры в Ташкент. Батыр Агибай с Ержаном уцелели лишь чудом. Когда их не обнаружили в рабате, ешик-ага приказал обыскать конюшни. - Если они там, скажите, что возвратились султаны! - предупредил он стражника, а сам со своими сарбазами остался ждать во дворе. Не слишком прельщало их встретиться с батыром лицом к лицу. Но тот же конюх-узбек из рабов успел предупредить Агибая о том, что их ищут, а оба султана убиты. Огромный Агибайбатыр сгреб выхватившего саблю Ержана и принудил его скрыться в примыкающих ко двору переулках. Перерезав поводья подвернувшихся под руку лошадей, они вскочили на них и так, без седел, выехали из города. Какой-то стражник спросонья хотел задержать их в воротах рабата, но Агибай-батыр ударом ноги заставил его умолкнуть навеки...
***
Еще через год Ляшкар и Бегдербек пригласили на тайную встречу самого Касыма-тюре. Они клялись в собственной невиновности и обещали рассказать все подробности гибели его сыновей. Недалеко от Созака, на берегу озера Теликоль, Ляшкар собственноручно отрезал старому султану голову и привез ее в Ташкент...
IV
Сломанной подковой стоит на востоке черно-бурый силуэт Каратау. На конские гривы и верблюжьи горбы похожи его многочисленные вершины, увитые голубовато-сизой лентой тумана, с которой не справиться закатывающемуся солнцу. А на западных склонах гор необычное оживление. Тесными группами, словно прижимаясь друг к другу, расположились казахские кочевья. Так бывает во время войны... Сплошным полукругом сгрудились юрты. Только быстрая горная речка разрывает их линию. Все они покрыты серыми, бурыми кошмами, и лишь немногие - белыми. Никак не скажешь, что это очень уж богатые аулы: старые, давно не сменяемые кошмы лохматятся, пестреют многочисленными латками, едкий кизячий дым прокоптил их насквозь. Да и верблюжье стадо, пасущееся невдалеке, слишком уж мало для них. С одного раза можно пересчитать овец и коз, а среди гуляющих в ущельях лошадей большинство поджарые, с подтянутыми животами, боевые аргамаки. Совсем почти не видать кобыл с жеребятами. Зато много охраняющих скот людей с тяжелыми палицами у пояса... Это и есть аулы родов тока, уак, алшын и алтай, которые вместе с Касымомтюре покинули два года назад земли отцов и перекочевали сюда, к отрогам Каратау, в пределы кипчакских и коынрадовских родовых владений. Хоть и является Касымтюре сыном хана Аблая, но не слывет самым богатым в степи человеком. Все богатства унесла затеянная сыновьями длительная война. Да и скот, привыкший к сочной траве и степному раздолью, не очень-то плодится на поросшем редким чием солончаке у этих гор. Нет, не веселое зрелище представляют сейчас мятежные аулы!.. Об этом и думает ушедший далеко в степь от аульного шума и плача человек. Он невысокого роста, плотный, с толстой, как у борца, шеей. Лицо его, с чуть коротковатым прямым носом, небольшими усами и густой темно-рыжей бородой клином, можно было бы назвать красивым, если бы не глаза. Как у степного беркута они: зоркие, немигающие, в кровавых прожилках. Впрочем, именно такие глаза подходят этому лицу, на которое от рождения легла печать властности и уверенности в своем праве повелевать. Весь вид его свидетельствует, что привык он больше слушать, чем говорить; скупы движения, плотно сжаты тонкие и резко очерченные губы. И еще одну черту заметит внимательный взгляд на этом необычном лице - какую-то глубоко спрятанную мечту, ради которой такие люди идут на все... Все дальше в степь уходит человек, и издали, из аулов, уже не различишь соболий малахай, полушубок с мягким бархатным верхом, светло-коричневый чекмень. Зачем же уходит так далеко от людей Кенесары, средний сын Касыма-тюре и внук хана Аблая?.. Пересохший чий с хрустом ломается под замшевым сапогом с синим родовым орнаментом. Вздрагивают его ноздри, и грозной непроходящей песней наполняется степь. Ее пел вчера, сидя на белой кошме и подвернув под себя ноги, Нысанбай. Летописью ветви Джучи - Темучинова сына - была песня... Неподвижны были лицо и фигура вещего певца. И пел он про вольные кочевья рода керей на берегах Онона и Керулена, ставшие первыми жертвами на долгом и кровавом пути Чингисхана. А потом оказались на этом пути многие казахские племена и роды: населявшие берега Орхона, Аргуни и Иртыша, долины Тарбагатая найманы, аргыны, а по берегам Жаика и Тургая - кипчаки, алшыны. Старший сын Чингисхана от матери-казашки - знаменитый Джучи получил от него в надел казахские степи от Волги - Едиля и Жаика - до Иртыша. И немало казахской крови и костей легло в основание созданной Батыем Золотой Орды. Тогда и оказались в очередной раз расколотыми казахи, ибо южная группа родов - Жетысу - Семиречья - уйсуни, дулаты, жалаиры - отошла к Джагатаеву улусу необозримой державы Чингисхана. Гремела старая сосновая домбра Нысанбая-жирши, век за веком плыли из-под его пальцев. И не было года, когда не лилась бы кровь, потому что не умели поладить между собой многочисленные ханы, беки, султаны. А враги на всех рубежах делали все возможное, чтобы не кончился этот раскол, потому что страшна была им единая степь... Развалилась Золотая Орда, отделились кереи от улуса Джучи. Султан Джаныбек сумел ненадолго объединить роды аргын, керей, найман, уйсунь, дулат и бестанбалы, населявшие берега Чу. Это и было первое самостоятельное казахское ханство. Еще больше расширил его хан Касым, сын Джаныбека. А потом оно распалось. И снова объединяли его различные властители: Хакназар-хан, Тауекель, Есим, Джангир, Тауке. Великого могущества достигло оно, и боялись враги посягать на его границы, когда, по заветам предков, "одна голова управляла руками и ногами". Славу аргынам, найманам, кипчакам, алшынам, всем другим казахским родам по очереди пел старый жирши, и великая гордость была в его голосе. И снова раздирали страну казахов междоусобицы, потому что не могли поделить между собой власть ханы трех жузов. И стали они, как всегда, искать поддержки на стороне, а первым из них был Абулхаир-хан из Младшего жуза... Словно кровью пропиталась домбра, глуше стали струны. Голос певца задрожал от неизбывного горя. О страшных временах, о "годе великого бедствия" запел он. Воспользовавшись распрями и враждой, кровавым смерчем прошел по казахской земле джунгарский хан Сыбан Раптан. Почти поголовно истреблены были аулы вдоль Чу, Сарысу, Сырдарьи, у подножия Каратау. Уходили к Аралу и Каспию, на берега Ишима и Тобола Средний и Большой жузы. Тогда хан Младшего жуза Абулхаир, а через год и хан Среднего жуза Самеке согласились на русское подданство... Только через тридцать три года, когда пала проглоченная Китаем Джунгария, а миллионы человек были вырезаны войском богдыхана, вернулись на свои древние земли к берегам Черного Иртыша и в долины Тарбагатая роды найман и керей. Несладко приходилось им там, по соседству с древней и жестокой Поднебесной империей... Восторженно вспыхнули глаза у жирши, когда запел он о совсем уже близких временах, о деяниях Абулмансура. Вены вздулись на шее у старика от необычайного напряжения. Словно копыта быстрых скакунов на состязаниях, замелькали, забили пальцы по струнам, выбрасывая строку за строкой. И согласно закивали слушатели в белой юрте Касыма-тюре, потому что это был тот самый Абулмансур, который принял потом имя хана Аблая и приходится отцом самому тюре и дедом его сыновьям...

***
Нелегко сложилась жизнь будущего хана. После смерти его деда, прозванного Кровавым Аблаем, отец его, слабохарактерный Вали, не сумел удержать принадлежавший ему Туркестан, который легко был завоеван ханом Хивы. Раб Ораз спас тринадцатилетнего Абулмансура, и тот долго был простым батраком у некоего Даулет-бая. Потом он жил у своего родственника - бия Абулмамбета, а в восемнадцать лет получил небольшой отряд сарбазов и с дедовским кличем "Аблай!" наголову разбил превосходящие полчища торгаутов... О, это был великий подвиг! Забыл про все вокруг, словно потерял разум, Нысанбай-жирши. А дойдя до рассказа о провозглашении Абулмансура ханом Среднего жуза, старик от восторга так высоко подпрыгнул, что чуть было не ударился головой о стойку юрты. Сайрам!.. Азрет!.. Чимкент!.. Созак!.. Теперь домбра сама взлетала к потолку, вертелась там, продолжая, как по волшебству, звенеть всеми струнами, возвращаясь обратно в руки певца... Семь городов сразу отобрал у хана Коканда Абулмансур, взял Ташкент, разгромил враждебных ему киргизов в знаменитом Джаильском побоище. Но к тому времени он прозывался уже своим родовым именем Аблай!.. Торжественно и красочно описывал старый жирши событие, происшедшее в зеленой долине на берегу древнего, почитаемого всеми казахами озера Теликоль. Лучшие люди трех жузов собирались там и, по предложению старого бия АзЖанибека, подняли над толпой на белой кошме шестидесятилетнего Аблая. Отныне он становился единовластным ханом всей казахской земли... Однако русская царица, не желая объединения степи под властью одного хана, воспротивилась этому. От имени Российской империи Аблай был утвержден лишь ханом Среднего жуза. И китайский богдыхан не хотел до конца признавать его. А потом Нысанбай-жирши долго пел о женитьбе хана Аблая. Сразу шестерых своих дочерей дали ему в жены из рода атыгай-караул. И была еще у него одна жена из Кара-Калпакии и одна калмычка. От всех них родились тридцать один сын и сорок дочерей. Как загнанный скакун, дошел до конца своего предания старый жирши. Восславив Касыма-тюре, родившегося от калмычки, он назвал его продолжателем великого дела отца. И вдруг уже охрипшим голосом обратился к сидящему поодаль Кенесары: Тернистым был Аблая путь, Не забывай, батыр Кене. Будь твердым и когда-нибудь Аблаем стань в родной стране! С опаской уставились собравшиеся в лицо Касыма-тюре, которому должно было уже скоро исполниться семьдесят лет. В его присутствии такие слова, по принятому обычаю, могли быть обращены только к султану-военачальнику. А им был при Касыме-тюре его более старший сын - султан Саржан. А Кенесары, хоть и прославился своим мужеством и находчивостью, считался пока только батыром. Но Нысанбай-жирши слыл среди казахов вещим певцом, знатоком людей и провидцем. Об этом было известно и Касыму-тюре... Касым-тюре молчал, но в душе его была радость. Хоть и не мог он пожаловаться на старших своих сыновей Есенгельды и Саржана, но слишком простодушны и доверчивы были они для этого большого груза, который придется нести. Сердце его лежало к среднему сыну, молчаливому и решительному. И пожалуй, из всех его сыновей только у этого есть твердое и непоколебимое желание власти. - Да продлится твоя жизнь еще долгие годы на радость всем нам, мой верный жирши! - подбодрил певца Касым-тюре. - Порадовал ты нас достойным сказанием... Больше месяца не было вестей от Есенгельды и Саржана, и сердце Касыма-тюре ныло от предчувствий. Успокаивало лишь то, что недобрая весть не залежится. Пока что от сыновей не поступало никаких сообщений - старик держался... Почему же выказал он молчаливое одобрение словам певца, обращенным к Кенесары? Как неравнодушие старого тюре к среднему сыну восприняли это все... Кенесары знал об этом. Но вчера отец впервые показал свои чувства при всех. Значит, пришло его время!.. Сейчас, ступая по нетронутой корке солоноватой целины, он взвешивает свои мысли. Да, уже много лет думает он об этом. Никогда еще не были так разобщены казахи, и Кенесары твердо знает, что именно ему предстоит объединить их. Как имя деда и пращура, станет великим его имя, и в страхе будут повторять его враги!.. Но с чего начинать? Сейчас не времена Аблая, когда русские войска не переходили еще Светлого Жаика. В раннем детстве мудрый летописец Карт-Кажак рассказывал ему, как строили Кызыл-Жарское укрепление, назвав его Петропавловском. Это было в год, когда Аблая провозгласили ханом. А Семипалатинское, Баян-Аульское, Каркаралинское и Кара-Откельское - Акмолинское укрепления были построены еще за двадцать пять лет до этого. И все же деду приходилось легче. Еще не обжившиеся на новых местах солдаты не нуждались в земле и пастбищах, им хватало небольших полей и огородов вокруг крепостей. Тогда еще не появился в степи промышленник-купец, которому мало одной торговли. Да и русские войска были заняты в других местах... Хану Аблаю долгое время удавалось служить подушкой между белым царем и китайским богдыханом, а когда очень уж пытались привалиться к ней с одной какой-нибудь стороны, из подушки вылезало колючее перо. Сейчас подушка давно уже без наволочки, и перья летят из нее по ветру. С одной стороны давят русские войска, с другой - свирепая Хива отхватила чуть ли не треть казахских земель, с третьей - хитрый и коварный Коканд... На что же рассчитывать ему, Кенесары?.. На раненого тигра, в которого с трех сторон вонзились пики! Разве не похожи сейчас на него казахи? А раненый тигр ничего уже не боится. Он прыгает на что попало, и вот это надо использовать. Кто направит прыжок тигра в нужную сторону, тот и выиграет!.. А то, что тигр готов к прыжку, сомневаться не приходилось. Только вчера из далеких улытауских гор приехал батыр Кудайменде и привез привет от знаменитых батыров Имана и Жоламана. Они заверяют, что нет уголка в Сары-Арке, где бы люди не возмущались беззакониями царских властей и ага-султанов. Еще более доведены до отчаяния казахи по Сырдарье, Сарысу и Чу, подвластные Коканду. Давно уже точат пики на хивинских захватчиков джигиты родов алтай, тама, шомекей, жаппас, шекты. Стоит только объявиться предводителю и бросить клич... Что же, вчера вещий певец Нысанбай-жирши назвал этого предводителя. И признанный глава аблаевского рода молча поощрил его... Кажется, наступило время для того, о чем он думал все эти годы. Чернь по всей степи накалена до крайности и похожа на сухой ковыль. Достаточно уронить уголек, и пожар вспыхнет от Едиля и Мангышлака до Чу и Черного Иртыша! На кого же опереться ему, когда пойдет он по дедовскому пути? Конечно, прежде всего на потомков Аблая. Много их в степи, и недаром называют их волчьим выводком. У тюрков это высшая похвала, потому что, как и ромеи когда-то, ведут они свой род от волков... Особенно надежны и воинственны его братья и сестры - сыновья и дочери Касыма-тюре. Есенгельды, Саржан, Муса, Наурызбай, Абильгазы, старшая сестра, по прозвищу Бопайбатыр, их дети: Кудайменде, Ержан, Иса, Кошкарбай, Абильпеиз. Уверен он и в сыновьях своего дяди Даира: Тати, Ати, Сатыбалды и сыне его Кадыбае. Эти готовы в огонь и на небо за интересы рода. Из аблаидов только отпрыски Кучука слабы духом и характером. Жеребята от одной и той же кобылы тоже бывают разномастными, но одно протухшее яйцо не такой уж большой урон для хорошей квочки... К чести сыновей Касыма-тюре, между ними не было борьбы за главенство: младшие терпеливо ждали своего часа и беспрекословно подчинялись старшим. Поэтому только про себя не одобрял Кенесары действия Есенгельды и Саржана. "Зачем поехали они на поклон к презренному ташкентскому куш-беги? Чего можно добиться от врагов выпрашиванием? И разве куш-беги не понимает, что мы ему - смертельные враги? Такой, как куш-беги, признает лишь силу. А придешь к нему с протянутой рукой, посчитает тебя своим рабом. Станет ли кто-нибудь считаться с просьбами раба!.. Нет, если предназначено мне править степью, от меня не дождется поклона ни куш-беги, ни кто-нибудь другой. Разговаривать можно лишь с побежденным врагом..."

***
А другие султаны? В каждом жузе они, и как быть с ними? Как заставишь склониться перед собой отпрысков Абулхаира, Самеке, Нуралы, Букея, Сергазы, Вали? Ведь все они тоже тюре... Ну, а на что пожар в степи? Куда денутся они все, когда увидят поднявшуюся чернь? Их спасителем будет он, хан Кенесары? Да, ханом всех трех жузов станет он, потому что возглавит древнее стремление к свободе. Только этот путь приведет его на берег святого озера Теликоль, где ждет его белая кошма Аблая. Сейчас или никогда!.. Он знает своих казахов. На взрывы лишь способны они. Если белый царь, Коканд и Хива зальют кровью едва начавшийся пожар, то они покорятся судьбе и никогда, быть может, не поднимут больше голову. Поэтому нельзя медлить ему, Кенесары!.. Он обвел глазами затихшую к вечеру степь... С кого же начинать? С того, кто самый опасный сейчас. Он знал это по многочисленным схваткам, в которых принимал участие: если навалились трое - поворачивайся лицом к сильнейшему. Те двое будут бегать вокруг, и, пока решатся ударить, ты освободишь себе руки. Значит, начинать нужно с белого царя!.. И правильно это будет еще и потому, что всегда лучше иметь дело со львом, чем с шакалами. Даже если не повезет и сломят его русские войска, то пострадают лишь вожди и те, кто сражался; останутся женщины, дети, сохранятся роды. Знающий собственную силу всегда должен щадить слабого. И нет в русских кровной ненависти к казахам. Только царские чиновники-лихоимцы и офицеры-каратели проявляют жестокость... А вот если попасться в зубы ханских шакалов Хивы и Коканда, то здесь уж никому не дождаться пощады. Это их шакалья повадка - заставить жену и детей, всех самых дальних родственников отвечать за виновного. Весь народ в один день может быть согнан с родной земли без скота и имущества. Русские не делают этого... Ничего нет страшнее мелких и острых шакальих зубов. Ты уже умрешь, а они со сладострастием будут терзать твое безжизненное тело... Что же, пусть даст Бог возможность уладить дело с белым царем, а потом можно приняться и за оба ханства. Не мешало бы им напомнить про кровь и слезы вырезанных аулов, про все насилия, страдания проданных в рабство казахских детей. На своей шкуре должны испытать они все это!.. Много есть причин для того, чтобы именно там, на севере, начать первые боевые действия. Что ни говори, а Средний жуз - лучшая для него опора. Если царские войска располагают укреплениями, вооружены пушками и ружьями, то он будет располагать всей бескрайней степью. Покуда имеются бесчисленные поросшие кустарником овраги и лощины, никакой легавой не взять степного зайца. Хоть отбавляй Сары-Арки, простирается она от Каркаралы до Светлого Жаика, от КзылЖара до Бет-Пак-Далы. Самое настоящее раздолье для лихого джигита: только подтяни сильнее подпруги да крепче держись на коне!..
***
Опять-таки попадешь в беду - никто не выдаст, хотя бы из уважения к твоему роду. Не говоря уже о том, что нет гнуснее преступления по степным законам, чем предать батыра... На землях Коканда и Хивы нет всяких этих условий. Нелегко будет объединить кочевников-казахов, населяющих берега Сырдарьи, Приаралье, Устюрт и Мангышлак. Да и мало этого для победы. Необходимо, чтобы восстание поддержали братья из Жетысу - Семиречья, киргизы из горных долин Алатау, каракалпаки. Все страдают от засилья кокандских или хивинских беков. Но разве пойдут они добровольно в одном строю? Даже исконные казахи - уйсуни и дулаты, проживающие на самой китайской границе, не оставят свои очаги, чтобы идти бороться за общее дело. Люди неохотно воюют - они берутся за оружие, лишь когда враг пришел на самый порог. А то, что делается у соседа, их мало интересует. Эту степную политику хорошо знают в Коканде и Хиве. Все распри и междоусобицы известны там и используются до конца. Нет, поднимать степь нужно со Среднего жуза!.. И вдруг, словно наступил на змею, вздрагивает Кенесары, сын Касыма-тюре и внук Аблая. Есть еще одна причина... Месть! Степная, неутолимая, впитанная с молоком матери... Сварить живьем, закопать в землю, искоренить до седьмого колена - вот те желания, которые появляются у любого из сыновей Касыма-тюре, когда они вспоминают султанов из семейства Самеке, Букея или Вали. Особую ненависть питают они к Конур-Кульдже - сыну Кудайменде, к Чингису - сыну Вали и матери его Айганым, к Жамантаю - сыну Таке из букеевского рода и к Ахмету - сыну Жанторе. Подлые предатели, они лижут пятки белому царю и помогают карателям!.. Кенесары искренне думает сейчас, что именно за это ненавидят всех их. Но сердце, печень, все нутро его знает, что чувства эти старые, передаваемые из поколения в поколение, и в основе их лежит все та же борьба за власть, извечные распри и междоусобицы, которым хочет он сейчас положить конец... Он живо представил себе, как поступит с ними, когда все они окажутся в его руках. Он разгромит и разграбит дочиста их аулы. Ему не терпится сделать их сыновей рабами, а дочерей отдать своим туленгутам. На их распластанных спинах будет он пировать, и ничто не утолит его жажду, кроме их теплой крови!.. Кенесары спохватился... Ничего не поделаешь, только так сможет утвердить он законность и порядок в степи. Подавить недовольных соперников и объединить три жуза под одной рукой - рукой Кенесары. Разве не для всех казахов старается он? Разве не готов он ради общего дела отдать все: счастье, богатство, собственную жизнь? Он уже все рассчитал наперед. Сразу по возвращении, как законный султан, обратится он к сибирскому и оренбургскому губернаторам со своими требованиями. В конце концов, обо всем можно договориться на тех условиях, которые принял когда-то хан Аблай. Если правительство белого царя согласится с этим, то сразу повысится его значение и упадет авторитет Конур-Кульджи, Ахмета, Жамантая и других. Рассчитаться с ними тогда не представит особого труда. Разумеется, в любом случае это будет только начало. Не бездумный же он кобель, который убегает, получив свое. Нет, он не успокоится, пока не объединит все три жуза и не восстановит былую славу и могущество Аблаева ханства. Пусть для начала даже станет он только ханом Среднего жуза. Все равно он рано или поздно добьется своего!.. А если не удовлетворят его требования?.. Что же, кто разделся догола, тому надо лезть в воду. Тогда - война, и начнет он ее все равно с уничтожения аулов ненавистного Конур-Кулдьжи. Потом он захватит и разгромит Кара-Откельскую - Акмолинскую крепость, где находится приказ презренного Конур-Кульджи!.. Достаточно шепотом произнести это имя, чтобы от самого глубокого сна очнулся Кенесары. И дело не просто в том, что Конур-Кульджа сам метит в правители всей степи, надеясь на помощь и поддержку царского правительства. Из поколения в поколение скрещиваются пути их родов. Ведь это султан Кудайменде и внук Самеке, которого сбросил Аблай с ханской кошмы Среднего жуза. Немало бед принесла уже эта кровная вражда. И долго еще будет влиять она на ход большой политики между белым царем и степью...

***
Один в бескрайней степи стоял Кенесары... Он прошел суровую школу и знал железные законы борьбы за власть. Нельзя показываться народу, пока не пришло время! Издали, через преданных людей, следует направлять ход событий в нужное русло. Для этого нет запретных путей. Если необходимо сталкивать роды и жузы для достижения ханской кошмы, он ни на миг не задумается. Нужны будут кровавые реки - пусть прольются. Только чтобы не упоминали его имя. Но когда наступит такое время, как теперь, когда его безудержное стремление к славе и власти совпадет со стремлением народа, он должен быть впереди всех. Имя его будет у всех на устах, а образ - в сердце... Только завоевав полную, ни с кем не разделяемую власть, сумеет он возвеличить в веках себя. Он вынул из ножен исфаганскую саблю, встал на колени, приложил к губам холодное острое лезвие. - Я не был рожден матерью трусом, - сказал Кенесары тихим голосом. - Если на пути к цели я хоть на миг поколеблюсь, клянусь выпить всю свою кровь. Этот клинок пусть будет свидетелем!.. Кенесары, не вставая с колен, медленно заложил саблю в ножны. Он хотел было подняться, но вдруг услышал за спиной знакомый женский голос: - Мой тюре... Неужели ты совершаешь намаз? Не оглядываясь, узнал Кенесары голос своей старшей жены Кунимжан. Значит, она шла за ним... Он встал, отряхнулся и пошел к ней навстречу: - Нет, пробовал крепость клинка на камне. - Разве мало ты его пробовал на чужих черепах?.. - Это недостаточно для настойщей стали... Двадцать шесть лет исполнилось Кунимжан, но, несмотря на то что родила уже дочь и сына, казалась стройнее всякой девушки. Она была из тех красавиц смуглянок с маленьким красногубым ртом и жгучими глазами, от одного взгляда которых сразу дуреют мужчины. Все в ней было вызывающе красиво: разрывающая золотое ожерелье тугая грудь, готовая переломиться осиная талия, полные бедра. И одета она так, что невозможно оторвать глаз от всего этого. На плюшевый голубой с позолотой камзол как будто небрежно наброшен отороченный соболем яркобордовый чапан из лучшей материи - дурия. Белый жемчужный бисер осыпает краснобархатный конусообразный саукеле - головной убор знатных женщин в степи. На лоб ниспадают с него круглые и тяжелые золотые пластинки, а уже поверх саукеле накинута прозрачная парчовая шаль. В ушах Кунимжан покачивались роскошные трехосновые золотые серьги, и тяжелые, почти до земли, черные косы были в четыре ряда увешаны блестящими золотыми рублями царской чеканки. испокон веков все свое богатство носили на себе степные красавицы... По непринужденной походке, по манерам и обрашению с мужем сразу было видно, что она любимая жена. Лучше всего к ней подошли бы знаменитые стихи степного поэта Жусуп-ходжи: "Если считать недостатком то, что уже стала она женщиной, то он у нее единственный. В остальном никакая девушка не сравнится с ней". Помимо быстрого, тонкого ума и красоты, которыми завоевала она сердце Кенесары, Кунимжан была дочерью одного из самых знатных и богатых степных родов - аргынских алькебайдалы. И если рассказывать все до конца, то именно она была тем яблоком раздора, которое старую межродовую распрю, разделившую султана Кенесары с султаном КонурКульджой, превратила в смертельную вражду...
***
Тогда только начиналась батырская слава Кенесары. По случаю избрания правителя края - Ердена Сандыбай-улы из осевшего в Улытау рода жырык - устраивался по традиции большой той с конными состязаниями и казахской борьбой. Поехал на этот той и Кенесары с группой джигитов. Было у него и еще одно задание: в связи с вызвавшей волнения постройкой Кокчетавской крепости разведать настроения людей и положение дел в Улытау. Дело в том, что эти места считались святыми для казахов: там, по преданиям, закончил жизнь легендарный родооснователь Алаш, впервые объединивший шесть ветвей прародителей. Кроме того, в горах Улытау могила Едигебатыра, святого ходжи Акмешита. Кенесары считал себя обязанным посетить этот древний казахский центр. После длившихся несколько дней празднеств он возвращался домой через земли аргынских родов алтай и тока. На берегу реки Терсаккан остановились отдохнуть, и Кенесары пошел в тугаи искупаться... Сначала он подумал, что это все мерещится ему, когда увидел в чистой речной воде двух девушек. Насколько хватало взгляда, не было вокруг никакого жилья. Он протер глаза, но подплывшие вплотную к камышам девушки начали шумно плескаться, и тогда он убедился, что это наяву. К тому же он увидел на том берегу двух стреноженных лошадей. И только после этого понял Кенесары, что стоит и не может глаз отвести от одной из купающихся девушек, чье тело волшебно белеет и светится сквозь прозрачную толщу воды. Нельзя было батыру дальше таиться в тугаях. - Очень ли холодна вода, красавицы? - крикнул он, испугавшись, что могут выйти они при нем на берег. - Ойбай, котек! - закричала другая, рыжая и пухлая. Бесцветные глаза ее еще больше побелели от испуга, и она поплыла на тот берег, захлебываясь и брыкая короткими ногами. Зато та, на которую смотрел он, отплыла немного и остановилась, слегка поводя ногами в глубине, чтобы не утонуть. - Дай Бог вам здоровья, мирза!.. Это она сказала тихо и с достоинством. В это время подошли другие джигиты, и началась обычная переброска шутками. Девушкам кричали, чтобы они вышли на берег из воды и не боялись: они, джигиты, отвернутся. Если же они будут упорствовать, то придется переплыть на тот берег и забрать их одежду. Девушки умоляли джигитов отойти от берега, говорили, что им холодно, и было видно, что они уже не боятся. За свободный выход из воды джигиты требовали выкупа. - Мирза, чего бы вы хотели от меня? - спросила его черноглазая девушка. - А если потребую - все выполнишь? Он сам удивился своей смелости, но она не отвела глаз. - Разве обманет девушка, которую никто еще не обманывал? Говорите свое условие! Она продолжала в упор смотреть на него, и сердце Кенесары затрепетало вдруг, как пойманный воробей. - Если никто еще не обманывал вас, то мы поехали. Но вы должны догнать нас, и я предложу свои условия! - Хорошо! - твердо сказала она. Они поехали дальше по берегу реки, и уже на первой излучине подруги догнали их. Им было по шестнадцать-семнадцать лет, но они не испугались незнакомых джигитов. Так поступают только чистые душой девушки... А он не мог уже отпустить ее от себя. И она не хотела оставлять его. В мгновенье ока завершается девичий век. Ночь они провели в открытой степи, и жесткий куст караганника у их изголовья пахнул розами... Уж чье это было исполнено желание - ее или молодого султана, - Кунимжан никому не рассказывала. Но и скрывать этой ночи ни от кого не стала, даже от нареченного жениха. А женихом этим был КонурКульджа Кудайменде-улы, внук хана Самеке... Два года назад посватался к ней мордастый, с приросшими к голове громадными мясистыми ушами Конур-Кульджа. Это было завидное сватовство, и родители ее с удовольствием приняли в качестве задатка три табуна знаменитых ханских темносерых аргамаков. А несколько дней назад ага-султан прислал с нарочным тайную весть о том, что после перекочевки аулов на джайляу в Каракоин-Каширлы он наведается к невесте... И тут как раз то купание в Терсаккане!.. Наутро Кенесары вместе со всеми сопровождающими его джигитами и с Кунимжан на крупе коня въехал в аул аксакала Байболата, разбившего юрты в таком удобном для купания месте. Сначала их увидели многочисленные снохи, потом тетушки, потом сестры, и последней весть дошла наконец до самого Байболата. Вначале он очень испугался гнева сиятельного жениха и расстроился тем, что придется возвращать богатый дар. Но потом он еще больше испугался, вспомнив о "волчьем выводке". Горе чуть не свалило старика, но тут прибыла весть от самого Кенесары, который просил его дочь в жены. Со дня на день должен был прибыть другой жених... Аксакал Байболат незамедлительно все взвесил, обдумал и принял мудрое решение: - Когда Аблай провозглашен был ханом, шесть племен из рода аргын отдали ему в жены шестерых своих дочерей. Нескромно будет с нашей стороны, если мы пожалеем для его внука однуединственную девушку. Пусть забирает ее!.. Ровно через неделю Кунимжан торжественно отправили в аул Касыма-тюре. Три тройки светло-серых аргамаков были впряжены в кареты, а за ними шли девять самых высокопородистых верблюдов, нагруженных шелком, коврами и драгоценностями. В передней карете ехала невеста, в других - свидетели с ее стороны, самые могущественные люди рода альке-байдалы и аккошкар-сайдалы. Конур-Кульджа грыз себе руки от гнева и бессилия что-нибудь сделать. Первой его мыслью было немедленно послать туленгутов и пустить по ветру аул Байболата. Но, прежде всего, как можно было ссориться со знатным и богатым родом альке-байдалы? Ведь не просто увлечение черными глазами Кунимжан руководило им, когда он добивался ее в жены. Именно с этим самым могущественным родом Сары-Арки хотел он породниться через нее. Да и начинать сейчас открытую войну с родом Касыма-тюре тоже было не по силам. Пришлось пока затаить в душе бешеную ненависть и ограничиться возвращенным калымом и штрафом - трижды девятью головами скота каждого вида. Черная змея поселилась с тех пор в груди Конур-Кульджи и не давала ему покоя, пока не представился случай отомстить. Однажды он со своими туленгутами подстерег другой свадебный караван. Это везли из Кокчетава к жениху в аул рода таракты старшую дочь Саржана - Куникей. Султан Конур-Кульджа напал на караван, провел ночь с Куникей и выгнал. Теперь отношения между сыновьями Касыма-тюре и султаном Конур-Кульджой обострились до такой степени, что требовали человеческих жертв. Только кровь могла смыть такое страшное оскорбление... Так завязывался этот зловещий узел - из вековечной борьбы за власть, султанских самолюбий, убийств, насилий, неразделенных женщин и многого другого, что при сложившихся в степи отношениях само собой вплелось в справедливую борьбу народа за свободу. Распутывать этот узел нельзя уже было без булатных мечей, и это хорошо понимали в обоих враждебных станах.

***
Кунимжан, вопреки обычаю, называла Кенесары не мужем, а "мой тюре". Этим она, одна из знатнейших женщин степи, подчеркивала еще большую знатность своего мужа, имеющего право повелевать ею. При всей ее внешней покорности, она имела огромное влияние на Кенесары и была в курсе всех событий. - Мой тюре, я еле нашла тебя в этой большой степи... Оказывается, страшную весть привез Кудайменде-батыр нашему деду! - Какая весть? - Ты же знаешь сына Азанбая... - Какого из них?.. Азанбая из каржасов, что живут в Баян-Ауле, или нашего кокчетавского Азанбая-Аксары? - Азанбая из каржасов... Ты помнишь, как перед самым нашим уходом из СарыАрки в Омске казнили его сына Тайжана? Так вот: убили и его старшего сына!.. - Сейтен-батыра? - вскричал Кенесары. Она молча кивнула. - Пусть в рай отправится душа его! Слишком рано покинул этот свет батыр. Неужели смерть его пришла от руки КонурКульджи? Эта собака клялась погубить его... - Говорят, что так именно и случилось. Когда аул Азанбая уходил к Балхашу, проводником их был какой-то крещеный последыш Конур-Кульджи. У Мын-Арала их настигли каратели... Кровь начала приливать к лицу Кенесары. - Сколько людей погибло? - спросил он отрывисто. - Рассказывают, что немного: два-три человека. Они попали в ловушку, и сопротивляться не было возможности... - Пусть тоже пойдут в рай... А мы здесь напомним о них, если суждено вернуться в Сары-Арку!
***
- И еще говорят, что вместе с батыром попал к карателям и Ожар - сын Кубета. - Кунимжан считала своим долгом узнать все для мужа. - Он будто бы в омской тюрьме... - Это какой Ожар? - Кенесары насторожился. - Не тот ли, что был вестовым у Конур-Кульджи? Разве не порвал он давным-давно всякую связь с родом? - Вот и говорят люди, что он поссорился с Конур-Кульджой и вернулся к своим. Видимо, вспомнил поговорку, что руки отсыхают у того, кто не радеет о родной крови. Подавленный бедой каржасов и бегством их из родных мест, он снова примкнул к батыру Сейтену. Но тут как раз и случилось это... - Однажды я встретил его, - задумчиво сказал Кенесары. - На вид крепкий человек и с настоящим характером. Значит, тоже не смог покориться... Теперь и его, наверно, пошлют в Сибирь!.. Он повернулся и посмотрел в сторону аула. К ним быстро шел молодой стройный джигит. Кенесары узнал в нем своего младшего брата Наурызбая - от матери-калмычки. И хоть были они от одного отца, с трудом признавали в них родных братьев. Высокого роста был Наурызбай, плечи - косая сажень, белое продолговатое лицо всегда залито здоровым румянцем. Нос, рот, глаза, брови и ресницы - все у него крупнее, чем обычно у казахов. Особенно глаза были другие: какие-то странные, чуть раскосые, похожие на зрелый миндаль, они смотрели на мир с подкупающим доверием. С висков его ниспадали длинные косы с вплетенными зернами разноцветного жемчуга. К пробивающимся усам особенно шла соболья шапка с красным бархатным верхом. Соболями была оторочена и щегольская горностаева шуба, у пояса висел красивый серебряный кинжал в узорчатых ножнах. Он и в бой ходил в этой одежде, только подкатывая при этом правый рукав дорогой шелковой рубахи. Издали узнавали его враги, когда, опустив залитое изнутри свинцом копье, с кличем "Аблай!" мчался он на своем серо-золотистом коне Акаузе. Говорили, что правая рука у него обладает силой четырех джигитов. А уж копье в этой руке не знало промаха, и до сих пор не находилось храбреца, который бы выжидал приближающегося юного батыра... А в обычные дни не было в степи человека добрее и услужливее Наурызбая. Шутником и весельчаком слыл он среди соседей, и дети всего аула любили его... Сейчас тяжелые брови его были сдвинуты, а глаза выдавали душевное смятение... Он давно уже был не в себе, юный батыр. Тоска по родине, которую пришлось покинуть, одолевала его. Как только закрывал он глаза, виделся ему прекрасный зеленый ковер Сары-Арки, голубоватосизые вершины далеких гор, величественные громады скал. Часто снились ему прозрачные горные озера, в которых отражаются вершины вековых сосен, мятежные полноводные реки, неистово бьющиеся в каменистые берега. В такие минуты ему казалось, что он слышит чей-то знакомый и печальный голос, призывающий его, молящий о помощи. И нова погружались его мысли в бушующие волны далекого Борового озера, уносились оперенной стрелой к вершине Окжетпеса. Одиноко плыл в бескрайнем синем небе родины беркут-великан, и разрывалось на части сердце Наурызбая. Если бы мог он полететь туда, где прошли детство и юность, где познал он материнскую ласку и первую любовь, то ни минуты не сидел бы он в этих опостылевших местах. Но нельзя сейчас возвращаться в Кокчетау, где процветает КонурКульджа и другие прихлебатели белого царя. На молодого орла, прикованного к своей подставке, похож он, батыр Наурызбай. Из сурового шелка свита его веревка, и тщетно клекотать, пытаться освободить связанные ноги... Не понимал Наурызбай, чего они ищут на пустынных берегах Сырдарьи. Чего они хотят - спасти собственные шкуры? Не лучше ли сражаться там, на родной земле, которая придает силы своим сыновьям! Как могут они освободить Сары-Арку, находясь от нее за сто конных переходов? Или, может быть, здешний тамариск, ковыль и типчак лучше кокчетауской таволги и караганника? Он не понимал политики своего отца Касыма-тюре и старших братьев - Есенгельды и Саржана, сколько ни объясняли ему необходимость выжидания. Одно джайляу в Сары-Арке было дороже для него всего Кокандского ханства со своей поддержкой, которую оно могло бы оказать их делу... С утроенной силой стала грызть его тоска со вчерашего дня, когда приехал вольный батыр Кудайменде. А сюда Наурызбай пришел, чтобы поговорить наедине со своим братом. Его острые глаза разглядели Кенесары в безбрежной степи... - Почему ты так плохо выглядешь, мой маленький тюре? - спросила у него, улыбаясь, Кунимжан. - Не заболел ли ты?.. Наурызбай, не в силах скрыть своего состояния, сокрушенно повесил голову: - Это правда, невестка... Душа у меня болит, сердце ноет, что-то давит в груди... Кенесары, хорошо знавший эту болезнь, промолчал. Кунимжан попыталась подбодрить молодого батыра: - Не всегда будут черные тучи, когда-нибудь взойдет и солнце. И недуг твой пройдет... - Когда же это будет? - В степи все зависит от коня. - Не вижу отсюда, куда можно было бы помчаться не оглядываясь. На загнанного в овраг волка похожи мы здесь. И как бы ни гордились волчьей отвагой, прячемся в яме! Кенесары внимательно посмотрел на младшего брата. - А ты знаешь, что страшнее всего волк, когда вылезет из логова? Напрягись, покрепче прижмись к земле и готовься к прыжку, мой Науанжан!.. - Нет, Кене-ага... - Наурызбай тяжело вздохнул. - Волк делает прыжок из логова только перед смертью! - Бывает, что он уносит на тот свет и своего врага... Молодой батыр упрямо мотнул головой. - Люблю сам подстерегать врага. А где это удобней делать, как не в СарыАрке. Там все есть: овраги для засады и степь, где даже ветер не догонит меня... То же самое чувство испытывал Кенесары, однако для батыра послушание старшим - первая заповедь. И он со свойственной ему сдержанностью напомнил это: - Орленок, рано вылетевший из гнезда, быстрее стареет. Не торопись выбирать себе путь, пока живы твои старшие братья... Наурызбай потупился. Больше всех на свете любил он своих братьев. И самым дорогим для него было мнение Кенесары. - Я слушаю тебя, Кене-ага!.. - тихо сказал он. Глядящий в степь Кенесары вдруг насторожился. Наурызбай и Кунимжан тоже посмотрели в ту сторону. Со стороны перевала на восточной окраине гор заклубилась пыль. Через некоторое время из нее вырвались два всадника. Они мчались так, словно враги наседали на хвосты их лошадей. - Это же батыр Агибай! - воскликнул Кенесары. - И конь его Акылак! - Да, это дядя Агибай... - Наурызбай пристально всматривался в приближавшихся всадников. - А кто же рядом с ним?.. По тому, как прилег к гриве, похож на Ержана... - Это они!.. И вдруг Кенесары побледнел. - Ой, баурым!.. - донеслось через всю степь. И сразу заголосили, заплакали в одном ауле под горой, в другом, третьем... Это был вопль скорби, которым, не сбавляя бега коней, оповещают в степи о гибели близких. - Ой, бауры-ым!.. Каменныи оставалось лицо Кенесары, и он не двинулся с места. Кунимжан встала ближе к нему. Только Наурызбай не выдержал - побежал навстречу вестникам несчастья. На полном скаку спрыгнул с коня Агибай-батыр, надел на шею пояс и, по древнему обычаю, пополз на коленях, подняв обе руки к небу: - Батыр Кене, мы лишились обоих султанов! Мы лишились восемнадцати лучших из лучших джигитов! От руки ташкентского куш-беги пали твои старшие братья Есенгельды и Саржан, пали все наши славные воины!.. Кенесары не пошевелился. - Как и когда? - спросил он спокойным голосом. Не вытирая текущих слез, батыр Агибай рассказал подробности гибели султанов... Они шли к аулу, и потрясенные горем люди бежали им навстречу. Наурызбай с Кунимжан поддерживали с двух сторон обессилевшего Ержана. Подойдя к белой юрте, Кунимжан содрала со своей головы саукеле с перьями, бросила на землю парчовую шаль и, распустив свои черные волосы, заголосила:

Пали безвременно два льва, не знавших страха, - Доверились коварному врагу! О, как подло заманили их в ловушку И расправились с безоружными!..
Недобрая весть подобна шальному ветру - в мгновение ока распространилась она по всем юртам. Матери в отчаянии рвали волосы, плакали навзрыд дети, тяжело вздыхали старики, стискивали зубы джигиты. Горестный вой и плач поднялся над кочевьями, словно коршун внезапно налетел на мирно плавающую в поднебесье птичью стаю... Лишь на следующее утро кое-как утих переполох, вызванный этой страшной вестью. Услышав из уст Агибай-батыра подробный рассказ о гибели двух своих сыновей, старый Касым-тюре поседел в одну ночь. Будто выпил горькой отравы - обесцветились его серые с багровыми, как у волка, прожилками глаза, потемнело большеносое лицо, густым инеем покрылась темно-рыжая прадедовская борода. Несмотря на семидесятилетний возраст, он до сих пор был прям как копье, а тут согнулся как одинокое, открытое всем ветрам дерево в степи.
Касым-тюре врагам на страх рожден, Был с ненавистью он в глазах рожден, Из чрева материнского на свет С горстями крови в кулаках рожден.
Так пели по степи о Касыме-тюре до этой ночи. Но куда делись его беспощадная суровость, врожденное жестокосердие, буйный нрав и своеволие! Дешевле воды ценилась им раньше человеческая кровь. Теперь он стал похож на истощенного барана, у которого клочьями лезет шерсть. Дряхлым, беспомощным стариком сделался он сразу, и только в глазах окаменели какие-то остатки былого озлобления и лютости. Ближе к полудню старый тюре собрал на совет Кенесары, Наурызбая, Агибая и приехавшего накануне батыра Кудайменде. Он долго сидел молча, потом поднял голову: - В молодости, когда был я глупым и необузданным, увидел я как-то в горах Кокчетау дикого белого верблюда. И хоть говорили старики, что нельзя этого делать, я посмеялся над их словами и пустил в него стрелу. "Этот священный верблюд был хозяином Кокчетау, и как бы не поразило тебя его проклятие!" - сказали тогда старики... Теперь я знаю, что из-за моего кощунства потеряли мы горы Кокчетау, а сейчас я потерял сыновей. Проклятие на моем роде, и не будет счастья никому из моего потомства, если не принести жертву. Во имя Аллаха мудрого, справедливого за искупление моего давнего греха жертвую священного белого барана с золотистой головой. Склоняю свою отягощенную грехами седую голову, молю Бога простить меня и пощадить моих оставшихся сыновей!.. Касым-тюре опустил вознесенные к небу руки и сидел в скорбном молчании. Собравшиеся беззвучно шептали: "О Аллах, прими жертву!.. Прими белого барана с золотистой головой!.." Неясный, затухающий огонек появился на миг в глазах старого тюре. - Бухар-жырау говорил, что не от старости умирает орел. От горя он умирает, когда крылья уже не держат его в воздухе. - Касым-тюре собрал все свои силы, встал, выпрямился и протянул правую руку, благословляя Кенесары: - Теперь твой черед летать... Аминь! Он отстегнул от пояса родовой кинжал в серебряных ножнах, снял со стены старое кремневое ружье с посеребренным прикладом и на роговых ножках, передал их Кенесары: - Этому кинжалу тысяча лет, и всегда принадлежал он старшему из нашего рода. А ружье перешло ко мне от моего отца и твоего деда - хана Аблая. Оно убивает с пятиста шагов, и до сих пор я никому его не давал!.. Это означало, что Касым-тюре передает всю власть, родовую и военную, султану Кенесары. Вынув прадедовский кинжал из ножен, Кенесары приложил его острием к губам: - Клянусь никогда не знать пощады к врагам, и пусть сердце мое будет холодным и твердым, как эта сталь! Касым-тюре наклонил голову в знак согласия: - Последняя моя просьба к тебе: отомсти за смерть двух братьев и за восемнадцать зарезанных туленгутов!.. Нам не одолеть сейчас всего Кокандского ханства, но для мести сил хватит. Завтра же собери всех верных сарбазов и, по примеру нашего славного прадеда - хана Тауекеля, не оставь камня на камне от Ташкента. Пусть сгинет это гнездо коварства, и тогда ты выполнишь передо мной свой сыновний долг!.. Султан Кенесары опустился на одно колено: - Мы подумаем и после восхода солнца скажем свое решение.

***
В ту же ночь султан Кенесары собрал в белой двенадцатикрылой юрте батыров Агибая, Наурызбая, Кудайменде и певца Нысанбая и долго советовался с ними. Наутро он вместе с батырами посетил Касыматюре...
Всю ночь не смыкал глаз, ворочаясь с боку на бок, старый хан. Он сомневался, правильно ли поступил, велев напасть на Ташкент и не заручившись при этом поддержкой казахов Сырдарьи, Сарысу и Чу. Можно ли рассчитывать на успех, опираясь лишь на малочисленные роды алтай, тока, алтын, уак? Увидев сына, Касымтюре медленно встал с мягкой постели. - Тюре! - Кенесары низко склонился перед ним. - Как говорят, если разум - палка, то гнев - нож. Не будем же срезать палку. Мы обдумали это и пришли к решению, что не следует сейчас нападать на Ташкент. Время еще не настало... - Что же вы будете делать? - Мы вернемся в Кокчетау. Касым-тюре не стал больше ничего спрашивать. Время его решений прошло. Он долго сидел, покачивая головой. Потом заговорил: - Что же, я сам сомневался, правильно ли мы задумали. Очевидно, пришло утро, которое всегда мудрее вечера... Теперь давайте подумаем о вашем решении. Когда волчица оставляет свой выводок в логовище, охотники обязательно ставят там капканы. Не ждут ли они нас в Кокчетау? Ведь нам ужиться там после всего случившегося невозможно. Не лучше ли перекочевать в глубь Сары-Арки, да и то не дальше Улытау - это узел кочевий всех трех жузов, и если не на одного, то на другого можно будет опререться... - Улытау относится к роду баганалы. - Кенесары говорил спокойно, убедительно. Было видно, что он все хорошо продумал. - Что, если откажут нам теперь в убежище сыновья Сандыбая? Нельзя забывать, что оба - Ерден и Дузен - получили высокий титул от белого царя. Не придется ли нам сразу браться за палицы? Разумно ли это будет, даже если мы и сможем их одолеть? Касым-тюре согласно кивнул: - Да, ты правильно судишь, султан Кенесары. Измученные походом сарбазы должны будут отдохнуть. Да и плохо приходится тому, кто, придя в чужой дом, подобно скорпиону, жалит хозяина. Не с этого следует начинать задуманное тобой... - Он остро посмотрел на Кенесары, потом со вздохом опустил голову. - Неужели во всей Сары-Арке не осталось места, где можно было бы приклонить голову внукам Аблая? Тогда, до сих пор стоявший молча, склонил перед старым тюре голову батыр Кудайменде: - Нельзя надеяться на гостеприимство детей Сандыбая, мой тюре. Мне кажется, что вам следует перекочевать сразу к берегам Терсаккана, в урочище Каракоин-Каширлы. Среди наших - немало из рода алтай, а вы знаете их батыров Жанайдара и Тулебая. К тому же род алтай с радостью даст на зиму убежище потомкам Аблая! А к лету можно будет перейти в Улытау, чтобы вырвать его у сыновей Сандыбая. Только переломив им хребет, можно будет думать о дальнейшем... - Что же, где-то за Терсакканом и родные нашей снохи Кунимжан... - задумчиво ответил Касым-тюре. - В таком случае надо немедленно посылать нарочного в Каракоин-Каширлы, чтобы дать знать о нашем намерении! - решил Кенесары. Касым-тюре утвердительно кивнул: - Это правильное решение!
***
...В этот же день для переговоров с алтайскими родами, населяющими Каракоин-Каширлы, имея в поводу двух подставленных лошадей для смены, выехал батыр Кудайменде. После поминок по погибшим от рук ташкентского куш-беги султанам и туленгутам аулы стали поспешно готовиться в дальний и нелегкий путь. Оказалось, что не только старики и взрослые мужчины, но и маленькие дети истосковались по родным краям. Они радостно бегали, помогая старшим разбирать юрты. Потуже стягивали ремни джигиты, узлом завязывали хвосты лошадей, готовясь в дорогу. Особенно тщательно проверяли оружие: вынимали из колчанов - корамсы длинные стрелы со стальными обоюдоострыми наконечниками, пробивающими любую кольчугу, обычные стрелы с четырехгранными наконечниками "козы-жаурын", заменяли на них помявшиеся или пересохшие от времени перья. Другие оттачивали стальные, в полторы руки длиною, навершия копий, привязывали к ним волосяные кисточки из конских хвостов. Имевшие сабли, кинжалы и ножи точили лезвия, а не имевшие металлического оружия попросту выдергивали с корнем молодые горные сосенки и обстругивали их. Все понимали, что вряд ли обретут покой на родной земле. На высоком холме стоял султан Кенесары. Внизу, обтекая холм с западной стороны, уходил к горизонту караван. Словно возвращающийся на родину косяк перелетных птиц!.. За две недели пересекли они Бет-Пак-Далу. Там, где река Сарысу заканчивает свой путь, исчезая в сыпучих песках, находилось урочище Кзыл-Джингил. Там, в большом ауле Ботеша, их ждал уже Кудайменде и с ним знаменитый, ужасный в сражениях алтайский батыр Тулебай, который один вытаскивал упавшего в глубокий степной колодец верблюда. Вместе с Тулебай-батыром для встречи султана Кенесары сюда прибыли два влиятельных аксакала и полтора десятка крепких, вооруженных коваными палицами джигитов. Маленькие косматые лошади, овчинные малахаи и яловые сапоги выдавали в них людей невысокого происхождения. Да и сам Тулебай-батыр, одетый просто, выделялся только своим необыкновенным устрашающим видом. Казалось, что ширина его равняется высоте, а роста он был в полтора обычных джигита. Глаза его затерялись в зарослях густых бровей и ресниц, а длинные смоляные усы доходили до ушей и закручивались вокруг них. Под стать батыру был и конь, так же густо заросший ниспадавшей на землю черной гривой. И круп коня был немногим уже плеч хозяина... Тулебай подъехал, слез с коня, опустился на одно колено: - Эта степь, - ваша, султан Кенесары, внук Аблая! Кенесары, который всю дорогу был хмур, как осенняя степь, впервые расправил плечи и посмотрел куда-то поверх голов окруживших его людей...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Лучи солнца давно уже лились из тундука - отверстия в купольном потолке юрты, но ага-султан Кара-Откельского округа Конур-Кульджа Кудаймендин все еще не вставал с постели. Он любил по утрам думать так, лежа на громадных пуховых подушках. Вот он тяжело перевалился с бока на спину; маленькие, похожие на ягоды черемухи глаза уперлись в уык - одну из жердей крепления юрты; жидкие, словно усы у кота, брови поползли вверх. Высокое, огромное, напоминающее сундук брюхо вздымалось толчками, клокоча, как опущенный в воду мех из коровьей шкуры; а короткий и широкий, будто рукоятка плети, нос со всхлипом захватывал воздух. Особенно непотребна была верхняя губа: редкие волосенки хомячьих усов щекотали нос при вдохе, и губа кривлялась каждый раз, выражая желание хозяина чихнуть. В роскошной семикрылой белой юрте младшей жены Зейнеп почивал ага-султан. На одной половине громоздились атласные накидки, шелковые одеяла, пуховые подушки, и почти все это было придавлено его расплывшимся телом. Остальное место занимал необъятный ворсистый ковер густо-бордового цвета, на котором стояли бесчисленные обитые раскрашенной жестью сундуки и шкатулки разных размеров, а на них опять шелковые одеяла и подушки. Дверь у юрты была резная, сделанная хивинским мастером, и по обе стороны ее висели для украшения по девять великолепных шкур - черной выдры и черно-бурой лисы. На пороге были распластаны две серые, с черными подпалинами, волчьи шкуры... В белой нательной рубахе и широченных подштанниках лежит Конур-Кульджа. А одетая в прозрачный китайский шелк Зейнеп подкатала подштанники под самый пах и оттирает затвердевшие икры мужа. Тугая грудь ее волнуется в такт сильным движениям, а бедрами она настойчиво касается его колен. Ни радости, ни печали не выражает ее лицо, узенький красивый лобик чист от мысли. Лишь время от времени посматривает она на подозрительно испачканную рубаху Конур-Кульджи, и тогда длинные и острые, как пики, ресницы чуть вздрагивают, а пухленькие вишневые губки обиженно надуваются. Страсть загорает в ее глазах, она даже слегка пощипывает огромные мужские икры, но муж не обращает никакого внимания на состояние своей юной красавицы жены. Он занят своими мыслями. Думы эти всегда об одном... Чем же он, Конур-Кульджа, сын Кудайменде, хуже потомков Аблая? Слава Богу, знатностью или богатством не уступает он им. Деду его, хану Среднего жуза Самеке, принадлежало сорок тысяч лошадей, об этом все знают. И когда много лет назад хан Младшего жуза Абулхаир послал белому царю письмо с желанием присоединиться к России, разве не сделал того же самого и его дед? Плохо только, что он умер раньше, чем пришел ответ о судьбе Среднего жуза. Вот дура царица и утвердила ханом приблудившегося из Туркестана СабалакАбулмансура, который сделался Аблаем... Или отец его - Кудайменде, который владел всего тридцатитысячным табуном. К сожалению, барсом он стал тогда, когда Абулмансур уже был драконом. И все же не сумел дракон проглотить барса. Сам омский губернатор не позволил - самолично заступился за наследника хана Самеке! Благодаря мудрости и хитрости удалось отцу сохранить свое право на земле и власть над аргынами. Недоступным для длинных рук Аблая сделался Кудайменде, и солдатские штыки в любой час могли прийти на помощь его туленгутам. Счастье как маленькая птичка - садится туда, где кормушка. Отцовское богатство перешло к нему, Конур-Кульдже, а вот славу и власть, которых не было у отца, добыл он сам. Разве неправда, что султаном-правителем всего Кара-Откеля стал именно он, а не какой-то аблаевский выродок? Разве не пасется в его табунах двадцать тысяч лучших аргамаков темной и светлой масти, которые и не снились никогда каким-нибудь Есенгельды или Саржану? Тут ага-султан Конур-Кульджа усмехнулся. Он вспомнил, что в представляемых в канцелярию генерал-губернатора сведениях систематически указывалось лишь двенадцать тысяч принадлежавших ему лошадей. Восемь тысяч скрывалось при описи, что ежегодно давало восемьдесят лошадей экономии на налог. Обходилось же это всего в две тройки лошадей, которых дарил он друзьям-чиновникам в Омске. Ну, еще один-два хороших обеда в год, когда они наезжали с ревизией. С такими порядками можно жить, и только подлые бунтовщики недовольны... Белый царь не обеднеет от этого - Российская империя вон какая богатая и великая, а ему этих восьмидесяти лошадей вполне хватит для привлечения на свою сторону влиятельных лиц трех-четырех аулов. Да и тем, кому он подарит их, не так важны лошади. Не с голодранцами какими-нибудь он заигрывает. Важны внимание, обещание поддержки и защиты от бунтующей черни. Только через них, почтенных и уважаемых людей, держит он многие аулы в беспрекословном повиновении. А народ глупый и жалкий щенок, тычется мордой в руки старших, и надо уметь вырастить из него верную собаку. Сам белый царь, не то что омский генерал-губернатор, признал его умение обращаться с народом!.. Конур-Кульджа, довольный собой, приоткрыл свои хитренькие бусинки-глазки. Колеблющиеся от усердия груди жены увидел он, почувствовал сквозь шелк ее теплую настойчивую ногу... И в женах он счастлив. Правда, не попала однажды к нему на подушку та, которую желал, но зато он вдоволь отыгрался как-то на другой - с чистой аблаевской кровью в жилах, настоящей тюре!.. А эта, которая трет ему ноги, видать, обиделась, что ночью ушел от нее. Ну, бабья обида - до первого внимания. Стоит лишь прижать поплотнее... Он уже потянулся было волосатой жирной рукой к шелку, закрывающему ее бедра, но новая мысль отвлекла ага-султана... А разве так уж плох он для народа? Не ему ли обязаны все казахи знаменитым царским указом на телячьей шкуре, где заверена печатью клятва не брать их в рекруты? И не по его ли ходатайству издан указ от 5-го числа месяца кокек, или российского апреля, в нынешний год курицы?

***
Суровой и снежной была прошлая зима в год обезьяны. Основное поголовье скота содержалось обычно зимой на противоположном, южном, берегу Балхаша. Но теперь нельзя было этого делать, потому что боялись возвращавшихся в Сары-Арку полчищ Кенесары. Около ста сорока тысяч голов оставшегося на тебеневке скота из Акмолинского округа пало из-за нехватки кормов. Вдобавок в самой середине зимы янычары ташкентского кушбеги разграбили множество аулов, пострадавших к тому же от бескормицы и гололеда. Среди казахов на Есиле и Нуре назревал голод. По новому уставу казахи Акмолинского округа уже с нынешнего года курицы обязаны были платить ясачный налог. Конур-Кульджа лучше других представлял себе всю опасность сбора этого налога в такое тяжелое время и поэтому написал прошение, чтобы отложили на два года исполнение указа, как сделали это в Кокчетавском и Каркаралинском округах. Шесть изумительно красивых снежно-белых аргамаков с изогнутыми, как у лебедей, шеями послал он в подарок Николаю I. Так они понравились самодержцу, что приказал он освободить подвластных Конур-Кульдже казахов от налогов до 1840 года. А может быть, и не так просто - хотело царское правительство поднять вес верных ему султанов и, имея широкие планы на будущее, не показывало сразу все свои зубы. Так или иначе, а вес ага-султана Конур-Кульджи действительно вырос до небывалых раньше размеров. Измученные люди благодарили за заступничество, стали выделять его среди других султанов и биев. Некоторые аулы, не считавшиеся с ним в прошлом, примкнули к нему, словно растерянные, замерзающие ягнята в снежную бурю. Да, и бескормица с гололедом на пользу умному человеку... А ведь мудрый старец Жаркулак предостерегал его, предсказывая такую зиму. Старик рассеял тогда перед собой на земле гладкие речные камушки и сказал: "Видите, ага-султан, если в месяцы маусым - июнь и караша - ноябрь будут видны рядом на небе звезды Мерген и Двойняшки Зауза, то зима будет тяжелой, морозной. Ныне и в месяце маусым и в месяце караша звезды Мерген и Двойняшки расположены рядом. Так было и в тот год змеи, когда ты женился на Кайнисе, дочери Туяка. Тот год был годом змеи, а этот - год обезьяны... Раз в тридцать лет повторяются такие суровые зимы, так что не оплошай!" А потом то же самое повторил ясновидящий Дакиржаурынчи, который долго рассматривал линии обожженной на огне лопатки старого, беспросветно черного барана. "Высушенная и опаленная огнем лопатка иссиня-черного барана таит в своих линиях судьбы семи царей, правящих семью народами, - сказал он. - Великие бедствия, страшные бураны, глад и мор рисуют они в году мешин - обезьяны!" Конур-Кульджа усмехнулся. Не послушался он их тогда и не угнал табуны в горы по ту сторону Баян-Аула. Это спасло бы большую часть из павших ста сорока тысяч... Но ведь не было бы тогда и милостивого царского указа и его возвышения над другими султанами. Сейчас народ голоден - и стал лучше, послушней. Вот и знай, где подстерегает тебя удача!.. А что там каких-нибудь сто сорок тысяч! Пусть познают нужду и от него получат помощь. Разве не будет это новой полосой золота на его одеянии славы? И вдруг жиденькие брови ага-султана Конур-Кульджи нахмурились... Разорение черни конечно же помогает правителям держать ее в узде, но нельзя допускать крайностей. А тут еще надвигается кое-что посерьезней джута. Как бы не промахнуться!..
***
Кенесары!.. Мятежное, кровожадное племя Аблая: все они выходят из утробы матери с поднятыми для боя копьями! Поочередно отсекают им головы, но все равно не хотят они смириться. Вряд ли наступит желанное для него спокойствие в степи, пока хоть один из них будет жить... В прошлом году ташкентский куш-беги отсек головы Есенгельды и Саржану, а в этом году парванчи Ляшкар отхватил ее уже у самого Касыма-тюре, но разве поумнели, смирились они перед роком? Наоборот, как раненые волки, совсем озверели после этого подлый Кенесары с братом Наурызбаем. Вся степь окровавлена с тех пор, как прошлой осенью опять появились они здесь. Хуже всепобеждающего мора они, и подлая чернь идет к ним, забыв про все его, ага-султана Конур-Кульджи, благодеяния!.. Аргыны хоть и возмущались порой действиями приезжавших к нему чиновников, но легко смирялись с его велениями. А теперь и они становятся какими-то другими. И без того было неспокойно в народе, а тут еще этот волчий выводок. Теперь уже совершенно ясно, что стали мятежными такие волости Акмолинского округа, как Байдалы, Койлыбай-Шагир, ЖанайКалкаман, Темеш, Тынали. К ним вполне можно присоединить весь взбудораженный сыновьями Азанбая род каржасов, поддавшихся мятежному блудословию Таймаса Бектасова, аулы Торткары, многие аулы Кара-Ахтымбетской, ЖенбайШакской, Корсын-Кернейской, Коянчи-Тагайской волостей. Наконец, роды Младшего жуза: тама, табын, жагалбайлы, алшын, жаппас, шекты, торткара и многочисленные кипчаки с берегов Тургая, которых призвал на коней батыр Иман Дулатов. И есть еще более худшая весть: шестьсот тридцать пять киргизских кибиток примкнули к поднявшимся казахам. Если Кенесары удастся использовать эти настроения, придется трудно... Так, он, ага-султан Акмолинского округа подполковник Конур-Кульджа, сын Кудайменде, лично известный его императорскому величеству - самодержцу Николаю I, и доложит в канцелярию генерал-губернатора. Необходимо как можно быстрее что-нибудь предпринимать. Пожар занимается по всей степной границе Российской империи, а главный смутьян и поджигатель - небезызвестный Кенесары от отпрысков Аблая. Используя земельные и налоговые сборы, он возбуждает в казахском народе чувство ненависти к царю и его верным слугам из степных султанов. Особое внимание следует обратить на то, что означенный мятежный султан Кенесары в последнее время усиливает свои разбойные действия в месте начавшегося строительства Актауского укрепления. Недовольство строительством он хочет обратить себе на пользу, для этого у него имеется достаточно возможностей. Сие укрепление стоит как раз на границе Акмолинского, Каркаралинского и Аягуского округов и имеет большое значение для того, кто хочет прочно владеть степью... Конур-Кульджа раскачал свое громадное тело, сделал еще одно усилие и потянулся рукой к ковровой суме, висевшей у изголовья. Он ухватил толстыми пальцами сафьяновую папку, вытащил оттуда большую плотную бумагу с изображением двуглавого орла. Это был именной указ Николая I о строительстве Актауской крепости. Конур-Кульджа напялил на нос большие очки, которые надевал по торжественным случаям, и принялся читать, медленно шевеля нижней губой: "Высочайше утверждено. 15 апреля, год 1837. Во внешних округах Омской области при урочище Актау учреждено постоянное укрепление, начальствование над которым вверено коменданту в чине полковника или подполковника. На обязанность этого коменданта возложено: I. Наблюдение за внутренним спокойствием в трех пограничных округах: Акмолинском, Каркаралинском и Аягузском. II. Действительная защита верноподданных киргизов во время их кочевки, не исключая и Голодной степи. III. Постоянный надзор за неприкосновенностью границ: пресечение всякого своевольного перехода наших киргизов в чужие пределы и вторжения в наши пределы от соседних народов. IV. Покровительство движению торговых караванов. В этих видах Актаускому коменданту подчинены упомянутые три округа и все в них находящиеся. При нападении на наши посты и кочевья верноподданных киргизов коменданту предоставлено обращать хищников силой оружия и преследовать их до реки Чу, не переступая однако же за нее, или в других местах, за южные пределы Голодной степи..." Конур-Кульджа лежал в удовлетворенном молчании, словно впитывая в плоть и кровь каждую букву царского указа. Потом он улыбнулся: "Ну, погодите... Быстрее бы закончилось это строительство. Тогда посмотрим, кто каким голосом будет петь!" Незначащей тенью была растирающая где-то там ноги женщина. Он приблизил указ ко рту, прилип к двуглавому орлу сначала нижней губой, потом реденькими усиками и широким носом. С наслаждением чмокнув, он вложил орла обратно в сафьяновую папку, перенес ее к ковровой суме. Толстые влажные пальцы нащупали и потащили из сумы другой указ. Агасултан любил лежать так по утрам и перечитывать важные бумаги... "Именем Высочайшего указания... 10 ноября, год 1837. К церкви, предполагаемой к сооружению во внешних округах киргизской степи, при укреплении Актау, определен священник, 2 причетника, 1 сторож, с жалованием в год: священнику 1000 рублей, причетникам по 60 рублей, сторожу 9 рублей 50 коп. Священнику при разъездах по пограничным приказам: Акмолинскому, Каркаралинскому и Аягузскому отпускать прогоны по положению и сверх того выдавать на профсборы, вино и прочее по 250 рублей в год" По крайней мере двадцатый раз читал Конур-Кульджа эту записку из царского указа, но не вникал в суть. На этот раз он вдруг захлопал куцыми ресничками... "Как же это так? Когда хан Аблай убил Шаршу - сына калмыцкого завоевателя ГалденЦерена - и послал к царскому двору своего сына Тугума с заверением о полном подчинении России, императрица послала ему вместе с ханской грамотой рескрипт, по которому хану Аблаю ежегодно выплачивалось по триста рублей и по двести пудов муки на прокорм. А тут рядовому русскому мулле дают вчетверо больше. Что же это получается: или царь разбогател, или вся Казахская степь не стоит годового содержания одного попа. Дешево же нас ценят!" Тут ага-султан испуганно оглянулся и так задрожал, что жена вынуждена была выпустить из рук его сразу похолодевшие икры. - Тьфа... Тьфа!.. Он даже руками отмахнулся от этих страшных мыслей. И представить боялся себе ага-султан Конур-Кульджа, что бы делал без поддержки белого царя. Никакого жалованья не нужно ему, лишь бы всегда были здесь солдаты. Сам он готов стать жертвою за одну лишь царскую тень!.. Да что там говорить: всем обязан он его императорскому величеству и будет служить ему до последнего дыхания!.. Нет здесь в степи более усердного царского слуги, чем он. Разве не Конур-Кульджа вместе с тремя другими султанами ездил, рискуя жизнью, по приказу генерала Талызина удерживать взбунтовавшиеся роды от присоединения к Кенесары? Чего ни делали они, чтобы выполнить этот приказ: грозили, обещали, подкупали... Пришлось даже призвать на помощь самого главу омских мусульман - имама Мухаммед Шарифа Габдрахман-оглы. Но ничего не получилось, ибо разъяренный народ похож на мартовского самца-верблюда перед случкой и не желает слушать слов увещевания. Безгранична его ненависть к белому царю и достойным, порядочным людям. Солдаты сейчас нужны, а не увещевания. Видно, на лбу его при рождении было написано усмирять мятежников... Омский генерал Талызин остался недоволен в тот раз, что он не поехал для переговоров с самим Кенесары. Собственная шкура ему дороже; как говорится: не суй палец в волчью нору - оставишь руку... Да и толку все равно было мало. Кенесары похитрее братьев. Подобно ястребу, наловчившемуся с лету бить куропаток, ведет он себя с регулярными войсками. Так же молниеносно, как и ястреб, налетает он на небольшие отряды, вроде отряда есаула Чирикова, и как под землю проваливается, когда ищут его линейные войска. Только с каждым днем на все более крупные отряды совершает он нападения. Силы Кенесары растут как горный обвал... И налетает он с каждым часом все больше. Чего стоит только его последнее письмо омскому губернатору... "Берега рек Есиля и Нуры, земли Актау, Ортау, Каркаралы, Казалык, Жаркаин, побережья Убагана и Тобола, долины Кушмуруна, все земли от Каркаралы до Жаика являются исконными владениями наших предков, а вы отобрали их у нас и строите там свои укрепления. Нам, скотоводам, тоже нужна земля для существования". Хочет привлечь к себе чернь, вот и пишет все это, да еще распространяет свои писания среди народа. Все больше стал он баламутить народ, когда пришло известие о строительстве этой самой Актауской крепости. Пригрозил войной, перерезал почтовый тракт между Кокчетау и Кара-Откелем, требует возврата всех родовых земель!.. Голодный волк, воющий в степи, - вот кто такой Кенесары! И правильно делает губернатор, что не отвечает на его писания, а нарочных одного за другим шлет прямиком в Сибирь. Только Кенесары использует и это, растравливая людей. "Если белый царь даже выслушать не желает казахов, сядем на коней!" - таков его призыв. Хитер он и все использует, что может. Вот почему не только родовитые люди, но и чернь, обозленная чиновниками и ага-султанами, целыми ватагами приходит к нему. Это опасней всего. Со всеми можно договориться, кроме черни. Раз она поднимается, следует двинуть войска. А омские генералы все рассчитывают на переговоры!.. Сейчас же Конур-Кульджа привстал, разыскал в суме какую-то новую бумагу. Это и был приказ генерала Талызина... "Если не пожелают опомниться, то я в последний раз требую, чтобы вы с получением сего непременно через 24 часа отправили своих детей по назначению приказа для усмирения киргиз и разведывания предприятий мятежников. Это вы обязаны исполнить со всей точностью". Смуглое лицо Конур-Кульджи еще пуще потемнело от злости. Он вспомнил, как все это было. Генерал вызвал его к себе в Омск, накричал и в ответ на возражения приказал отправить для переговоров с Кенесары его собственных сыновей. Разве не этот приказ вынудил его оставить спокойный, надежный дом своей старшей жены Кайнисы, проживающей в КараОткельском укреплении, и прибыть сюда, в аул младшей жены. Сыновья его - Жанадил и Чингис - учатся в Омском кадетском корпусе. Во имя собственного благополучия он готов отправить их не только в опасный стан Кенесары, но самому черту в зубы, только... послушаются ли его сыновья? От Кайнисы, старшей жены Конур-Кульджи, родился Жанадил а Чингис - от второй жены, Аккагаз, - внучки Вали-хана.

***
Жанадил - безвольный, неповоротливый, трусливый, а Чингис - прямая ему противоположность: быстрый, смелый, готов идти на все. И по виду отличны они. Если Жанадил - темнолицый увалень и весь в отца, то Чингис уродился в родственников матери - белолицым и сероглазым, со всеми качествами касты тюре - задиристостью, незнанием страха, решительностью и бессердечием. Несмотря на молодость, он уже участвовал в межродовых и аульных распрях. В прошлом году Чингис был толмачом в отряде есаула Лебедева, схватившем батыра Сейтена на берегу Балхаша. Людям он все же нравился больше Жанадила, уже хотя бы потому, что меньше походил на отца. А Конур-Кульджа не любил обоих сыновей. Он готов послать их на верную смерть, но побаивался могущественных родственников их матерей. Блуждавший до сих пор по стенам и потолку взгляд ага-султана остановился на молодой жене. Что-то злое и темное вспыхнуло в глубине его мышиных глаз. На грудь и пышные бедра смотрел он...
***
Старшая жена Кайниса не раз говорила, что прекрасная мачеха неравнодушна к его сыну Чингису. Конур-Кульджа не обращал на это внимания, понимая, что байбише - старшая жена - должна наговаривать на свою молодую соперницу, а заодно и на сына второй жены. Тем не менее он приставил соглядатая к этой Зейнеп, и тот на днях донес, что все подтверждается. Нет, не таков Конур-Кульджа, чтобы сразу мстить. До поры до времени втянет он свои когти, чтобы выпустить их в нужную ему минуту и без лишнего шума исполнить приговор. Но все это отступало на задний план, когда ага-султан услышал другую, куда более неприятную весть. Ему сообщили, что другой его сын, Жанадил, влюбился в дочь простого раба-туленгута и хочет на ней жениться. И девушке, говорят, он по душе. Если же отец станет возражать, то Жанадил, якобы поклялся, что увезет девушку в Омск. Он чуть не взбесился, когда услышал про это. Какой позор: сын самого агасултана женится на девушке из низкопородной черни! Да вся степь будет смеяться над ним!.. Тут уже нельзя было медлить, и он сразу вызвал к себе Жанадила. - Верно ли, что ты собираешься жениться на Кумис - дочери рядового туленгута Абдувахита? - спросил Конур-Кульджа, и глаза его налились кровью. Обычно тихий и безвольный, Жанадил на этот раз проявил настойчивость. Хоть и не смог выдержать взгляд отца, но от клятвы своей не отрекся. - Верно... - Разве не знаешь ты, что я сосватал тебе младшую дочь Ердена, которая должна стать в твоем будущем доме байбише - старшей женой? И ты, надеюсь, не забыл, что Ерден владеет всеми землями Улытау, Кара-Кенгир и Сары-Кенгир? - Знаю... Пусть на ней женится Чингис... - Что мелет твой язык? Как это "пусть женится Чингис"?.. Я сватаю девку ему, а женится должен Чингис! Жанадил, глядя куда-то под ноги, бормотал то-то невнятное: - Неужели не может он... Если может с мачехой, почему не может на невесте брата?.. Пусть женится он, раз все равно. А я хочу Кумис... Зарежусь, если не будет Кумис!.. Это было сверх всякого терпения. Конур-Кульджа решил было тут же повалить на пол и хорошенько потоптать ногами Жанадила, но потом подумал, что этот дурак растрезвонит в отместку то, что знает о Зейнеп и Чингисе. - Прочь!.. Три дня не мог решить ага-султан, что же ему делать... Нельзя, чтобы люди узнали о тайной связи этой паскудной Зейнеп и щенка Чингиса. Никакого веса не останется тогда у него - весь разольется, как кумыс из опрокинутой чашки. И о постигнувшей их каре тоже должен знать лишь он один... Что же касается Жанадила, то необходимо отшибить у болвана запах этой Кумис. Иначе обидится Ерден - сын Сандыбая, с которым породниться - все равно что приобрести еще одну опору для своей двенадцатикрылой юрты... Но как быть, если этот балбес Жанадил будет продолжать упрямиться? Таким же упрямым ишаком был и отец его матери. Ничего, придется только подумать... Вот тогда впервые и потащил к глазам ага-султан Конур-Кульджа письмо генерала Талызина... А не лучший ли это выход? Вряд ли выпустит волк забежавших к нему в логово щенков. И генерал требует, чтобы именно его сыновья занялись переговорами с Кенесары. Как может поступить в таком случае верный слуга престола?.. Правда, это его родные дети, и посылать их на верную смерть... Но хан Аблай, прославленный во всех трех жузах, разве не отрубил голову своему верному черному рабу Оразу, спасшему его когда-то от рабства, только потому, что тот своим присутствием напоминал ему годы унижения? Не должен оставаться в живых человек, ставший свидетелем твоей слабости. Это закон для всех тюре, завещанный великими пращурами. Чем же хуже потомков Аблая он, потомок хана Самеке?.. Конур-Кульджа хотел было уже объявить сыновьям о своем решении, но обоих не нашли в ауле. Он послал телохранителей на их розыски. Оказалось, что оба сына уехали в аул его младшей жены. Взбешенный ага-султан в сопровождении пятнадцати туленгутов поскакал туда...

***
Вчера Зейнеп, хоть и очень испугалась мрачного вида внезапно наехавшего мужа, старалась не выдавать своего волнения. Она ходила на цыпочках, потупив взоры и выставляя свои обильны прелести в наиболее выгодном свете. Конур-Кульджа съел небольшого, хорошо проваренного барашка, выпил ведерко крепкого кумыса и перевел глаза на цветущую, как алтайская огненно-рыжая лиса, жену. Она с деланной покорностью чего-то ждала. Но муж лишь скользнул по ней взглядом и ушел. Была вечерняя пора, когда в ауле все начинают готовиться ко сну. Ага-султан важно шел между юртами, отвечая на приветствия наиболее значительных людей. Жанадил с Чингисом уехали куда-то в степь, и он послал за ними... - Где юрта туленгута Абдувахита? - спросил он. Ему показали: - Вон маленькая юрта, покрытая черной кошмой! Ни с кем больше не обмолвившись ни словом, направился ага-султан к этой юрте. Нукеры - телохранители бесшумно последовали за ним. - Ассалаумагалейкум!.. Конур-Кульджа переступил порог, и первое, что увидел он, был догоревший костер из таволги посреди юрты. Потом только на коврике из лоскутков разглядел он расплетающую косы юную девушку. Она застыла в испуге, увидев неожиданно вошедшего ага-султана. Больше никого в юрте не было. - Где Абдувахит? Конур-Кульджа явно любовался красотой девушки. Она смутилась еще больше под его пытливым взглядом. - Родители матери пригласили его в гости... - быстро заговорила она. - Они делают обрезание младшему сыну... С матерью вместе он пошел. Вот-вот вернутся... - Та-ак!.. А как твое имя? - Кумис... Меня зовут Кумис... У него стали набухать жилы на шее. Знакомые с повадками Конур-Кульджи нукеры вышли из юрты. Ага-султан вновь посмотрел на девушку. Кумис... Действительно, она похожа на серебро. Широкий, ровный, как из кованого серебра лоб, и сама вся матово-белая, чистая. Не зря прилип к ней этот Жанадил... Он рывком сбросил с плеча горностаеву шубу и, оставшись в одной сорочке, стал развязывать тесемки ширинки своих просторных шаровар. - Подай-ка, доченька, ту вот пиалу с чем-нибудь холодненьким! - обратился он к ней. Словно настигнутый волком дикий козленок, она вздрогнула, вытаращила свои огромные черные глаза. Ей хотелось убежать, но нукеры закрыли дверь с той стороны. Девушка беспомощно встала с места, все еще надеясь на то, что ему просто захотелось пить. Да и люди со всех сторон в ауле... Дрожащими руками взяла она растрескавшуюся, обмотанную проволокой пиалу с молодым айраном и направилась к нему, как воробей в пасть змеи. - Возьмите, пожалуйста!.. Кумис не успела договорить, как ага-султан ухватил ее за руку и дернул книзу. Даже "ойбай!" не успела она крикнуть, как он навалился, накрыл ее всю своим необъятным телом, ломая неокрепшие девичьи ребра. Она не могла даже дышать и быстро потеряла сознание... Конур-Кульдже не было никакого дела до ее ощущений. Еще добрых полчаса провозился он с ее безжизненным телом, терзая его, словно беркут попавшего в когти кобчика. Потом, бросив ее на том же бедном лоскутном коврике, встал и принялся утирать ручьями ливший пот. - Зачем горячиться, молодой султан? Там сейчас находится ваш почтенный отец, сам ага-султан, и вам нельзя туда... Конур-Кульджа понял, что это нукеры за войлочной стеной не пускают в юрту Жанадила, его сына. Он заправил рубаху в подштанники под своим необъятным животом, взял под мышки штаны из выделанной жеребячьей шкуры, набросил на плечи огромную, до земли, шубу, усмехнулся удовлетворенно... Пусть теперь Жанадил женится на той, кого отец сделал женщиной... Приближаясь к юрте своей младшей жены, он еще издали увидел Жанадила. Тот сидел на земле, возле овечьей привязи и тихо плакал, закрыв лицо руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Проходя, Конур-Кульджа даже не повернул головы в его сторону. Щенок посмел намекнуть ему на мачеху с Чингисом, поделом ему. - О всесильный ага-султан, как прикажете быть с ее родителями? Это был догнавший его нукер. - А что они? - Мы связали их на подходе к аулу, когда они возвращались из гостей... - Отпустите!..

***
Все это было вчера... Ага-султан Конур-Кульджа оторвал глаза от пышных бедер своей молодой жены, перевел их на висящую у двери ременную плеть. Восьми вершков длины была она и в добрых два пальца толщиной. Как раз подходит к этим бедрам. Он представил сочные, набухающие рубцы на белом теле и сладко зажмурился... Однако этого сейчас делать нельзя. С родственниками Зейнеп шутить не приходится. Она - младшая сестра ага-султана Каркаралинского округа Жамантая и дочь султана Тауке. По закону не полагается бить женщин из рода султанов. Если чтото случается, муж должен, по принятому обычаю, отвезти ее в родительский дом с той же пышностью и почетом, с какими везли ее к нему. Карать ее имеет право один лишь отец. Так что с плетью все равно ничего не получится: она висит здесь для рабынь. На них и приходится отводить душу... Он перехватил жадный ожидающий взгляд Зейнеп. Она не спала ночью, когда он вернулся. Ей больше нравился сейчас огромный, как старый жеребец, Конур-Кульджа, чем юркий, легковесный стригунок Чингис. Она долго и громко ворочалась на русской никелированной кровати у дальней стены, но он прошел на почетное место юрты, повалился на подушки и сразу же захрапел. Когда он уже к полудню открыл глаза, то увидел ожидающую у ног Зейнеп. Она не отрывала взгляда от его измаранной накануне рубахи. Конур-Кульджа выпростал из-под одеяла огромные волосатые ноги. - Разотри! Ни слова больше не сказал он. А Зейнеп сидела в ногах и лишь время от времени поднимала свои длинные ресницы. Глубоко вздохнув, так что приподнималась вся грудь под шелковой кисеей, она снова принималась растирать ему мясистые волосатые икры. Потом уже хорошо отдохнувший ага-султан приподнял ногу, уперся большой шершавой пяткой в ее оголенное бедро. Полежав так, он задышал еще тяжелее. - Ладно... Застегни дверь на крючок и раскройся! Обрадованная Зейнеп вскочила, быстро накинула крючок на дверь. И в этот момент кто-то постучал. Она прижалась лицом к щели: - Мой султан, пришли Чингис с Жанадилом... Открыть им? - Ничего... Не сдохнут, если подождут! Всласть навозившись с молодой ненасытной женой, он велел впустить к себе сыновей. Хоть они приехали сюда на отдых из корпуса, у обоих были похудевшие, измученные лица. Особенно плохо выглядел Жанадил: глаза запали, щеки ввалились, словно только что встал после тифа. Он стоял с опущенной головой и не мог поднять глаз на отца, как будто сам был виноват в случившемся. Конур-Кульджа в упор посмотрел на него... Как он думал, так и вышло. Этот бесхребетный щенок не то чтобы накричать - глаз поднять не решается. Теперь уже не пойдет больше к своей Кумис. Небось весь свой любовный пыл выплакал за ночь. Стоит как курица после купания. Таков был и его дед по матери - безвольный и чувствительный, как родившая баба... Чингис по счастливому виду своей мачехи сразу догадался, что примирение состоялось... Что же, у него от этого не убавится. А старый шакал, его отец, вполне может простить их маленький грешок, хотя бы в память тех преступлений, которые сотни раз совершал на своем затянувшемся веку. Его тоже не убудет от того, что родной сын пользовался тем, чего у отца предостаточно. Главное, чтобы из семьи не уплывало!.. Равнодушным взглядом скользнул по нему отец. Значит, пронесло или просто ни о чем не догадывается... Конур-Кульджа достал из ковровой сумы приказ генерала Талызина, нацепил на глаза очки и медленно прочитал его сыновьям. Закончив чтение, он снял очки и строго посмотрел на них: - Вы по существу уже являетесь офицерами белого царя, нашего отца и благодетеля, поэтому обязаны беспрекословно выполнять все, о чем говорится в этом приказе. Выделяю вам каждому по сотне сарбазов. Поезжайте в мятежные аулы. Сумеете уговорить их - превосходно, нет - действуйте без пощады, как требуют от нас присяга и приказ. И помните, что этим летом вам должны присвоить соответствующий чин. Вся ваша дальнейшая служба будет зависеть от того, как справитесь с этим заданием!.. - А если не хватит сотни? - быстро спросил Чингис, сразу догадавшийся, куда метит достойный отец. - Не часто бегал Кенесары от наших сарбазов... - Эти слова недостойны настоящего офицера! - отрубил ага-султан. - Не запятнайте только чести своего предка Самеке! Чингис понял, что отец все знает и ничего не простил. На верную гибель посылает он их, пожертвовав для этого двумя сотнями сарбазов. Убедившись в бесполезности дальнейших разговоров, оба поклонились и вышли. Спустя некоторое время раздался стук копыт их коней, быстро удаляющихся в сторону Кара-Откельской крепости. Конур-Кульджа слушал этот топот, пока он не затих где-то вдали, потом повернулся к Зейнеп. - Доколе он будет держаться за подол мачехи? - сказал он, ласково глядя на нее. - Пора уже Чингису показать себя... У Зейнеп похолодело в груди. Значит, он действительно все знает. Поэтому и приехал так неожиданно. И то, что сыновей отправляет в зубы к Кенесары, тоже с этим связано. Ну и матерый волк!.. Может быть, и не точно так она думала, но в глазах ее было восхищение. Все, выходит, из-за нее. Ей даже захотелось попросить у него прощения, но она не забыла, что относится к потомкам самого Букей-хана. С равнодушным видом она спросила: - А чем провинился бедный Жанадил? - Он слишком много знает обо всех нас: о мачехе, брате... И еще позорится с простолюдинкой, забывая, чьего он рода. - Когда же вы отвезете меня обратно к родителям? Конур-Кульджа с интересом посмотрел на нее:

***
- Сын - моя плоть от моего племени. Поэтому и карать его мне ничего не стоит. А жену я купил за сорок девять голов скота. Это недешево, и я должен сначала получить с нее все с прибылью. Маленькие глаза его весело заискрились. - Пить почему-то захотелось. Подай кумыс! Она на пальчиках направилась к двери, взяла висевшую рядом серебряную кумысомешалку, так же бесшумно пошла к сшитой из цельной лошадиной шкуры сабе с кумысом. Если выпьет из ее опоганенных грехом рук, значит, простит... Не такие еще грехи водятся в ханских родах. К чему убиваться? Кто-то за ее спиной вошел в юрту. - Ассалаумагалейкум!.. Конур-Кульджа просиял, вытянув вперед обе руки: - Ты ли это, славный Ожар? - Желаю вам крепкого здоровья, мой ага-султан!.. - Значит, жив-здоров, мой дорогой!.. Откуда же сейчас, каким добрым ветром принесло?.. Ну, садись на самое почетное место в моем доме! Ожар уселся, подмяв подушку своим плотным тяжелым телом, оглянулся на разливавшую кумыс Зейнеп. - Из Омска я сейчас. К тому же не один... - Кого же везешь с собой? - Да бабу свою... - А чья дочь? - Тайжана. - Тайжана?.. Какого Тайжана? - Конур-Кульджа даже привстал от удивления. - Не того ли самого, который бунтовал и был расстрелян! Сына Азанбая, что ли? - Да, его дочь... - Разве имел он дочь? - Осталась девчонка... Алтыншаш. Когда семью Тайжана сослали, она где-то там осталась. Купил ее у конвойных какой-то купец, потом отдал генералу Фондерсону... Сейчас ей шестнадцатый год... - Вот так новости у тебя!.. Но как ты сумел на ней жениться? Случаются же чудеса!.. А где она, почему не зовешь сюда? Ожар снова взглянул на безмолвную Зейнеп, готовящуюся разливать кумыс. Агасултан понял его намек. - Эй, токал! - Он специально употребил это пренебрежительное слово, означающее младшую жену. - Сходи там, прикажи заколоть барана. И пусть побыстрее ставят самовар!.. Зейнеп понимающе улыбнулась и, плавно поводя бедрами пошла из юрты. Ожар деловито, с подробностями рассказал, как удалось схватить батыра Сейтена.
***
- Две недели пришлось просидеть в омской тюрьме! - Он как-то необычно тонко хихикнул. - Решили судить нас каждого по отдельности... Однажды и наведался ко мне в тюрьму сам генерал Фондерсон - весь в золотых пуговицах и с усами. Очень хвалил меня за поимку Сейтена, обещал все, что захочу... А в Омске я как-то видел эту Алтыншаш. Вот и попросил у него. Говорю: "Отдайте мне, ваше превосходительство, ту прислугу-киргизку, что живет в вашем доме!" Сначала не хотел - привыкли они к ней. "По уложению двадцать пятого года, говорит, девушка вольна выйти замуж, за кого пожелает. Так что я могу, лишь если сама..." Когда я сказал, что насчет согласия девушки препятствий не будет, генерал только глаза вытаращил: "Как же пойдет она за того, кто является погубителем ее семьи?" Я снова успокаиваю его. Ничего не осталось ему... - Ну, и как же ты? - с интересом спросил Конур-Кульджа. - А вот послушайте, мой ага-султан... От урядника - крещенного татарина, который был у нас надзирателем, узнал я, что молоденькая прислуга Фондерсона несколько раз спрашивала у него обо мне. Она даже хотела через него передать мне какой-нибудь еды. Ведь я попал под стражу вместе с ее дядей, и она считала меня своим человеком. Я сразу догадался об этом... Почуяв вкусное, даже еж разворачивается. Сунул я немного денег уряднику и попросил устроить встречу с ней. Тот уж, кто веру променял, чего за деньги не сделает. Пустил он как-то ко мне Алтыншаш. Оказывается, она меня связанным вместе с Сейтеном видела, когда вели нас мимо ее дома. Сказала, что всю ночь проплакала потом. Короче говоря, хоть и выросла она среди чужих, готова жизнь отдать за сородичей. А меня считает сподвижником отца и дяди, согласна бежать со мной в родные степи. Когда я сообщил о нашем решении Фондерсону, тот заартачился, хотел даже наказать Алтыншаш за неблагодарность. А потом махнул рукой: "Сколько волка не корми - все в лес смотрит!" К тому же, отправляя меня с таким заданием к мятежникам, он рассудил, что, если вернусь я в степь с дочкой самого Тайжана, мне больше веры будет. Вот я женился на ней и еду сейчас в стан Кенесары... Конур-Кульджа, слушая его, только руками взмахивал от восторга: - Ай, молодец!.. Значит, и волки сыты и овцы целы. Да еще молодая жена в придачу! Ожар ухмыльнулся: - Как говорят мудрые люди: "Если время хитрит, как лиса, - превратись в легавую, чтобы настигнуть его!" - А ты не забыл, что становящийся ногами на две лодки - тонет? Будь осторожней, особенно в ауле Кенесары. У этого волка зоркий глаз. Кроме того, не один Кенесары опасен...

***
- Кто там сейчас из видных людей, помимо родственников старого Касыма? - Многие склоняются к нему. - Конур-Кульджа помрачнел. - Я слыхал от верного человека - продавец всяких мелочей он у них там... Из известных батыров у него сейчас конечно же Агибай, затем из рода алтай - Тулебай; из табына - Бухарбай, из баганалы - Кудайменде, кипчак Иман-батыр. Недавно Жоламан-батыр, сын Тленчи, прислал к нему своего племянника - молодого батыра Байтабына - и заверил, что тоже присоединится к нему с табынцами... - Да, времена настали! - Ожар усмехнулся. - Это правда, что даже баб принимает он в свое войско? Говорят, его сестра Бопай оставила мужа-султана, отпрыска самого Вали-хана, захватив шестерых детей и весь свой скот, чтобы помогать ему... - А чего тут удивляться. Если сыновья Касыма - волчьей породы, то и дочери - волчицы. Эта Бопай таскает при себе всегда копье и командует джигитами получше любого батыра. Сейчас она кружит все вокруг аула Вали-хана, куда ее выдали замуж... Ожар задумался, потом почесал себя за ухом. - Если Бопай в стане своего брата, то Жанайдар-батыр тоже там... - Почему ты так думаешь? - Разве ты не слышал, мой ага-султан, о Бопай и Жанайдаре: - Слышал что-то в молодости... - Прямо вторые Козы-Корпеш и Баян-Слу они были. Только старый Касым-тюре не отдал ее Жанайдару, потому что из черни был он. - Уж за это винить его не приходится! - воскликнул Конур-Кульджа. - Да, но, несмотря на шестерых детей от другого, она до сих пор с коня падает при имени Жанайдара. Да и он бледнеет при одном упоминании о ней. Так что они наверняка сошлись у Кенесары. Об этом не мешает помнить... - Ты что, хорошо знаешь ее: - Нет, просто видел как-то на поминках усопшего Байгобека. Такая же, как брат, - светловолосая, с серыми глазами. На белом коне все ездила, и ни один джигит не мог обогнать ее... Вспомнив о чем-то, Ожар внимательно посмотрел на ага-султана: - За исключением Жоламана Тленчи-улы, все перечисленные вами батыры - люди прямолинейные, с распахнутой душой. Да и богатством особым никто из них не располагает... Конур-Кульджа согласно кивнул. - А примкнул ли кто-нибудь к нему из состоятельных людей - наших или киргизских манапов? - Из состоятельных немного, да и то под угрозой. Среди них Муса Шорманов, Елемес Жакупов, Бабатай Асылгазин. Остальные выжидают событий... Да, еще из Каркаралинского округа Кудайменде Казин, а из баян-аульцев Таймас Бектасов, которого столкнули недавно с должности волостного управителя... - Таймас Бектасов? Видно было, что невозмутимого до сих пор Ожара взволновала эта новость. - Что это с тобой? - спросил Конур-Кульджа, искоса глядя на Ожара. - Нет, ничего. Просто я немного знаю его... - А отчего ты так испугался? - не отставал ага-султан. - Вы что, враждуете с этим Таймасом? - Нет, мы плохо знаем друг друга... - Ожар оглянулся на дверь, и наконец решился. - В прошлом году, когда схватили нас с Сейтеном и везли в Омск, мы ночевали в доме этого самого Таймаса... - Ну и что? - Я все боялся тогда, как бы не унюхал он чего-нибудь. Теперь, если он у Кенесары... - Если не боишься еще кого-нибудь, можешь ехать. Неделю назад этот Таймас направился от Кенесары к батырам Жоламану и Иману, на берега Иргиза и Тургая. К Кенесары, очевидно, присоединятся и аулы, кочующие по Светлому Жаику и Ори. Так что вернется этот Таймас оттуда не раньше осени. Пока топором замахнется, полено вывернется. За это время сам сумей войти в доверие, чтобы клеветой казалось все, что скажут про тебя плохого... Ну, а если пронюхают кое-что, покайся тоже наполовину. Скажи, что хочешь искупить вину, жену бери в свидетели собственной искренности!.. Конур-Кульджа даже хрюкнул от удовольствия, рисуя будущую картину поведения Ожара в стане Кенесары. - Если Таймас далеко, то не страшно... - Ожар явно приободрился. - Больше никого я не опасаюсь. На всем пути до самого Омска и потом, пока не повесили Сейтена, мы ни с кем не встречались. А он все унес в могилу, что думал обо мне. - Вот видишь! - согласился с ним Конур-Кульджа. Ожар продолжал говорить о том, что ему делать и как вести себя у мятежников. - Значит, вокруг Кенесары в основном те, у кого отобрали земли или лишили пастбищ. - Он прищурился. - Если под котлом сильный огонь - он быстро закипает. Но быстро закипевшее быстрее и стынет... Ага-султан помрачнел, покачал головой: - На этот раз мятеж не похож на случайную вспышку, которая гаснет сама собой. Сам знаешь, кто встал во главе. И давно уже молчат они. Видно, готовят что-то. А у него там, кажется, неглупые советники...

***
- Какие советники? - Разные... Не слышал, наверно, что у него отдельный отряд из беглых русских и башкиров? Среди них, говорят, такие, что умеют лить пушки, изготовлять порох и пули. А в советниках у него Сайдак-ходжа, изгнанный из Бухары, и какой-то польский офицер, из сосланных за бунт. Похоже на разбойничью шайку, куда принимают всех, кто захочет. - Ну, что будет, то будет! - Ожар, словно отметая все свои сомнения, махнул рукой. - Остается договориться, как я буду передавать все начальству. Главное мое поручение - сообщать о всех планах Кенесары. Это не просто... - Да уж... Я знал, что кто-то должен приехать из наших людей для этого, но не думал, что ты. Значит, растешь, возвышаешься. Скоро меня, старика, по службе обгонишь! - Только с вашей помощью, мой ага. Ваш ум и достоинства всегда служили мне примером! - Ладно, присмотрись еще. Может быть, и не полностью выучился. - КонурКульджа снова хрюкнул от самодовольства. - Как же будешь доставлять мне свои донесения? - У меня имеется три верных человека, помогавших взять Сейтена. Самен, Жакуп и Сакып зовут их. Все они давно уже у Кенесары. Их я и использую, а на месте найду еще кого-нибудь... - А как мне узнать их? Не станешь же им, как барану перед случкой, надевать мешочек для отличия? - Надевать не стану, а вот когда не будет кысе - для украшения, чакча же и нож будут прицеплены к поясу с правой стороны, а не так, как обычно, значит, это мои люди. - А почему не будет кысе? - Ведь молодым людям ни к чему украшения на поясе, и это сразу бросится в глаза. - А ты, оказывается, науку до конца усвоил. Тут и я бы не догадался так осторожничать! - Покуда жив Кенеке, разве забудешь эту науку. - Ожар хоть и назвал шутливое прозвище Кенесары, говорил очень серьезно. - У него глаза беркута, с красными жилками... Он встал, чтобы попрощаться. - Ты не будешь есть? - удивленно спросил Конур-Кульджа. - Нельзя попадаться людям на глаза. Жене я сказал, что у меня здесь дело есть к одному аульному жителю. Теперь пора идти. Так будет лучше... - Ну, тогда счастливого тебе пути.
***
Четыре дня пронежился Конур-Кульджа на пуховых подушках у молодой жены и только потом вернулся в Акмолинскую крепость к своей байбише...
***
Подъезжая к воротам крепости, он встретился в возвращающимися из похода сыновьями - Жанадилом и Чингисом. Выполняя приказ генерала Талызина, они со своим отрядом доехали до возмущенных аулов Тнали-Карпыкской и Темешской волостей. Встретив крупные силы мятежников, Жанадил и Чингис побоялись двигаться дальше и вернулись под защиту крепостных стен. В сказке мачеха посылала пастушка за золотым альчиком с расчетом, что Мыстан-кемпир - злая старая волшебница - убьет его. Ага-султан при виде живых и здоровых сыновей почувствовал то же, что и эта мачеха, увидевшая из окна возвращающегося пасынка. Особенно раздражен он был независимым видом Чингиса, которого видел уже в мечтах без головы. Все больше багровея с каждой минутой, ходил он из угла в угол своей канцелярии и постукивал плетью по блестящему сапогу. Сыновья молча смотрели на него. В этот момент вошел дежурный солдат и передал, что из степи едет какой-то всадник. Ага-султан вышел во двор и с высокого наката, на котором стояла его канцелярия, увидел, как въехал в ворота и упал со взмыленного гнедого коня большой рыжеусый солдат. Плечо и правый бок его были в крови. - Беда!.. - хрипло выговорил он. Из казармы выбежал маленький смуглый и очень курносый человек - комендант Кара-Откельской крепости, войсковой старшина Карбышев, прозванный казахами Кара-Иваном. - Что случилось? - строго спросил он поднимающегося с земли солдата. - Беда, ваше благородье, - сказал солдат, зажимая рукой раненое плечо. - Из команды хорунжего Котова я. Караван купца Строганова оберегали мы, что следовал из Петропавловска в Ташкент. Как выехали из Актауской крепости, что строится сейчас, тут и джигиты этого Кенесарыева, султана ихнего мятежного. Много их, с дубьем и копьями все. Которые бывалые солдаты не советавали стрелять, да хорунжего бес попутал. Ну, выстрелили трое или четверо, а они как кинутся скопом на нас... Один вот я уцелел. Благодаря резвости коня только... Вокруг толпились солдаты из крепости. Волнение и любопытство было написано на их лицах. Комендант сдвинул густые черные брови: - Сколько их там, бунтовщиков? - Так человек пятьсот будет... - Самого Кенесары не видел среди них? - Нет, ваше благородье, того я не знаю. А вот брат его Наурызбай точно с ними. Я его раньше в Кокчетавском видел. Молодой такой, справный... - А сколько все же уцелело из солдат? - Не могу знать, ваше благородье. Не до того мне было... Заметил только издали, что пленных и караван с собой они погнали. А вот сколько их... - Куда же, по-твоему, путь они держат? Не в нашу ли сторону? - Никак нет, в западную сторону поехали. - Ладно, ступай пока в лазарет, а там разберемся, что с тобой дальше делать! Тут же, на приступке перед лазаретом, молоденький фельдшер осмотрел рану солдата. - А рана-то глубока! - удивился он. - Ступай-ка в лазарет, дядька. Полежать тебе придется. Еще хорошо, ежели отравы какой в стреле не было, что задела тебя! Солдаты вдруг зашумели, как пчелы от дыма: - Видать, погибнем все вот так, без покаяния, в пустыне! - Какая тут тебе пустыня? Та же Российская империя... - Достанется тебе из этой империи три аршина. Да и то когда подохнешь... - Какая нужда погнала нас на край света? - Во сне бы не видать этой земли! - Прекратить! - рявкнул басом маленький Карбышев. - Службу помнить надо... Разбойничьи орды Кенесары не минуют тут нас. Так что с завтрашнего дня весь наличный состав, а также бабы и подростки пойдут на рытье рва. А то завалили ее всякой дрянью, не считая налетевшего песку! И действительно, мятежники Кенесары никак не могли миновать Кара-Откельскую крепость, которая была построена на скрещении важнейших степных дорог. А кроме того, старые кровавые счеты были между султаном Кенесары и ага-султаном Конур-Кульджой... В эту ночь ага-султан не сомкнул глаз. Если Кенесары ворвется в крепость, то первым делом привяжет к конскому хвосту его, Конур-Кульджу. И в том, что Кенесары придет к Кара-Откелю, ага-султан нисколько не сомневался. Недаром он рыщет вокруг Актауской крепости неподалеку... А если отправить к нему человека для переговоров? Что ни говори, а все они - дети Джучи, Темучинова сына. Нельзя ли ради этого забыть обиды... Нет, кого угодно простит Кенесары, только не его. Из поколения в поколение будет передаваться эта ненависть, он-то уж точно знает. И попадись ему любой из Касымова выводка, разве помиловал бы он. Теперь вся надежда только на Омск. Оттуда нужно срочно просить помощи и молиться, чтобы не запоздала она. От Кара-Ивана не много толку, да к тому же он почему-то косо смотрит на него. Еще бросит на произвол мятежников и уйдет с солдатами!..

***
На следующий день спозаранку ага-султан Конур-Кульджа засел за письмо генералу Талызину... "Кенесары Касымов считает меня своим злейшим врагом, - писал он. - За то он ненавидит меня, что верой и правдой служу Его Величеству - императору Всероссийскому и честно выполняю все распоряжения Вашего превосходительства. Разбойник намерен в науку другим отрубить мне голову и извести мой благородный корень с женщинами и малолетними детьми. Не только он один этого желает, но и другие враждебные Его Величеству Государю императору племена и роды. В сей трудный час умоляю самым срочным образом выслать в Акмолинскую крепость дополнительные войска, которые смогли бы противостоять многочисленной мятежной орде..."
***
Дописав письмо, он поручил Карбышеву доставить его с нарочным, а сам принялся за неотложные дела. В первую очередь он решил перевезти в крепость находящиеся неподалеку аулы двух своих жен и хотел поручить это Жанадилу с Чингисом, но их снова не оказалось в крепости. - Ведь им надо скоро возвращаться в Омск, на учебу, - сказала старшая жена, байбише. - Зачем ты гневаешься на них? Им хочется перед отъездом погулять, отдохнуть. Особенно Чингису... И так улыбнулась она при этом, что у Конура-Кульджи рот перекосился от бешенства. - Я-то знаю, как они отдыхают! - заорал он. - Тут всю ночь глаз не сомкнешь, а негодяй Чингис щупает в это время чей-то плотный курдюк и тугое вымя!.. Он уже хотел взобраться на коня, чтобы снова поехать а аул младшей жены Зейнеп, но вспомнил, что разъезды Кенесары уже где-то неподалеку. Лишь плетью щелкнул ага-султан и в это время время увидел пританцовывающего в воротах своего каурого иноходца. Конь был без всадника, а на шее у него висело что-то похожее на торбу. Как обычно, с требовательным ржанием приблизился он к кормушке у самого крыльца ага-султана... Что за ерунда у него на шее? Еле передвигая огромное тело, Конур-Кульджа подошел к иноходцу, и вдруг ноги его задрожали. Что-то круглое, похожее на арбуз, было в холщовой торбе на шее коня, и свежие красные капли сочились и падали в дворовую пыль... Острый нож вынул Конур-Кульджа и перерезал веревку, на которой висела торба. Она с глухим стуком упала на землю. Трясущимися руками дернул Конур-Кульджа за край торбы, и оттуда вывалилась человеческая голова. Глаза у нее были вытаращены, зубы оскалены в диком смехе, а между ними зажат почерневший язык. Видимо, топором отрубили голову, потому что пополам был перерублен шейный позвонок. На шкуру черного каракуля были похожи смоченные кровью черные волосы... Конур-Кульджа с бессмысленным удивлением уставился на голову и вдруг узнал. Это был его сын Чингис...
***
Уже теряя сознание, успел прошептать ага-султан чье-то имя... Это было имя Сыздыка, сына Кенесары, чью голову поклялся отрубить КонурКульджа в отместку за Чингиса. Но голову Чингису отрезал не Кенесары или кто-нибудь из его сарбазов, а отец Кумис - старый туленгут Абдувахит. В ту же ночь, когда ага-султан опозорил его единственную дочь, он собрал посредине юрты все свое нехитрое имущество и поджег вместе с юртой. Потом, взяв за руки дочь и жену, бежал в степь куда глаза глядят. Не ждавший такого оборота дела, Конур-Кульджа послал за ними погоню, но беглецы скрылись в густых прибрежных зарослях камыша... Отослав жену и дочь с одним из откочевывающих мятежных аулов, туленгут Абдувахит вернулся к своему пепелищу. Сердце его щемило от неутешной обиды и горя, глаза застилал туман. Мысли его путались, и он не знал, с чего начинать. Ему казалось, нет лучшего решения, чем убийство Конур-Кульджи. Только зарезав оскорбителя, смоет он это позорное пятно!.. Решившись, Абдувахит стал день и ночь наблюдать за домом Зейнеп, младшей жены ага-султана. К самой юрте он не мог подойти, потому что ее непрерывно охраняли нукеры. Как-то утром он увидел из засады - стражу сняли, но не знал, что Конур-Кульджа уехал. Вечером того же дня два всадника подскакали к аулу со стороны Кара-Откельской крепости и спешились почти рядом с залегшим в камышах Абдувахитом. Один из них был Чингис... Отправив спутника к юрте Зейнеп, он улегся на сухом месте в ожидании вести от нее и вскоре уснул. Не зная отношений между отцом и сыном, Абдувахит подкрался к Чингису. "Чем лучше его сын моей дочери!" - подумал он и отсек спящему голову секирой. Наутро Абдувахит подозвал пришедшего к воде ага-султанского каурого иноходца. Конь легко дался ему, потому что туленгут поил его из соски, когда тот был жеребенком. Привязав к шее коня торбу с головой Чингиса, Абдувахит стегнул каурого, а сам поспешил в стан Кенесары... Целых три дня не поднимался с постели Конур-Кульджа и встал лишь тогда, когда родственники уже похоронили его сына. В душе он был доволен. Но сын все же сын, и нужно показать свое горе... Через неделю будут устроены богатые поминки, а пока что ага-султан с утра до ночи занимался подготовкой крепости к отражению нападения мятежников.

II
В огромной пустой белой юрте, словно тигр, попавший в клетку, ходил Кенесары. Он всегда так делал: хмурил жесткие брови, стискивал правой рукой рукоятку родового кинжала и много ходил, когда нужно было решиться на что-нибудь важное. Он и вправду был похож в такие минуты на хищного зверя: шея его напрягалась, шаги становились неслышными, глаза горели недобрым огнем. Боясь его гнева, никто в это время не нарушал его покой. Страшно было подвернуться ему под руку, когда он находился в таком состоянии... Сегодня это продолжалось особенно долго. Шинель с полковничьими эполетами, которую по наследству носил Кенесары, была лишь наброшена на его плечи, и полы ее развевались на поворотах. Вчера с берегов Сырдарьи прибыл лазутчик. Он привез известие, что куш-беги Бегдербека перевели в Аулие-Ату, а на его месте временно сидит Ляшкар. Положение казахов в связи с этим сильно ухудшилось, и можно рассчитывать на взрыв. И еще один интересный слух передал приехавший человек: якобы Мадели-хан, правитель Коканда, вступил в преступную связь со своей мачехой. Дело было не в соблюдении закона, а в том, что это получает огласку. Значит, кому-то выгодно свалить хана Коканда, а это следует иметь в виду... Не судьба сырдарьинских казахов беспокоила султана Кенесары, а то, как можно использовать создавшееся положение для пополнения войска. Нужно подождать, пока окончательно созреет кокандский нарыв, и тогда уже действовать наверняка. К пятидесяти тысячам последовавших за ним дворов может прибавиться еще сто, а то и сто пятьдесят тысяч. Это уже серьезная сила! А что, если созрел уже нарыв, и он напрасно медлит... Долго ли будут продолжать верить ему люди, которых он с таким трудом собирал весь этот год под свое знамя? Кто угадает, не начнут ли завтра они расходиться по всей степи. Ведь это же казахи. На многотысячный и плохо поддающийся управлению табун похожи они. Такой табун мчится по степи и все может снести на своем пути. Но если враг уловит тот единственный, знакомый опытным табунщикам момент и в нужном месте испугает его, то табун отхлынет назад. Тогда ничем уже не остановишь его: ни уговорами, ни плетью... Нет, ни в коем случае нельзя допустить этого. Поэтому - больше шуму и крику сзади, чтобы обеспамятевший табун уже не видел ничего перед собой и мчался только вперед, без оглядки, заполняя теплыми телами рвы и овраги, сметая любые заслоны! До сих пор его джигиты громили лишь аулы враждебных ему султанов, грабили караваны на пути между Ташкентом и Кара-Откелем, участвовали в стычках с небольшими отрядами царских войск. Только на днях был захвачен большой караван купца Строганова вместе с охраной, которая стреляла по его сарбазам. Теперь пришло время перейти к более серьезным действиям. Этого ждут от него все, ждет чернь. Ведь не для нападений на караваны пошла она за ним. Если не показать сейчас людям, что он решился на большое дело, они отшатнутся от него, пойдут своим путем... Да, пришла пора действовать! На его послания даже не отвечают, и в степи знают об этом... Несколько таких посланий направил он за это время западносибирскому генерал-губернатору князю Горчакову с предложением переговоров. Силы его все возрастали, и он рассчитывал, что царское правительство начнет наконец считаться с ним. Последнее послание было отправлено совсем недавно: в начале месяца мамыр в год собаки, или же в мае 1838 года, по русскому летоисчислению. Он написал его сразу по возвращения в Сары-Арку после зимовки на берегах Чу и Сарысу. Верные люди - Табылды Аоктыулы и Кошимбай Казангап-улы - повезли это важное письмо в Омск. Каждое слово из него помнил он и теперь, шагая из угла в угол, повторял...
"Его сиятельству господину генерал-губернатору от Кенесары Касым-оглы из дома хана Аблая... Послание... Доводим до Вашего сведения, что я стремился установить мир и согласие между нашими двумя царствами. Однако ж, как нам стало известно, Ваше сиятельство подозревают, что мы переманиваем на свою сторону Ваших людей. Я хочу сообщить Вам: без нашего согласия Вы построили уездные города на землях, принадлежащих моему деду - хану Аблаю, ввели свои налоги, поставив моих подданных в невыносимые условия. Мы недовольны этим и не можем продолжать оставаться в вашем подчинении, пока не будут отменены эти налоги. Как бы Вы себя чувствовали, если бы то же самое случилось в Российском царстве? Вы должны понимать наше положение. По принадлежащему мне праву я присоединил к себе казахов Баян-Аульского, Каркаралинского и Акмолинского округов. Уповаем на Бога при этом, что объединение наших земель будет продолжено. Было бы лучше всего, чтобы мы продолжали существовать самостоятельно, и тогда не было бы у вас более добрых соседей. По дошедшим до меня слухам, Вы ставите перед собой задачу нарушить наши отношения с Кокандом и Бухарой. Но, как единоверцы, они обязаны помогать нам... Как было бы хорошо, если бы мы жили в дружбе и согласии... Однако ж уездные начальники ездят по степи и под видом законных сборов на проведение выборов отбирают у казахов лучших лошадей, вещи и ценности. Несмотря на закон о неприкосновенности личной собственности кочевников, уездные чиновники не принимают никаких мер к вымогателям, допускают беззакония, грабеж и насилие. Ведь немало времени прошло, как Ваши люди угнали с собой жену, двух снох и дочь казаха из Жортуыльской волости Азанбая, а также одну вдову. О месте, где находятся они сейчас, ничего не известно...

Для того чтобы сохранить вечную дружбу и мир между нами, я требую от Вас следующих действий: 1) Прекратить строительство Актауской крепости. 2) Срыть уже построенный город-крепость Акмолинск. 3) Закрыть все правящие учреждения на принадлежащей нам земле. 4) Выпустить из тюрем всех арестованных наших подданных, а также двух наших людей, посланных к султану КонурКульдже.
Ставлю свою именную подпись под этим посланием и заверяю печатью. Я, Кенесары Касым-оглы" "Архив Истории Казахской ССР, фонд 82, опись 1, док. 164, стр. 15-16."
Что же, все правильно было написано. И даже то, что Коканд с Бухарой обязаны ему помогать. Пусть задумается губернатор о возможности такого союза и пойдет на уступки. Вряд ли он представляет, какая ненависть между нами... Только вот уже три месяца, как отправлено это послание, а до сих пор и на него нет ответа. Табылды и Кошимбай, которые везли письмо, были по дороге задержаны сыновьями Кошека, известными прихвостнями Конур-Кульджи. Их пешком гнали до самого Омска. А на днях получено известие, что его гонцов будут судить и сошлют в Сибирь... Можно ли дальше внуку Аблая терпеть такое пренебрежение? Да, он уже убедился, что без хорошей встряски никто с ним не захочет считаться. Сейчас перед ним два пути. Первый - покориться белому царю, склонить голову перед грязным КонурКульджой и сыновьями Вали, распустить людей по домам и нежиться на шелковых подушках с женами. Другой путь - тот, который он выбрал, поклявшись на дедовском булате... Не будут с ним считаться, пока не покажет свою силу и решимость. А начинать надо с Акмолинской крепости, которая стоит на пересечении всех дорог. Там Конур-Кульджа, подлый шакал. И еще следует разгромить в отрогах Сарымбета аулы Айганым - жены Вали-хана, злейшего врага сыновей Касыма-тюре. Враги должны знать, что возмездие не минует их. Кто не с ним, тот пусть дрожит от одного его имени... Батыры предлагали ему начать военные действия прямо с нападения на Кокчетавскую крепость, но он не согласился. Там все же мало простора для действий конницы, и Омск близко. В любую минуту к осажденным в крепости может прийти подкрепление. К тому же разве не там встретился с белым верблюдом и убил его Касым-тюре? Семь поколений должно пройти, пока снимется проклятие с его рода. Кенесары не мог сейчас рисковать... В любом случае брать Акмолинскую крепость. Она - посредине степи, и весть о ее взятии сразу отразится на положении дел. И нужно спешить. Вчера донесли ему, что готовится указ царя о сборе налогов по новому уставу со всей Сары-Арки. Он будет касаться в первую очередь уже испытавших немало притеснений со стороны чиновников Кокчетауского, Каркаралинского и других округов, а объявлен должен быть в этом же году собаки, в месяце караша - ноябре. Степная весть - "узун-кулак" - недаром получила это прозвище - "длинное ухо". И она всегда подтверждается, особенно когда это касается новых налогов и притеснений. Лучшей вести для себя он придумать не мог. Люди от одного известия об этом реками польются к нему!.. А что, если не сумеет он взять Акмолинскую крепость? Пятитысячное войско у него, но разве всех в нем назовешь воинами? Испытав горечь первого поражения, не попятятся ли они назад, как лошадь, которую стукнули обухом по голове? И кто пойдет дальше за полководцем, проигравшим сражение?.. Нет, потом могут быть и неудачи, и поражения, а в первом бою необходима победа. И тогда станут говорить, что крепостные стены рухнули от одного только его голоса. Там, в Акмолинской крепости, спрятана та белая кошма, на которой поднят он будет над всеми жузами, как его благородный дед! Только разве Конур-Кульджа и Кара-Иван отдадут даром такую крепость? Пять саженей высоты ее стены, и глубокий ров вокруг. А за стенами - пушки, ружья, полутысячный гарнизон. Тут на одном мужестве и отваге не выедешь... Да, нужно делать так, как советовал башкир Ашраф... Если бы он только знал, этот бедный башкир, как опасно давать хорошие советы султанам. Они не прощают этого, и ничего тут не поделаешь. Ни в коем случае никто не должен подумать, что чьи-то советы принесли вождю победу. Кенесары - это победа, и никто больше не будет иметь к ней отношения!.. От Жоламан-батыра прибыли к нему оба башкира. Но оказалось, что пушки умеет лить только Давлетчи. Кенесары выделил ему пятерых кузнецов-казахов, приказал собрать в аулах необходимые котлы и треноги, определили место для плавки в урочище Коргасынды. А другого, Ашрафа, отец которого когда-то участвовал в восстании русского Пугачева вместе с батыром Салаватом, он оставил при себе. Так как же он советовал делать, этот Ашраф?.. Кенесары вдруг явственно вспомнил его улыбку и тот последний разговор три дня назад. Рассказав об Акмолинской крепости, султан как бы невзначай спросил у башкира, как брали такие укрепления джигиты Салавата. - А у вас как это делается? - спросил его Ашраф. Кенесары тогда согласно кивнул и все подробно рассказал ему. Как и тысячу лет назад, сплошной конной массой движутся на штурм казахи. От грозного боевого клича кровь леденеет в жилах врагов, руки у них дрожат, и они уже не могут натянуть как следует даже тетиву у лука. А конная лавина, завалив собою ров, подобно волне взметывается вверх и перехлестывает через стену прямо на плечи защитникам!.. - Нет, таким старым приемом никак не взять новую крепость, где есть пушки и ружья! - просто сказал Ашраф. - Почему ты так думаешь? - спросил, помолчав, султан. - Я помню, как рассказывал отец. Такая же лавина скатывалась в ров, но пока выбирались оттуда, солдаты неверной жены Пугача - царицы Екатерины - успевали дважды перезарядить ружья, а потом в самую гущу били картечью пушки. Пришлось действовать по-другому... - Как же? - Сейчас ружья еще быстрее перезаряжают, да и пушки тоже... - Ну? Кенесары застилало глаза от бешенства, но внешне он был спокоен и внимателен. Ашраф деловито, с подробностями рассказал ему, как поступали в таких случаях Пугач с Салаватом. Это была еще более древняя степная тактика, которую саки передали кипчакам и монголам, но против пушек и ружей она вдруг оказалась самой выгодной. - Не забудьте, что в крепости много деревянных домов, - напомнил башкир. - Салават всегда учитывал это... А через три дня башкир Ашраф случайно погиб в тугаях от упавшего дерева. Вместе с мрачным длинноруким султанским палачом Кара-Улеком он послан был выкуривать деготь... Да, потяжелее кованой палицы кулак Кара-Улека, и шейный позвонок честного башкира был раскрошен, словно поленом. Ничего не говорил КараУлеку султан, а тот почему-то решил... Приходится смиряться с этим. Такова участь правителя. Башкир хотел только добра, когда учил брать крепость... Что же, Аблай своими руками лишил жизни верного раба Ораза, чтобы не оставаться комунибудь благодарным на этом свете. Прапрадед гордился кличкой "Кровавый Аблай". А отец Касым-тюре, родился с полными горстями крови. Кенесары ли жалеть о каком-то башкире, если поставил перед собой такую цель. Когда идешь к власти, кровь невинного бывает необходимей пролить, чем виновного. Только слабостью порождается жалость, не достойная подлинного вождя... - Пусть земля наша будет тебе мягче пуха! - сказал он, первым бросив горсть песка на могилу Ашрафа. Почетно похоронили беглого башкира, одетым в белый саван, и лучшие люди присутствовали при этом... Нет, вовсе не об Ашрафе думал сейчас Кенесары... Сначала следует собрать батыров и попросить у них совета. Когда каждый из их выскажется, тогда следует сказать свое веское слово, достойное полководца. А когда будет взята крепость, все убедятся в его наследственных способностях...

***
Вдруг он услышал какой-то шорох и резко обернулся. - Кто там? Конечно же это была Кунимжан, его старшая жена. Только она могла заходить к нему в такие минуты, когда он думал. Это стало правилом, и за нарушение его он бы покарал сильнее, чем за измену. Вождь должен находиться в особом положении, а ему предстоит стать еще ханом... Кунимжан сразу заметила, в каком он состоянии, и поспешила развеять его тяжелые думы веселым смехом. - Мой тюре, он ждет тебя! - сказала она звонко. - Кто? - не понял султан. - Да ты как-то назвал его... Совет, кажется! Кенесары невольно улыбнулся. - Они собрались, все эти огромные батыры, и ждут тебя уже столько времени, сколько нужно мне для дойки кобылы... Кенесары кивнул: - Идем!.. Вместе с Кунимжан они прошли в соседнюю сдвоенную юрту, называемую на русский манер штабом. Все батыры были уже здесь: Наурызбай, Агибай, Кудайменде, длинноусый смуглый Бухарбай, присоединившийся к ним недавно выходец из рода атыгай - известный борец Басыгара, алтайские батыры Жанайдар и Тулебай, присланный Жоламаном молодой батыр Байтабын и другие. Кроме них в юрте находилась сестра Кенесары - знаменитая Бопай, брат его - султан Абильгазы, а рядом с вещим певцом Нысанбаем, недалеко от двери, сидели за круглым и невысоким казахским столом советники: горбоносый Сайдак Оспан-оглы и синеглазый польский поэт Иосиф Гербрут, прозванный в степи Жусупом. Как старший, повыше их, сидел Алим Ягуда-оглы, белокурый татарин с широким лбом и умными серыми глазами. И уже в стороне, на большом сундуке для документов, расположились особо доверенные люди - начальник охраны башкир Батырмурат и друг Наурызбая беглый русский солдат Николай Губин. Когда вошел Кенесеры, все встали, скрестив руки на груди, склонились в поклоне. Он поклонился в ответ и сел на большой, покрытый ворсистым бухарским ковром сундук, стоящий напротив двери под зеленым знаменем. Остальные тоже опустились на ковры, поджав ноги. - Славные батыры и вожди всех трех казахских жузов! - сразу начал Кенесары. - Ни одного дня покоя не видели мы с тех пор, как начали наше благородное дело. Велики были трудности и лишения, но мы преодолели все. Народ казахский похож сейчас на бурную реку в половодье, переполнившую русло и рвущуюся на простор. Джигиты стремятся в бой, и нет уже смысла сдерживать их. Чтобы не потерять доверия людей, нам следует от мелких схваток перейти к настоящей войне. Поэтому мы решили начать штурм Акмолинской крепости!
***
Всеобщий радостный вздох был ему ответом. - Правильно!.. - Пора!.. - Бог нам поможет!.. Кенесары указал рукой на бумаги перед Иосифом Гербрутом: - Жусуп, прочитай батырам все, что сделано карателями белого царя на наших землях! Гербрут встал и начал читать по-казахски с легким акцентом заранее написанный доклад. - "Генералы белого царя считают нас бунтовщиками и грабителями, - читал Гербрут. - В инструкции начальника Омской области генерала Талызина предлагается во всех пограничных крепостях сформировать специальные отряды для борьбы с нами. Там так и говорится: "Ваша задача состоит в том, чтобы ликвидировать разбойника Кенесары и вернуть сбежавшее население в свои волости". Против нас во исполнение этого приказа уже послано несколько отрядов..." - Перечисли все, что уже сделали они! - приказал Кенесары. - Отряд из пятисот солдат под командованием атамана Лебедева в месяце маусым - июне нынешнего года совместно с агасултанскими людьми учинил погром в аулах родов карпык и темеш, кочующих по берегам Тургая и Жандере-Керубе, а также в ауле султана Саржана, где убито четыреста и угнано карателями сто человек. В их числе находится Баянды-бий... Кенесары нетерпеливо махнул рукой: - Дальше! - Отряд из пятисот человек во главе с ага-султаном Конур-Кульджой и войсковым старшиной Карбышевым в месяце шильде - июле нынешнего года учинил погром в аулах Кошек-султана и мирзы Сайдака, кочующих в Аиркумах. При этом было убито около пятидесяти человек, среди которых находились женщины. С собой угнали восемьдесят человек... - Довольно! - Кенесары сделал широкий жест рукой. - Что мы предприняли, чтобы воспрепятствовать этому? Расскажите нам это, Сайдак-мирза!.. Мирза Сайдак-ходжа, человек средних лет, с красивыми усами и мягкими, учтивыми движениями, неторопливо поднялся с места. - Мы, когда представляется возможность, не допускаем этого, - сказал он и обвел сидящих взглядом. - Несколько стычек произошло у нас с отрядами, высланными комендантом Актауской крепости Симоновым. Однажды и сам войсковой старшина Симонов бежал от нас, бросив на поле боя два десятка ружей и пистолетов, а также патронов к ним, которые нам пригодились. Всего за это время нами захвачено сто пятьдесят ружей, около ста пистолетов, двести заводских сабель и много другого оружия и припасов. Первым долгом, конечно, мы обрушиваемся на аулы правительственных ага-султанов и неправедных биев, участвующих в карательных походах против нас. В этом году мы отобрали у них целый миллион голов разного скота и много добра... - Не только в аулах! - поправил Кенесары. - Да, сюда входят захваченные караваны, а также то, что отобрали мы у царских чиновников: приставов, урядников, всяких толмачей. Хорошую добычу мы получили и вокруг Актауской крепости. Весь скот угнали у них... - Поступали ли жалобы на нас от русских крестьян? - строго спросил Кенесары и поправил свой полковничий эполет со старыми царскими вензелями. - Я говорю о тех, которые сеют хлеб и не строят крепостей против нас. - Почти не было. Всего за счет земледельцев поступило из Каркаралинского округа около ста рублей... На самом деле поступило оттуда значительно больше, но Кенесары накануне попросил Сайдак-ходжу уменьшить эту цифру до символических ста рублей. Он знал настроения некоторых своих батыров из простонародья. - Да, это правильно! - Агибай-батыр так разволновался вдруг, что даже вскочил с места. - Там и брать-то нечего. Не против них мы идем... Несколько батыров закивали, Кенесары посмотрел на них долгим, с прищуром, взглядом. Сам смущенный своей неожиданной речью, Агибай-батыр растерянно сел. Султан сделал Сайдаку-мирзе знак продолжать. - Так что основные наши доходы - от ага-султанского добра, купцов и царских чиновников. Только из аулов сыновей Кудайменде угнали мы двадцать тысяч лошадей. Сейчас не осталось у нас джигита, который не имел бы породистого скакуна и к нему по паре сменных лошадей. - Конур-Кульджа в своем письме в Омск жалуется... - Кенесары скривил губы. - Он пишет, что мы отобрали у него лично двенадцать тысяч лошадей. Сайдак-ходжа тоже ухмыльнулся: - А что же ему еще писать? Не только степь обманывает он, но и самого царя с губернатором. Ведь по указу, данному в год кояна - зайца, имеющие больше пяти тысяч голов скота ага-султаны облагаются налогом на лишний скот наравне со всеми. Вот сыновья почтенного Кудайменде и заверили начальство, что у них ровно двенадцать тысяч голов скота. И те лишние восемь тысяч, что попали к нам, наверно, от Бога. Во всяком случае, в жалобе о них ничего не сказано. Для самого Конур-Кульджи хуже будет, если мы дадим поправку... - Да, не нужно подводить перед начальством хорошего человека, - серьезно сказал Кенесары. Все засмеялись.

***
- Мы уже думали, что угнали у бедняги все до последнего жеребенка, а тут вдруг говорят, что на одном только дальнем острове на Есиле пасется еще три тысячи белых, как русский сахар, аргамаков. Жаловаться он сейчас не может, поскольку, по данным налогового управления, мы уже обчистили его до нитки. А вот Агибайбатыр каждый день пристает: когда же Кенеке разрешит ему пригнать этих беспризорных лошадей... - Этот остров далековато отсюда. - Кенесары говорил теперь деловито, отметая всякие шутки. - Сейчас у нас более высокие заботы. Бог даст, не ускачут от нас белые кони. - О Аллах! - воскликнул с удивлением Бухарбай, у которого в лучшие времена не было больше пары лошадей. - Неужели бывают на земле такие богатые люди! - Оттого и прячутся за спину белого царя! - зло заговорила Бопай. - Это им нужны крепости на нашей земле. Сколько ни отрезали на переселенцев, все равно самые плодородные земли и пастбища у потомков Самеке и Вали-хана. Не то что землю - душу готовы продать они, лишь бы сохранить свои табуны... Посмотрите, что делается: один царит на Есиле и в пойме Нуры, другой - на склонах Сарымбета и аж до самого Шубара и Кушмуруна! С трех полных волостей можно уместить скот в одних только владениях этой хитрой валихановской Айганым! Доколе будем терпеть ее выходки и проказы? Не пора ли разгромить ее вместе с Конур-Кульджой?.. Глаза ее сверкали, она требовательно протягивала руку к брату. Кенесары пристально смотрел на нее. Наконец он кивнул: - Ни один уважающий себя батыр не станет нападать на аул, принадлежащий женщине. Если не жалко сородичей своего мужа, сделай это сама! Батырам понравилась его находчивость. - Верно!.. - Мудрое решение! - Не нам становиться между женщинами... Кенесары задумался о чем-то на миг, потом снова повернулся к сестре: - Да, так и сделаем. По пути домой заедешь в аул Вали-хана. Перегонишь скот Аманкарагайского приказа на нашу сторону. Бопай радостно всплеснула руками: - А чего ждать? Мои сарбазы сейчас и выступят! - Правильно! - Кенесары повернул голову к Сайдак-ходже: - Напишите указание ей в пять дней добраться до Аманкарагайского приказа. Потом день отдыха в тугаях, а на седьмое утро произвести нападение... В этот же день мы поведем наши главные силы на приступ Акмолинской крепости!.. - И пусть сарбазы Бопай не очень-то прячутся на пути к Аманкарагаю, - заговорил понявший замысел султана Жанайдарбатыр. - Если и выступили из Омска какие-нибудь силы в поддержку Акмолинской крепости, то, получив известие о движении отряда Бопай, они повернут на Аманкарагай. Конур-Кульджа не дождется помощи, о которой просил!.. Кенесары молча кивнул. Батыры оживились. - Наконец-то в бой! - Пусть не спится собаке Конур-Кульдже! - Середина степи должна быть чистой... Сровняем с землей Акмолинскую крепость! - Кенесары поднял руку: - А теперь подумаем, как нам лучше это сделать. - Он медленно обвел глазами сидящих. - Стены крепости высоки. К тому же она окружена рвом шириной в десять, а глубиной в пять мер вытянутыми руками. Только у двух ворот прерывается этот ров, да и то там лишь четверка всадников в ряд может пройти... - Для нас этого достаточно, - беззаботно махнул рукой Наурызбай. - Был бы путь хотя бы для одного!.. - Ох, Науанжан!.. - Султан с затаенной любовью смотрел на брата. - Неужели Конур-Кульджа и Кара-Иван настолько добры, что не пустят в ход ружья и пушки, пока ты будешь пролетать эти ворота? А если перепрыгнешь ров, то как пройдешь потом сквозь стены? Хоть нас и намного больше, но идти напролом - зря губить джигитов. Поэтому я жду ваших предложений, батыры... Глубокое молчание воцарилось в штабной юрте. Большие, сильные люди сидели опустив головы, почесывая за ухом или поглаживая ковер у ног... Да, собрали крепкий кулак, а как дошло дело до удара, он бессильно повис в воздухе. Что же делать дальше? Акмолинская крепость лишь первый орешек. Каких-нибудь две-три сотни солдат и четыре пушки в ней. А у белого царя сотни таких крепостей, неисчислимое множество солдат и тысячи пушек. Есть ли смысл в этом восстании?.. Кенесары видел все это, и брови его хмурились... Если у самых прославленных батыров так меняется настроение еще до штурма крепости, то что будет, если постигнет неудача? Народу нужна победа!.. - Может быть, откажемся от мысли захватить Акмолинскую крепость и разойдемся по домам? - спросил он. - Нет, не то говоришь, тюре! - Агибай-батыр второй раз заговорил в этот день. - Когда в печени заноза, каждая минута, пока она там, причиняет боль. Акмолинская крепость должна быть уничтожена! - Как ты думаешь это сделать? - Я не вождь, а лишь батыр. Требуй от меня мужества в бою и накажи, если покажу трусость. И все же скажу, что нет такой вершины, которую не осилил бы орел. Так и перед нами нет непреодолимых преград. По моему разумению, следует плотно оцепить Акмолинскую крепость, чтобы ни одна живая душа не могла выбраться оттуда. А тех, кто покажется на стене, приветствовать меткой стрелой... - Как вы думаете, батыры? - И поскольку все молчали, Кенесары сам продолжил разговор: - Наш безбородый Агибай дал неплохой совет, и когда-нибудь мы воспользуемся им. Но сможем ли мы таким путем быстро занять Акмолинскую крепость? А для нас самое главное - быстрота. Если они за своими стенами протянут до прихода подкреплений из Омска, значит, мы проиграли войну. - Ночью нужно перелезть через эти стены, - бросил батыр Бухарбай. - Говорят, что Тентек-тюре ночью напал на Сайрам и Созак, а иначе бы не взял их. - Ночь как слепой конь, - пожал плечами султан. - И к друзьям, и к врагам может вынести. К тому же в Сайраме и Созаке у тюре были свои люди, открывшие ему ночью ворота. У нас в Акмолинской крепости нет таких друзей. Самые верные солдаты и туленгуты оставлены там. Да еще несколько семей переселенцев и рыбаков с озера Карасу, которых мы сами пропустили туда, женщины и дети. - Тюре! - огромный Басыгара-батыр тяжело поднялся в места. - Мы, как и все правоверные, прежде всего уповаем на Бога. Но после него - только на тебя, мой султан. Поэтому сам скажи, что нам дальше делать, а то у нас перед боем может разболеться голова... Не сумеешь придумать выход - вина на тебе. Сумеешь, но мы не сможем выполнить твой приказ - наша вина. Только я думаю, что даже шепот слышен Богу, и ты найдешь способ, как прорваться нам за стены Акмолы! Кенесары еще некоторое время посидел молча, потом кивнул и сделал знак. Принесли большую белую скатерть, и он начал раскладывать на ней черные и белые зерна четок. Долго объяснял он, как должна быть взята крепость, определяя задачу каждого во время приступа. Приунывшие было батыры теперь поверили в возможность успеха, и лица их снова стали решительными. - Если вы считаете мои расчеты правильными, остановимся на этом! - закончил свою речь Кенесары. Батыры одобрительно закивали. - Бог поможет! - Иншалла, нам сопутствует удача!.. Кенесары сделал знак Сайдак-ходже: - Пиши!.. Это будет наш второй приказ. Завтра с утра соберем всех и разыграем, как будем брать крепость. Большой холм к северу от аула расположен, будто Акмола... - Сделаем так, тюре! Жусуп - Иосиф Гурбрут с удивлением смотрел на Кенесары... Откуда у никогда не читавшего военных или исторических сочинений степного султана такие знания? Неужели это природное у него? Тогда народ правильно выбрал себе вождя, хоть и султан он по крови. И все же рано или поздно пути их разойдутся. Султаны не приносят народу счастья... Уже когда собирались расходиться, за стеной юрты послышалась возня, чей-то крик. Батырмурат с Губиным поспешно вышли, чтобы узнать, в чем дело. Начальник охраны тут же вернулся и сообщил, что Кара-Улек и недавно перебежавший к ним джигит ведут поэта Арыстана. Женщины сами хотели расправиться с ним, оттого и произошел шум. - Ведите его сюда! - приказал Кенесары. Бедным поэтом из рода атыгай был Арыстан и попал когда-то в отряд Саржана. В степи особенно ценится острословие, красноречие, а он обладает этим в полной мере. Кроме того, он знал древние казахские предания и мог с вечера до утра петь о славных подвигах предков. Но характер у него был непостоянный и строптивый. Однажды, обидевшись на невнимание со стороны Кенесары, он переметнулся к Конур-Кульдже и стал постоянным проводником воинских отрядов, снимавших карту степи. Его песни записывал молодой русский офицер-топограф и платил за это деньги. В степи его ненавидели, считая ответственным за уничтоженные аулы, кровь и слезы близких. Таких вещей не прощают особенно тем людям, которые совсем недавно воспевали свободу и народные подвиги. Джигиты Кенесары давно уже охотились за ним. На самом деле поэт Арыстан был виновен лишь в том, что показывал дорогу топографам. Он никогда никого не убивал и считал, что поступает правильно. В конце концов, не он, так другой покажет дорогу, а деньги платят хорошие и кормят при этом. Одни живут от скота своего, другие от земли, а от стихов слишком сытым не будешь. Куда деваться бедняку, у которого одна лошадь, да и то хромая? Есть поговорка: хоть мытьем ишачьего хвоста, да заработай богатство. Так и он... А Кенесары, который почему-то особенно не любил Арыстана, хотел по-своему расправиться с ним в назидание другим. И вот сейчас два человека ввели к нему в юрту похожего на кобчика маленького старичка с бородкой клинышком... Те, что втащили его под руки, были хорошо известные в степи люди. Один был главный палач султана Кенесары - знаменитый Кара-Улек, каждый палец которого равен по величине руке новорожденного ребенка. Густо, как степная полынь, кучерявились на груди у него жесткие волосы, тяжело отвисли губы, а раскосые кошачьи глаза никогда не мигали. Он не знал в жизни, что такое жалость: это был жестокий, как рысь, огромный, как слон, черный, как сажа человек. Этот Кара-Улек случайно оказался у Кенесары - он попался на воровстве, и какой-то созакский купец хотел его повесить. Кенесары откупил глухонемого великана, отдав за него черного верблюда. И кличку дал ему "Черный верблюд"... Не случайно купил его Кенесары. Кара-Улек был беззаветно предан султану и отличался одним удобным свойством. Не слыша слов, он внимательно смотрел в глаза хозяина и выполнял то, что было там написано. Разве говорил ему когда-нибудь султан об этом бедном башкире, который помнил, как брали крепости русский Пугач с Салаватом? И нет теперь в живых Ашрафа... А с другой стороны обессилевшего от жестоких побоев поэта Арыстана держал Ожар... Уже месяц, как появился он здесь. Кенесары с радостью принял его, как боевого соратника батыра Сейтена и мужа дочери великого мученика Тайжана. Султан выделил ему достойную юрту, отделил скот и обеспечил всем необходимым. Ровно через десять дней после приезда Ожар отправил к Конур-Кульдже юркого рыжего Самена с подробным донесением о численности сарбазов в войске Кенесары, их настроениях и боевых качествах. Сегодня с утра он все стремился проникнуть в штабную юрту, чтобы выведать, о чем говорят на военном совете мятежников. Видя, как собираются прославленные батыры и вожди, он понял, что это неспроста. Но даже подойти к штабной юрте было невозможно: все сорок нукеров личной охраны султана были расставлены на подступах и не пропускали никого. Уже отчаявшись узнать что-нибудь, Ожар вдруг услышал, что где-то поймали ненавистного Арыстана и он лежит сейчас, избитый и связанный, в тюремной юрте. Ожар принялся разжигать страсти, предлагая повести пойманного предателя для суда и немедленной расправы к султану. Пусть убедится Кенесары в его рвении и ненависти к предателям, а заодно можно пронюхать, о чем это они там совещаются так долго. Умному достаточно намека... Арыстан, как только увидел Кенесары, зарыдал и бросился к его ногам: - О мой султан, я - заблудившаяся паршивая овца! Невиновен я в том, о чем кричат эти люди. Зарабатывая на жизнь, показывал я дорогу русским ученым землемерам. Прости меня на первый раз, и навеки останусь твоим рабом!.. Ни одна жилка не дрогнула на каменном лице Кенесары, лишь побелело оно от гнева. Он так ни разу и не посмотрел на валявшегося в ногах поэта Арыстана... - Изменяющий родной земле подобен больному сапом коню. - Кенесары говорил ровным голосом. - Чтобы не заразился табун, следует уничтожить его. Так что может быть только одно решение - смерть. И не позволять потом даже подходить к падали!.. Поляк Иосиф Гербрут закусил губу... Что же, это жестокое, но правильное решение. Если действительно думаешь сохранить самостоятельность, то пусть люди боятся общения с врагом в любых формах. В борьбе необходимы жертвы, и ни к чему здесь шляхетское благородство. Уж он-то это хорошо понимает!.. Да, но почему батыры на этот раз не поддакивают султану? Все они опустили головы и стараются не смотреть на него. Почему опечалился Наурызбай, который, как драгоценное откровение, ловит обычно каждое слово старшего брата?.. Что это такое? Словно им вынесли смертный приговор, а не этому жалкому человечку, который лежит на полу в обмороке... Удивительный народ: в бою жестоки и беспощадны. Но когда приходят к ним с повинной, готовы тут же простить самого заклятого врага. Вот попался им в руки этот Арыстан, о поимке которого мечтали стар и млад, чтобы отрубить ему голову. Но увидели его, умоляющего о пощаде, с мокрой от слез бородой, и сразу дрогнули твердые сердца. Впрочем, не все ли народы в этом похожи... А Кенесары как будто не замечает общего настроения. Как он поступит теперь?.. Султан еще раз окинул бесстрастным взглядом приунывших батыров, твердо опустил руку, указывая пальцем вниз: - Здесь, на этом месте, отрубит Кара-Улек сейчас его поганую башку! Еще ниже опустились головы у батыров. Наступила такая тишина, что слышно, как легкий степной ветерок играл поверх юрты. Никто не осмеливался сказать что-нибудь, да и бесполезно это было. Слово, сказанное султанами, не может отменяться даже ими самими. Иосиф Гербрут и это одобрил. Вождю следует приучать людей к железной дисциплине. Иначе получится, как на его родине, где каждый шляхтич считал себя вождем... Арыстан пришел в себя и, убедившись в тщетности своей мольбы, вдруг поднял голову и сел, поджав под себя ноги. Оправив на себе одежду, он прямо посмотрел на Кенесары и резким движением отстранил волосатую руку Кара-Улека, потянувшуюся уже было с ножом к его горлу. - Если тебе так уж хочется попробовать моей крови, то потерпи, успеешь еще! - Он не спускал глаз с Кенесары. - Да, таксыр! Слова требую по закону, султан! Ты приказал отрубить мне голову, но не язык... - Говори! Кара-Улек по знаку султана отошел в сторону. Арыстан весь подобрался и встряхнулся, как приготовившаяся к полету птица. По-прежнему глядя на Кенесары сверкающими глазами, он запел:

Глянь ласково, Кене, - я раб у ног твоих, А хочешь - презирай: останусь нем и тих, Припомни лишь, что сын того я Атыгая, Что дал Аблаю в дар красавиц шестерых.
Кенесары в ярости махнул рукой: - Довольно!.. Лишь на бесстыдных не действует меткое слово. - Он указал на Арыстана: - Свои поступки этот человек завернул в благодеяния, оказанные его предками моим. Могу ли я убить его? Отпустите! Одобрительно зашумели батыры: - Верное решение, тюре! - Не глух ты к памяти предков! - Не глух к слову... Иосиф Гербрут еще раз похвалил про себя султана за мудрость. Вождю надо уметь прислушиваться к мнению соратников, ибо они его сделали вождем. К тому же это прощение говорит о его высоком благородстве, великодушии... И не знал еще Жусуп, что только что помилованный Арыстан будет через несколько дней случайно убит сбросившей его на землю лошадью. Никто не увидит, как это произошло, а на шее неудачливого поэта будет переломлен почему-то тот самый позвонок, который раскрошило падающее дерево у башкира Ашрафа... Только через много времени поймет Гербрут до конца султана Кенесары, сына Касыма-тюре и внука Аблая. Догадается он и почему так мягко относится султан к пленным русским солдатам, которые бродят без всякой охраны по лагерю мятежников и все чаще остаются у него на службе... Довольные мудрым решением султана, батыры один за другим выходили из штабной юрты. Каждый направлялся к своей лошади, которую держал под уздцы специальный оруженосец-коновод. Наурызбай тоже подошел к своему коню и, перед тем как вскочить в седло, оглянулся на соседнюю коновязь. Сердце его вдруг остановилось, а потом заколотилось быстро и громко... Девушка-воин в мужской одежде держала на поводу гнедого коня. В правой руке у нее было копье с кистями. Это была Акбокен... С тех пор как Байтабын и Акбокен приехали в стан Кенесары с далеких берегов Илека, он служил в отряде Наурызбая, а она - у Бопай. Все ждали, что они обручатся, но шли дни, а этого не происходило. Как брат и сестра они относились друг к другу, и люди недоуменно пожимали плечами. Считали, что они поженятся, когда возвратятся домой. Наурызбай и раньше встречал ее среди окружающих Бопай женщин, и каждый раз при виде этой девушки сердце его переставало вдруг биться. Сама Акбокен способствовала этому... Однажды по случаю дня рождения у султана Кошека в стане Кенесары проходил той. Как принято при этом, ему способствовали конные состязания - кокпар и казахская борьба - курес. Наурызбаю пришлось бороться с Байтабыном. Наурызбай был крупнее, да и немного старше своего соперника, и после упорного сопротивления Байтабын был повержен на землю. Каурого иноходца, которого получил за свою победу Наурызбай, он подарил девушке Акбокен. - Батыр, это ваш долг победителя или подарок? - спросила его Акбокен, взяв под уздцы каурого. - Это долг победителя перед вашим родственником, самым достойным джигитом из всех, с которыми мне приходилось бороться. - То-то! - засмеялась Акбокен, сверкнув глазами. - Мы как будто не давали повода думать о себе иначе. Принимаю этого коня только как долг своему приехавшему издалека родственнику... На шутку требовалось отвечать шуткой. - Судя по недоброму смеху, сестра, вы бы больше обрадовались победе противоположной стороны, хотя все мы здесь родственники! - улыбнулся Наурызбай. - Если было у вас такое желание, почему не шепнули мне об этом заранее? Черные, как смородина, глаза Акбокен засияли. - Если вы прислушиваетесь к шепоту, то думаю, что нам еще представится такая возможность... - Договорились! Наурызбай протянул ей руку. Щеки у Акбокен вспыхнули, и она стыдливо коснулась его длинных пальцев. Он почувствовал легкое дрожание ее руки... Байтабыну казалось, что побежден он был случайно. Просто нога у него подвернулась, и он упал. Ведь боролись они сколько проходит времени между двумя дойками кобылы, или добрый час по-русски, а Наурызбай все не мог его осилить... Не позор же это для него, что оказался на земле. Только легкий смех вызвало его падение среди присутствующих. А вот если бы такое случилось с этим щеголем Наурызбаем, тот бы не перенес. А на подаренном коне пускай Акбокен сама ездит... Акбокен не спускала глаз с боровшихся и поймала себя на том, что не очень сочувствует Байтабыну. Она много слышала о Наурызбае, знаменитом молодом тюре - остроумном и веселом, и давно уже хотела увидеть его. Девушек всегда привлекают те, о ком говорит народ. И когда он, поступив так благородно с побежденным, протянул ей свою большую руку, она невольно придержала свои пальцы возле нее. С тех пор словно сотканная из солнечных лучей золотая сеть опустилась на нее и стала быстро опутывать мысли и чувства. Она сама не знала, что с ней творится, но сердце ее больше не трепетало при имени Байтабына. Ночами не спала она теперь, думая об этом... Неужели она такая плохая, что смогла забыть свою клятву верности? Подобает ли это казашке? Ведь с детства любит она дорогого Байтабына, и ближе всех людей на земле он... А может быть, это была не любовь? Что же тогда любовь? Почему так стучит ее сердце при виде Наурызбая?.. Месяц назад, когда Байтабын был в далеком походе, они обменялись с Наурызбаем тобыком - косточкой из бараньего сустава. Перед этим у них в присутствии множества гостей произошло песенное состязание, и к концу молодой тюре протянул ей маленькую косточку. Это означало дружбу и какую-то тайну между ними. Какую же тайну?.. Знает ли об этом Байтабын? Если знает, то почему молчит? Или, может быть, ему безразлично, что происходит с ней? Разумеется, Байтабын все прекрасно видит. Но какую же надо иметь выдержку, чтобы ни разу ни единым намеком не выдать себя. Чего же он ждет? Байтабын, выйдя из штабной юрты, тоже увидел Акбокен, но, заметив уже направляющегося к ней младшего султана, остановился в стороне. Наурызбай, отличавшийся смелостью в обращении с девушками, прямо подошел к ней: - Здравствуй, сестричка! - Здоров ли, батыр? Наурызбай весело рассмеялся: - Кажется, я застал врасплох Серну-Акбокен!.. Верни-ка мой тобык! Получившая тобык девушка обязана была на протяжении условленного времени держать его всегда при себе и предъявлять по первому требованию дарившего. Если тобыка не оказывалось, она должна была исполнить по уговору три любых желания. Так что Акбокен, действительно похожая на серну, чье имя носила, во многом уже доверилась Наурызбаю. - Львы только и ищут удобного случая, чтобы напасть на бедную серну. Но серны помнят об этом. - Она тоже засмеялась и достала вдруг из-под языка маленькую косточку: - Пожалуйста! - Да, надежней места не придумаешь! - развел руками Наурызбай. - Где еще хранить такую дорогую вещь!.. В это время появилась Бопай, что-то сказала стоящему поодаль Байтабыну, и вдвоем они подошли к разговаривающим. - Амансын ба... Здравствуй, Акбокен! - вежливо поздоровался Байтабын. - Барсын ба, Байтабын! Байтабын чуть опустил подпругу известного всей степи гнедого коня, на котором ездила Бопай, поправил седло. Бопай искоса посмотрела на него и повернулась к Наурызбаю: - Не отдашь ли этого молодого батыра в мое подчинение, Науанжан? Наурызбай едва заметно нахмурился: - Зачем? - Есть причина... - Ладно... - Он не смел перечить старшей сестре. - Как только возьмем Акмолинскую крепость, берите его. Но пока мне храбрецы нужны. - Значит, договорились!

605

Когда вы едете, Бопай-апа? - спросил Наурызбай, который явно хотел переменить тему разговора. - Прямо сейчас! Бопай куда легче любого молодого джигита вскочила в седло. - Счастливого пути! - Да исполнятся все ваши пожелания! Бопай с Акбокен одновременно тронулись с места. За ними, держась чуть поодаль, поехали четыре джигита охраны. Наурызбай и Байтабын остались на месте. - Прощайте!.. Наурызбай помахал рукой. Но женщины ехали не оглядываясь. Выехав из аула, они пустили коней рысью. Лишь быстро удаляющиеся копья с кистями виднелись еще некоторое время за пыльной завесой... Байтабын повернулся к Наурызбаю: - Не поехать ли нам, батыр, в Актас? Наурызбай с удивлением посмотрел на него: - Зачем? - Говорят, там в отряде появился алтайский стрелок, который с двухсот шагов пробивает стрелой подброшенный малахай. Хотелось бы посмотреть... - Не время сейчас заниматься пустыми стрельбами да скачками, - недовольно ответил Наурызбай. - Ты же слышал: через неделю полезем на стены Акмолы. Нужно с утра до вечера обучать джигитов. Завтра и начнем! - Это правильно. - А сегодня вместе с Николаем переведите всю нашу тысячу в Сасырлы. Он знает, как следует наступить на крепость. Вон он идет как раз... Они пошли навстречу Николаю Губину, которого давно уже все казахи считали своим. И вдруг оба остановились, пораженные. Необыкновенной красоты молодая женщина сидела на пороге небольшой юрты... Наурызбай взглянул на Байтабына и пошел дальше, а Байтабын стоял и не мог уйти. Внезапно, как вспышка, молнии, ослепила его она. Неужели бывают на свете такие красивые женщины?.. Иссинячерные бездонные глаза смотрели мечтательно, как будто увидели какой-то иной мир, лицо светилось необыкновенным светом. Все остальное, тугие темнозолотые косы до пояса, тонкий стан, легкие движения маленьких точеных рук, словно были лишь дорогой оправой этого бесценного лица. Она без всякого любопытства посмотрела на них и исчезла в юрте, как случайный луч солнца... Наурызбай ожидал Байтабына вместе с Николаем Губиным. Он понимающе улыбнулся. - Ее зовут Алтыншаш, - сказал он. - Золотые волосы!.. Только у них уже есть владелец.
***
Байтабын растерянно смотрел на него. Он не думал сейчас о том, замужем ли она или свободна. Это для него было безразлично. Главное, что вот живет на земле такая женщина... Они уже втроем вышли на окраину аула и пошли к месту, где завтра с утра предстояло учить джигитов брать крепости...
***
Бопай, женщина-воительница, во главе шестисот сарбазов внезапно напала на Аманкарагайский приказ, разгромила его, а потом, повернув в горы Сарымбет, разграбила аул Айганым, младшей жены Вали-хана. На другой день через всю Сары-Арку покатилась весть о том, что войско Кенесары вступило в степи Кокчетау. Получив эту весть, войсковой старшина Симонов во главе двухсот солдат немедленно выступил из Актауской крепости наперерез отряду Бопай, чтобы отобрать угнанный ею скот. Шедшая с другой стороны на помощь Акмолинской крепости передовая рота солдат тоже повернула в сторону Кокчетау... Это и нужно было Кенесары. За два-три дня половина его войска, двигаясь ночью и днем, подошла к озеру Кургальджин и остановилась на его берегу. Другая половина, пройдя по берегу Есиля до Атбасара, оказалась непосредственно в районе Кара-Откеля. Для казахских лошадей, легко делавших сто двадцать - сто тридцать верст в сутки, расстояние до Акмолинской крепости сократилось до нескольких часов пути. Утром шестого числа месяца тамыз - августа, дав отдохнуть людям и лошадям, Кенесары выступил в путь. На следующее утро, выйдя на стену, ага-султан Конур-Кульджа и войсковой старшина Карбышев увидели бесчисленные конные лавы, обтекающие крепость со всех сторон... Лишь на восточной стороне крепости, где в полуверсте протекала река Есиль, оставил Кенесары узкий проход. Восемь батыров возглавили войско, краями подковы упиравшееся в реку. Правое крыло, как было принято в степи, взял на себя сам Кенесары. Затем шли тысячи батыров Агибая и Бухарбая, в центре находился Басыгара, по левую сторону от него - Тулебай, Кудайменде и Жанайдар, а на противоположном от Кенесары краю подковы - младший султан Наурызбай. Как только заиграл на стенах первый луч солнца, пять тысяч всадников с громким кличем "Аблай!" устремились к крепости. Кара-Иван Карбышев уже приготовился скомандовать залп, но так и остался с поднятой рукой. Не привычной - плечом к плечу - конной лавой мчались на приступ джигиты Кенесары, а разомкнутой цепью, держась на десять - пятнадцать саженей друг от друга. И не бросились они в ров, не подставили себя под картечь и ружейный огонь, как обычно, а выпустили стрелы и отхлынули назад, в оставленные проходы, освобождая место другим. Это была непрерывная атака, при которой осыпанные стрелами защитники крепости оказались бессильны причинить какой-либо серьезный урон нападающим. Сверху представлялось, будто живая река непрерывно выбрасывает под стены крепости волну за волной, и летящие оттуда брызги смертельны. И еще это было похоже со стены на муравейник, в котором тысячи быстрых муравьев деловито волокут к единому месту свою ношу, оставляют ее и, не мешая другим, в размеченном порядке устремляются назад за следующей. Солнце уже поднялось над крепостью. Десятки убитых и раненых солдат оттащили со стен к казармам, а живой прибой не ослабевал. Привычные к длительным казахским конным играм - кокпар и сайсы - всадники Кенесары и сейчас, словно играя, сменяли друг друга под стенами крепости. Часть их по очереди отдыхала у дальних холмов, а защитники не могли позволить себе отдыха, так как в любую минуту вся эта конная масса грозила ринуться на приступ. Ничего нельзя было понять и предугадать в этом живом круговороте. Со стены казалось, что не одни и те же пять тысяч сарбазов атакуют крепость, а все новые и новые отряды набегают откуда-то из бескрайней степи. Конур-Кульджа приказал было выискивать вождей мятежников и стрелять по ним, но солдаты не могли выполнить приказ, так как на этот раз все были одеты одинаково, и даже самого султана Кенесары невозможно было определить среди нападающих. - Неужели Ожар плохо пересчитал их? - проворчал Конур-Кульджа. - Тут, похоже, не пять тысяч, а все три жуза собрались у крепости!.. Ага-султан уже прикидывал, через какую нору удирать ему из этой ловушки. Но не меньше был поражен и Кара-Иван. Он заранее определил места, где, по его расчетам, должны будут идти на приступ мятежники, и нацелил туда заряженные картечью пушки. Стрелять следовало, когда сарбазы Кенесары заполнят ров и не будут уже иметь возможности повернуть назад. Так всегда делалось раньше, когда степняки пытались атаковать крепости. Но на этот раз происходило что-то непонятное. Мятежники даже не приближались ко рву и, выпустив на всем скаку дветри стрелы, уносились обратно в степь. Он приказал солдатам отойти в укрытия. Если так, то пусть стреляют из луков, сколько им вздумается... Как только солдаты отошли немного назад, всадники стали подъезжать ближе ко рву. Но длинные красные стрелы летели высоко над головами солдат, не причиняя им теперь никакого вреда. Кара-Иван несколько успокоился, но все же тревога не оставляла его. Сегодня все было не так, как обычно. Неужели не понимает Кенесары, что стрелять из луков по крепости, когда солдаты в укрытии, - пустая трата времени?.. - Ойбай... Горит! - Пожар!..

***
Это у него под самым ухом завопил Конур-Кульджа. Войсковой старшина оглянулся и увидел густые клубы черного дыма, бьющие из казармы и нескольких строений вокруг. Кое-где показались яркобелые языки пламени. Один за другим вспыхивали дома солдатской слободы. Высушенное степным солнцем смолистое дерево горело, как порох. Он не мог оторвать глаз от этой страшной картины. И вдруг рядом с ним в стену воткнулась недотлевшая противопанцирная стрела. Кара-Иван машинально выдернул ее. Черным тлеющим жгутом был обмотан наконечник, который сразу же начал разгораться на ветру. Огонь пробежал по пропитанному салом дереву. Пришлось отбросить стрелу... Да, мятежники перехитрили его. Наступает критический момент. Если пожар охватит всю крепость, то загорятся склады с воинскими припасами и провизией. Сопротивляться дальше станет невозможно... Он снял полусотню солдат с обороны стены и послал тушить огонь. Все четыре пушки выкатили теперь на стену и расставили веером. - Целить в скопления мятежников! - приказал Кара-Иван. Пушки грохнули почти одновременно. Ядра покатились сквозь редкий строй всадников, сбив трех-четырех из них вместе с лошадьми. На этот раз, услышав пушечный грохот, мятежники не бросились врассыпную, а мигом выстроились в пять рядов, устремились к крепости. Тучи стрел заставляли солдат уткнуть головы в землю на валах. А две группы удалых сарбазов во главе с батырами Басыгарой и Тулебаем, воспользовавшись временем, пока пушки заряжали снова, проскочили по земляным мостикам у обоих ворот на другую сторону рва и теперь мчались узкой цепью вдоль самой стены, захватывая арканами неосторожных защитников. На валах началась паника. Грохот ружей, свист стрел, ругательства, крики и стоны раненых - все слилось в один неистовый хор. В дыму и шуме оборонявшие крепость не заметили, что под обоими воротами задержалось по нескольку джигитов. Спрыгнув с коней, они уложили у самых створок небольшие бочонки с горючей смолой. Другие в это время обильно мазали смолой и салом крепкие дубовые, окованные железом ворота. Через минуту два высоких жарких костра загорелись на выходах из крепости, сливаясь с общим пожаром, охватившим уже все строения. И хоть новый залп из пушек - на этот раз картечью - причинил немалый урон нападавшим и заставил их отхлынуть на какое-то время от стен, судьба Акмолинской крепости была решена... Конур-Кульджа с Кара-Иваном вынуждены были уже половину солдат и туленгутов направить на тушение пожара. Менее двухсот человек оставалось на стенах. К тому же джигиты Кенесары уволокли арканами двух пушкарей. Северные ворота догорели первыми, и тяжелые скобы с лязгом рухнули на землю. В стене теперь зиял проход в добрых двадцать саженей шириной. Поняв, что главная опасность грозит оттуда, солдат заставили обкладывать брешь мешками с песком. - Кто же из батыров хочет первым ворваться в крепость? - спросил Кенесары. Захотели все, но выбор пал на Басыгару. Земляной мост был слишком узок для нападения большой массой, поэтому батыр Басыгара взял лишь сотню наиболее храбрых джигитов. Почти всех их ждала верная смерть. Напротив пролома были установлены две пушки, а за мешками с песком лежали стрелки. - В добрый путь! - напутствовал их Кенесары. Чтобы отвлечь внимание защитников крепости, он приказал непрерывно обстреливать ее со всех сторон. Снова начался бешеный круговорот всадников вокруг стен. Теперь наиболее отчаянные из них подлетали к самому рву. Батыр Басыгара, пригнувшись к самой гриве коня, летел во главе своей сотни. Однако могучий конь батыра - знаменитый Кертобель - перенес его через мешки с песком, и не успевшие перезарядить ружья, растерянные солдаты начали отступать. Четверо их пало под ударами его кованой палицы. В последний момент появившийся из укрытия солдат с трех шагов успел выстрелить ему прямо в грудь. Басыгара был без лат, только и успел он крикнуть: "Прощайте, батыры!" Потеряв предводителя, остальные повернули назад. Опомнившиеся стрелки дали залп джигитам в спину, и никто из них не доскакал до своих. Лишь один Кертобель - конь Басыгары - вырвался невредимым из этой свалки. С развевающейся гривой, сотрясая воздух горестным ржанием, промчался он прямо в степь мимо Кенесары. Поняв, что случилось, Кенесары вскочил обеими ногами на спину своему огромному пятилетнему жеребцу Кокбурылу и яростно закричал: - Тело Басыгары в руках врага! Он уже хотел сам броситься в крепость, но тут из конной толпы вырвался на своем знаменитом Ортеке Тулебай-батыр и помчался к дымящейся бреши в стене.

***
- Что вы ждете, джигиты? Кенесары рывком послал коня в галоп. Вся масса всадников устремилась к воротам. - Аблай!.. Аблай!.. - Агибай! - Атыгай! Натиск был так силен, что мешки разлетелись в разные стороны, а мятежники, словно вода в полноводье, разлились по крепости. Начинало уже темнеть, и измученные, обожженные солдаты, беспорядочно отстреливаясь, отступили к казармам. До поздней ночи продолжалась перестрелка, пока не был убит последний защитник. И вот тут Кенесары показал себя... Простые джигиты из казахской бедноты, ворвавшись в крепость, не трогали пленных, а особенно женщин и детей, которые совсем недавно были беспрепятственно пропущены сюда. А телохранители и сарбазы султана, словно голодные волки, упивались кровью. Не пощадили ни юных, ни старых. Стоны и плач неслись со всех сторон. Только к утру прекратились грабеж и насилие. Дымящиеся развалины оставались там, где вчера еще стояла Акмолинская крепость. Наутро сарбазы Кенесары при помощи согнанного со всех окрестных аулов населения принялись разравнивать рвы, разрушать оставшиеся насыпи. С испугом поглядывали люди на развалины казармы, возле которой высилась гора трупов после ночной расправы султанских туленгутов. Простые казахские женщины подобрали и спрятали нескольких оставшихся в живых детей. Их потом никто и не разыскивал. С тех пор и встречались среди жителей уезда светловолосые и голубоглазые казахи, похожие на русских... Все перерыли и переворошили сарбазы Кенесары. Но среди трупов не обнаружили ни ага-султана Конур-Кульджу, ни Кара-Ивана - войскового старшину Карбышева. Воспользовавшись суматохой, они с несколькими солдатами скрылись по оврагу, ведущему к Есилю...
***
Жеке-батыр, "Батыр, берущий в одиночку крепости", - так повелел Кенесары называть с тех пор Тулебай-батыра. Почетные прозвища получили от султана и многие другие джигиты, отличившиеся при взятии Акмолинской крепости. По убитым были справлены пышные поминки... Спустя несколько дней мятежные отряды во главе с Агибаем, Наурызбаем, Бухарбаем и Жеке-батыром по приказу Кенесары разгромили и сровняли с землей укрепления Актау и Ортау. Это был серьезный успех Кенесары. Дело было даже не в одной Акмолинской крепости. Некоторые казахские роды и племена, придерживавшиеся до сих пор выжидательной политики, поверили наконец в силу Кенесары и его возможности. Все новые и новые отряды джигитов прибывали к нему с разных сторон степи. Стоустая молва во много раз преувеличивала его победу, воспевала его храбрость и мужество примкнувших к нему батыров. На это и рассчитывал Кенесары... Он знал, что у него недостаточно сил для настоящей войны. Теперь, после взятия большой крепости, он мог, не роняя своего имени, вести изматывающую степную войну с неожиданными нападениями, скоротечными схватками, лисьими засадами. И еще мог почти беспрепятственно громить враждебные ему аулы, перетягивая колеблющихся на свою сторону...
III
В ночь падения Акмолинской крепости ага-султан Конур-Кульджа бежал к своей младшей жене Зейнеп, которая за несколько дней до этого вместе со своим аулом откочевала на запад, туда, где Есиль поворачивает к Иртышу. Там была уже территория Каркаралинского округа... У Конур-Кульджи были свои расчеты. В то время Кенесары поддерживала значительная часть простых казахов, лишившихся своих земель. Искренне были преданы ему некоторые феодалы, такие, как сыновья Азанбая. Но многие крупные бии и султаны Сары-Арки примкнули к движению лишь потому, что боялись мести черни, безземельного, обездоленного народа. Кенесары ловко использовал эту боязнь, принуждая родовую знать повиноваться ему. Именно такими поневоле присоединившимися к нему людьми были Шон Едигеулы, Шорман Кушик-улы, Муса Шорман-улы, сыновья Сандыбая - Ерден и Дузен, Аккошкар Сайдалы-улы. Даже некоторые потомки давно признавших власть белого царя султанов оказались на какое-то время в лагере Кенесары. Так случилось, например, со вторым сыном Вали-хана Абулмамбетом, который погиб, сражаясь в рядах мятежников... Были и такие, которые считали, что царское правительство обошло их при раздаче чинов и должностей. Известный феодал Сарман Турсунхан-улы перешел к сыновьям Касыма-тюре сразу же после того, как вместо него ага-султаном в их округе назначили безродного Турлыбека Кошенова. Кенесары, по существу, мог с полной уверенностью опираться только на прямых отпрысков Аблая... Хуже было сейчас положение у Конур-Кульджи. Его в Сары-Арке поддерживали лишь каркаралинский ага-султан Жамантай, аманкарагайский ага-султан Чингис - сын самого Вали-хана от его младшей жены Айганым, безродный баянаульский ага-султан Боштай Турсынбаев, кокчетауский ага-султан Зильгара - известный в степи богач и самодур... Но значительнее всех этих правителей были помогавшие Конур-Кульдже родственники его младшей жены Зейнеп: потомки Букей-хана - Кусбек и Жамантай Тауке-улы. Хоть братья и грызлись друг с другом за пастбища и власть над соплеменниками, но когда дело касалось помощи опекавшему их Конур-Кульдже, они были единодушны. В Каркаралинском округе их слово было законом. Потому и не прогнал Конур-Кульджа свою жену Зейнеп за шашни с Чингисом, что она являлась их младшей сестрой. В такие смутные времена и так хватало забот.

***
К тому же разве это был первый такой случай среди тюре? В отличие от простых кочевников, они себе и не такое еще позволяли, что мужчины, что женщины. Это о них в народе говорили, что одежды у тюре скроены таким образом, чтобы в один миг можно было скинуть их. И разве не про родовитых людей сложили шуточную песню-поговорку:
Дочь не отдавай тюре И не сватайся к тюре: Там мужья в соседях спят, Жены - на других глядят.
Среди тюре было принято закрывать глаза на любовные похождения жен, только бы соблюдать внешние приличия. Конур-Кульджа не был исключением и быстро стал забывать проступок Зейнеп. "Глубокое озеро не замутит целый табун, так станет ли оно грязным от шалостей одного стригунка!" Вспомнив к месту эту пословицу и влиятельных родственников своей жены, он великодушно простил ей столь незначительный грешок. В тот же день, когда Ожар переслал ему сообщение о планах Кенесары в отношении Акмолинской крепости, Конур-Кульджа и отправил Зейнеп вниз по течению Есиля. Там, на изломе реки, неподалеку от владений братьев Зейнеп, находился большой остров, где паслись три тысячи высокопородных аргамаков белой масти, принадлежащих ага-султану и скрытых им от налогообложения. За рекой начинались владения Жамантая, и в случае чего он сразу мог прийти на помощь. А в том, что Кенесары первым делом захочет разгромить аул дочери Тауке - Зейнеп, а потом добраться и до сына Тауке - Жамантая, КонурКульджа нисколько не сомневался...
***
Был конец месяца жастоксан - время, когда еще не совсем спала летняя жара. Давно уже отцвели в степи поздние тюльпаны, одуванчики и лалы - удивительные цветы, названные казахами за густоту, с какой росли, "вражья помощь". Типчак пожелтел, ломался под ногою с хрустом, опали листья тала и ракитника. На острове и в излучине Есиля, где паслись табуны Конур-Кульджи, травы были настолько буйными, что ноги путались в них. Уже два года сыновья Кудайменде не перегоняли сюда свой основной скот, боясь отдаляться от Акмолинской крепости. К тому же нынче Есиль поднялся необычно высоко и затопил берега. Образовались маленькие, поросшие камышом озерца, которые кишели дичью. Все здесь было: на берегах - маленькие перепела, куропатки, рябчики, дудаки и огненные фазаны, на воде - громадные, величиной с ягненка, черные гуси, бакланы. Неисчислимое множество зверья водилось вокруг: зайцы, лисы, белки, барсуки. Нет-нет да и раздавалось рычание рыси, волчий рык...
***
Пятьдесят вооруженных джигитов направил сюда Конур-Кульджа, чтобы охранять имущество и скот. Узнав о поездке своей сестры к границам Каркаралинского округа, Жамантай обеспокоился. Повсюду рыскали разъезды Кенесары, и если бы над ней учинили какое-нибудь насилие, это легло бы несмываемым позором на сыновей Тауке. Поэтому он со своей стороны выделил еще сотню сарбазов для ее охраны. Беспечно валялась Зейнеп целые дни на прибрежной зеленой лужайке. Часто гостили у нее девушки из соседних аулов. Понаехало много тетушек, которые воспитывали ее с самого детства. Ей вспоминались веселые девичьи дни, когда все они наперебой нашептывали ей всякие приятные вещи. Ах, чего только не говорили ей тогда! "А знаешь ли, дорогая, что сын волостного управителя мечтает хоть одним глазом посмотреть на тебя!", "Молодой мирза, который водит караваны в Ташкент, в надежде на твою снисходительность к его чувству хотя бы на одну ночь, прислал в подарок четыре вьюка с китайским чаем и пять голов сахара!" Это тогда. А что вроде бы шутя говорили и советовали они ей совсем недавно, по очереди наезжая в ее аул!.. "Баловница наша, твои бедра стали глаже шелка и белее сахара. Ты так расцвела и похорошела, словно сказочный голубой иноходец Тулегена, который мог сорок дней мчаться, не зная усталости!", "Народи своему мужу сыновей-наследников и возьми власть в свои бархатные ручки!", "Не скромничай, удели лишнюю ночь такому-то... Только в молодости можно насладиться всеми радостями жизни. Думаешь, мы не обманывали мужей? Так что не теряй лишней ночи!.." Но всех этих слов, приятных ее ушам, на этот раз сказано не было. И джигиты охраны, среди которых она высмотрела немало приятных и крепких юношей, не совали головы в дверь ее юрты. Они боялись Конур-Кульджи и Жамантая, которые запретили им даже приближаться к Зейнеп на выстрел из лука. И хоть бы один из них хоть на коротенькую ночь нарушил этот запрет!.. Да, они боялись соглядатаев ага-султана. Кому была охота ради одной сладкой ночи получить предательский удар ножом в спину. И, наедаясь по нескольку раз в день свежим куырдаком или нежным мясом жеребенка, запивая сытный обед сливками и крепким кумысом, молодая женщина изнывала от тоски. Такого еще не было с ней. После замужества редкую ночь проводила она одна. Ей помнились жесткие поцелуи, пахнущие крепким мужским потом. Без этого к чему ей золото и меха, белые аргамаки и льстивые речи. Маслянистой поволокой были теперь постоянно затянуты ее глаза, а маленькие пухлые губы потрескались от скрытого жара.

***
Зейнеп ничего не знала о том, что происходит с Акмолинской крепостью, и ждала оттуда гонца с известиями. Через него она думала хоть на два-три дня залучить к себе Конур-Кульджу. Хоть и стар он, но кое в чем не уступает и молодым. К сожалению, пройдет еще несколько долгих, невыносимых дней, пока он приедет. Она в ярости принялась колотить руками подушку под собой, потом разрыдалась. Поплакав, но не облегчив этим сладкой тяжести во всем теле, Зейнеп уже сунула голые ноги в расшитые золотом туфельки и вдруг услышала за стеной юрты конский топот. Судя по всему, всадники не торопились. Кто бы это мог быть?.. Она позвала рабыню, всегда сидевшую за дверью. - Дочь тюре... - сказала, войдя и смиренно склоняясь перед ней, пожилая рябая женщина. - Приехал ваш племянник и хочет засвидетельствовать свое уважение. - Какой племянник? В приятном предчувствии Зейнеп живо вскочила с постели. - Из аула Масан-бия... - Да ну! Как ей было не взволноваться при этом известии. Масан - самый знаменитый в Каркаралинском округе бий, потомок Каздаусты Казыбека из знаменитого рода каракесек. Прибывший был сыном Агытая, ближайшего родстенника Масана. Есиркеген звали его. Ему было около семнадцати лет, и учился он в баян-аульской русской школе. Но не из-за знатности племянника вскочила Зейнеп. На четыре года моложе ее Есиркеген. А когда ей уже исполнилось четырнадцать и вот-вот должен был приехать ее нареченный Конур-Кульджа, она выехала ненадолго погостить в аул к родственникам. В то время там гостил и хрупкий красивенький одиннадцатилетний мальчик с большими миндалевидными глазами. Это был Есиркеген, которого родственники по очереди приглашали к себе ночевать. Ничего не было предосудительного и в том, что несовершеннолетнего мальчика укладывали спать вместе с девушками. И вот однажды ночью, когда он гостил у родителей своей матери, его уложили в одну постель с двумя молодыми тетками. Одна из них была невеста на выданье - Зейнеп, а другая - красавица Хадиша, жена султана Атбасарского уезда. Хозяина дома, Кусбека-тюре, ближайшего родственника Масана, не было тогда дома, зато там же ночевали двое молодых людей из тюре. Пожилая хозяйка потому и положила Есиркегена спать в женскую постель, чтобы не случилось недозволенного. И не напрасно. В те простые времена в традициях настоящих джигитов было нарушать девичий сон. Красивый чернобородый гость принялся из своего угла рассказывать сказки мальчику, и тот, пригревшись между теплыми телами женщин, вскоре заснул.
***
Проснулся он оттого, что ему приснилась буря на озере. И действительно, большая русская никелированная кровать раскачивалась, словно лодка. Он вспомнил, что сказала ему старая бабушка, укладывая на ночь: "Смотри, чтобы никто не украл твоих тетушек... Чуть что - кричи!" Он протянул руку к лицу Хадиши и нащупал там жесткую бороду. Мальчик, который многое уже понимал, ревновал свою красивую родственницу. Он хотел уже громко крикнуть, но вдруг почувствовал, как лежащая по другую сторону Зейнеп пытается через себя переложить его к стене. Почувствовав, что он проснулся, она вдруг стиснула его жаркими руками. "Давай делать, как они!" - шепнула она, и вдруг его охватило неведомое. Он беспрекословно подчинялся всему, что она с ним делала... Наутро, стесняясь теток, мальчик убежал от них спозаранку и до самого отъезда не заходил больше к ним. И вот сейчас он приехал навестить свою двоюродную тетку Зейнеп в ее ауле... Сколько же ему сейчас лет?.. Ну да, семнадцать... Зейнеп быстро оделась, сама прибрала постель. - Ассалаумагалейкум!.. Вошел Есиркеген со сложенной вдвое плетью в руке. Он давно уже был не мальчик. Об этом лучше всего говорили довольно густой пушок над верхней губой, вытянувшиеся отвердевшие скулы, ширина плеч. Несмотря на то что Есиркеген учился с русскими, одет он был по богатой аульской моде. На голове красиво сидела голубая бархатная шапка, отороченная серым каракулем. С голубым плюшевым воротником был и короткий сюртучок из белой верблюжьей шерсти. Широкие штаны из голубого бархата свободно падали на черные блестящие хромовые сапоги с высокими, в три пальца, каблуками... Зейнеп одним взглядом охватила его всего, с ног до головы... Да, такой парень вполне может вызывать любопытство у девушек. Она пошла к нему с широко раскрытыми объятиями, и щеки Есиркегена чуть не сгорели он жарких тетиных поцелуев. Он почуствовал теплоту ее тела, вспомнил происшедшее с ним шесть лет назад и почти силой освободился из ее объятий. - Ну, как живет ваш аул? Как отец с матерью - живы, здоровы? Зейнеп сияла от радости. - Здоровы... Все хорошо... - Да ты посмотри, какой джигит вырос! - Она, видимо, поняла, что он вспомнил ту ночь, и звонко рассмеялась. - Говорили, что ты в городе учишься. Уж городские девушки, наверно, научили тебя кой-чему!.. Есиркегену не понравилось, что она говорит с ним в шутливом тоне, но ответил учтиво: - Учиться там приходится у учителей, а не у девушек. - Ну уж, не скромничай. У городских все так устроено, как и у нас...

***
Быстро закололи барана, поставили самовар. Пили настоянный на вяленом приреберном жире казы кумыс. На обед были приглашены два аксакала. Поговорив о делах в мире и пожелав хорошего здоровья жене ага-султана и ее племяннику, они ушли... Зейнеп уже подробно принялась расспрашивать его о городской жизни. Как бы между прочим интересовалась она, на городской или аульной собирается он жениться, а потом прямо спросила, отведывал ли он городских женщин. Она так заманчиво смеялась, что Есиркеген не знал, куда девать глаза. Он краснел, каждый раз надувал губы, отвечал невпопад. Хоть и было ему почти семнадцать, но душой он был чист, как весенний нераспустившийся бутон. А Зейнеп... Чем больше удивления было в прозрачно-чистых глазах юноши, тем более двусмысленными становились ее шутки. Она лежала на постели, животом подмяв под себя подушку и беспрерывно смотрела на него. То и дело взбрыкивала она ножками, и шелковая ткань сползала, обнажая полные белые икры. Маленькой ручкой она игриво трепала его волосы. Пухлые пальчики ее подрагивали... Никто в ауле не воспринимал как грех их долгое пребывание вместе. И бедный юноша, у которого уже были совсем другие, более высокие понятия об отношениях между мужчиной и женщиной, не знал, куда ему деваться. Он приехал сюда по настоянию деда Масан-бия, чтобы передать поклон родственнице, и совсем забыл про ту ночь. Когда солнце склонилось к закату, Есиркеген собрался было уезжать, но Зейнеп не отпустила его. - Куда же ты торопишься, словно дома молодая жена заждалась? Переночуй, отдохни как следует... Она так умоляла его, что он вынужден был остаться. Вечером Есиркеген навестил своих товарищей, которые, как и он, гостили на каникулах у родных. Они сказали, что поедут только утром, и ему волей-неволей пришлось вернуться в тетину юрту. Роскошный ужин устроила Зейнеп для Есиркегена, позвала двух его соучеников и некоторых аксакалов. Они хорошо поговорили и далеко заполночь разошлись по своим юртам. Зейнеп сама постелила Есиркегену перину на почетном месте, укрыла его красным шелковым одеялом на козьем пуху, потом, потушив восьмилинейную керосиновую лампу, ушла за спинку кровати и принялась там раздеваться. Медленно раздевалась она, и все клокотало у нее в груди от бессильного гнева. Повернувшись в противоположную сторону, юноша сделал вид, что крепко заснул. Не было для нее страшнее муки. При всей своей настойчивости, она все же не решалась открыто позвать его к себе или лечь с ним рядом. Недосягаемой звездой в небе был для нее сейчас этот лежащий в трех шагах молодой мужчина, и ей казалось, что она умрет, если не достанет эту звезду.
***
С боку на бок переворачивалась Зейнеп на своей огромной никелированной кровати, раздавался призывный серебряный звон, который еще больше распалял ее. Да и ночь выдалась какая-то невыносимо душная, и ей казалось, что все ее истомившееся тело поджаривают на медленном огне. Неужели этот щенок не мужчина? Здесь рядом, ждет его такое наслаждение, а он спит себе! Что же может сдерживать его? Она сначала хотела встать и выгнать его из дому, потом готова была броситься на колени и умолять его о пощаде. А он спал и сладко посапывал во сне... Нет, это уже задевало ее женскую честь! Неужели она такая некрасивая, что молодые джигиты уже спят с ней в одной юрте и не хотят коснуться ее!.. - Ну погоди!.. - прошептала она и, накинув халат, вышла на улицу. Притворявшийся до сих пор спящим Есиркеген повернулся к двери и с любопытством посмотрел ей вслед. Он уже чуть было действительно не заснул, но тем временем вернулась Зейнеп в сопровождении рабыни, которая несла большой медный таз для купания. Родственница скользнула взглядом по крепко зажмурившему глаза юноше и удовлетворенно усмехнулась про себя. - Погоди, дорогой! - еще раз прошептала она. Есиркеген сквозь сомкнутые веки удивленно наблюдал за приготовлениями. Рабыня поставила таз посередине юрты - на то место, где разжигают огонь. Потом она принесла со двора медный чайник и ведро горячей воды. Зейнеп спокойно сбросила с себя роскошный халат и осталась совсем голой... - Ничего, он спит! - сказала она рабыне и принялась мыться. Тело ее светилось в лунном свете, лившемся в юрту через открытый тундук. Рабыня лила на нее воду, и она мыла себя, придерживая рукой тяжелые груди. Длинные черные косы вились между ними, теряясь где-то в полутьме бедер. Запах душистого городского мыла распространялся от нее... Есиркеген застонал. Она удовлетворенно повела полными белыми плечами и велела рабыне унести все на улицу. Затем заперла дверь на крючок, встала на то же место посредине юрты и начала долго и тщательно обтирать нагое тело большим ворсистым полотенцем. Есиркеген сходил с ума на своей перине. Он было уже приподнялся, чтобы идти к ней, как вдруг послышался приближающийся топот коней. Залаяли, зарычали аульные собаки, громкие мужские голоса раздались в ночи. Слышно было, как неизвестные всадники подъехали к самой юрте, стали слезать с лошадей. - Эй, ты дома, несносная баба? Это был Конур-Кульджа. Зейнеп живо юркнула на свою кровать и откликнулась уже оттуда: - Дома, конечно... - голос у нее был на удивление сонным. - Где же мне еще быть в такой час?.. А ты не мог выбрать другого времени для приезда! Она прошлепала к двери, открыла ее. Конур-Кульджа ввалился, заняв сразу половину юрты. - Люди гибнут... Весь Есиль окрашен кровью, а ты спишь здесь, не ведая забот. Сон словно бы соскочил с Зейнеп. - Что случилось? Конур-Кульджа не удостоил ее ответом. Только когда снял он свой украшенный позументами мундир подполковника, заметил ага-султан скорчившегося на своей постели Есиркегена. - Что это еще за косматый черт тут у тебя? - грозно прохрипел он жене. - Мой племянник из аула Масан-бия... - Что-то не убывает у тебя племянников в отсутствие мужа! - проворчал, успокаиваясь, Конур-Кульджа. - Уж не сын ли это сестры Жамантая, что учится в городе? - Он самый, Есиркеген... - Ага, в таком случае спи, джигит. Утром поговорим. - Он уселся на скрипнувшую кровать, вытянул ногу в хромовом сапоге: - Жена, стащи-ка сапоги! Зейнеп выкрутила фитиль у лампы, стянула с него сапоги, отнесла их поодаль и тут только заметила, что на муже лица нет. - Что с тобой? - В голосе ее слышалось участие. - В чем дело? Почему ты не рассказываешь мне? Конур-Кульджа зарычал, как пес на цепи: - Тебе-то что за дело до всего этого! Не бойся, то, что всегда необходимо тебе, я привез в целости и сохранности. Хоть это, слава Богу!.. Лучше подай-ка мне кумысу, если есть у тебя... Зейнеп налила в большую пиалу кумысу, подала ее сидящему в одной рубахе Конур-Кульдже: - Сходи на улицу и узнай, как там устроились мои люди! Она вышла и вскоре вернулась: - Кроме охранников по краям аула, никого больше не видно... - Хорошо, что не потревожили людей. Пусть кажется, что нас здесь нет... Ладно, иди сюда! Он грубо дернул ее к себе и навалился, не обращая никакого внимания на лежащего в трех шагах Есиркегена. Она была довольна и даже не представляла, что муж приехал сюда, едва избежав смерти... Проснувшись утром, люди услышали о взятии сарбазами Кенесары Акмолинской крепости. Немало людей тайно радовались этому. На первый взгляд казалось, что разрушительный ураган войны миновал этот оказавшийся в стороне аул, но тревога чувствовалась во всем.

***
За утренним чаем Конур-Кульджа строго посмотрел на молодую жену: - Ладно, хватит плакать из-за этой крепости. Понадобятся белому царю крепости - еще настроит. Кара-Иван сейчас на пути в Омск. Пусть занимается этим с генералом Талызиным. А у меня и своих дел по горло... - Да, нужно думать о своих делах... Она вытерла обильно текущие по лицу слезы и снова засияла. Взгляд агасултана задержался на Есиркегене: - Ты по-русски хорошо умеешь? - Умею... - Мой писарь погиб в Акмолинске. Пока не найду нужного человека, оставайся здесь. Зейнеп не удержалась: - Ведь он отстанет от учебы. Пригласи лучше для этого старшего мальчика... Под старшим мальчиком она подразумевала Жанадила. - Погубила младшего мальчика, а теперь хочешь и старшего, - проворчал Конур-Кульджа. - Довольно, не влезай в разговор мужчин. Выберешь соседей по совету жены - обязательно угодишь в руки врагов. А Жанадил никуда не денется, найдется и ему работа... - Хорошо, я останусь, - согласился Есиркеген. - В таком случае прочти и переведи мне эту бумагу. Она давно уже поступила, но из-за этого кровопийцы Кенесары я так и не ознакомился с ней... Вслух прочитай, а то у меня болят почему-то глаза... Это был ответ генерала Талызина на письмо Конур-Кульджи, в котором агасултан просил возместить ему потерю скота, угнанного джигитами Кенесары. Генерал объяснял ему создавшееся положение, пообещал в самое ближайшее время принять соответствующие меры в отношении Кенесары, а по поводу возмещения ущерба приписал всего лишь несколько слов. Он рекомендовал сделать это за счет дополнительного налога. "Разрешаю восполнить убыток за счет вверенных вам киргизов..." Есиркеген прочитал это и в ожидании посмотрел на Конур-Кульджу. Конур-Кульджа помрачнел... Если столько генералов с блестящими медными пуговицами не могут обуздать одного Кенесары, то зачем тогда так много требуют от него! Легче всего предложить ввести дополнительные налоги, а вот как осуществить это? Нынче, когда в Кокчетавском и Каркаралинском уездах стали собирать ясак по уложению тысяча восемьсот двадцать второго года - по одной голове скота от каждой сотни, - то сколько аулов сразу переметнулось к Кенесары. Скот всегда был для казаха дороже жизни, потому что нет у него другого богатства.
***
"Да, попробуй вернуть сейчас семнадцать тысяч чистопородных лошадей. Люди обнищали за зиму и все чаще посматривают в сторону степи: не видать ли джигитов Кенесары. Правда, казахов Кара-Откеля благодаря мне освободили от налогов до сорокового года, а за добро следует платить добром. И если они сами не догадаются об этом, придется напомнить. Почему Кенесары мог отобрать у меня лошадей, а я должен церемониться с какой-то чернью? Отберу, вместе с кровавым мясом вырву, если будут сопротивляться. Судьба всех их в моих руках, и пусть знают это. А потом, разве я не знаю их настроения? В душе каждый из них - мятежник. Вот пусть и пеняют на своего Кенесары за дополнительный налог! Пока что нужно съездить в Омск и поговорить с глазу на глаз с самим генерал-губернатором Горчаковым. Он, конечно, сразу примет меня. Даже простого черного казаха Боштая Турсынбаева принял князь, когда тот передал ему, что баянаульские жители хотят переметнуться к Кенесары. И большой отряд направил туда. Горчаков должен пойти мне навстречу, а надеяться на одного Талызина нельзя..." После чая Конур-Кульджа остался наедине с Есиркегеном и распределил дополнительный налог в семнадцать тысяч лошадей в свою пользу на девять из восемнадцати волостей Акмолинского округа. Это были волости, не вовлеченные пока в мятеж Кенесары. Семь волостей должны были дать каждая по тысяче лошадей, а частично поддерживавшие Кенесары Атбасарская и Кургальджинская волости - по полторы тысячи. В приказе по волостям, тут же написанном Есиркегеном, особо указывалось, что принимать в счет этого чрезвычайного налога следует лишь высокопородных и молодых лошадей. Разослав приказ по волостям, Конур-Кульджа принялся готовиться к поездке в Омск. Вскоре приехал Жанадил, который был послан переселить аулы старших жен ага-султана - Кайнисы и Аккагаз - на нижнее течение Есиля. Кроме того, КонурКульджа срочно вызвал к себе ага-султанов: Каркаралинского округа - Жамантая Тауке-улы, Кокчетавского округа - Зильгару Каратока-улы и Аманкарагайского округа - Чингиса Вали-улы. Он хотел, чтобы все эти влиятельные люди сообща потребовали у генерал-губернатора быстрых и решительных действий против Кенесары. Только войска и пушки могли повлиять теперь на ход событий... Если же в Омске снова начнут медлить, ага-султан решил начать прямые переговоры с Кенесары. Это, конечно, трудно, но вполне возможно. Вечная вражда все равно останется между ними, но мир был бы сейчас выгоден обоим. Кенесары в своих целях хочет объединить казахов, и, если преклонить перед ним голову, он вынужден будет считаться с этим...

***
"Мужи не помирятся, пока не поссорятся. Дай твою руку, тюре, и я буду верно служить твоим предначертаниям!.." Так он скажет, придя к Кенесары со своими туленгутами. А когда появится удобный случай, то вблизи его легче использовать. Той же самой рукой стиснет он горло врага... О всемогущий Аллах, дай ему только дожить до этого светлого дня!
***
Однако соседние ага-султаны задерживались. От одного за другим приходили письма: в округах смута и стало опасно выезжать из охраняемых солдатами приказов. К просьбе же его о присылке войск они единодушно присоединились. И еще советовали использовать наступающую зиму для борьбы с мятежниками. Зимой действия конных масс ограничены, к тому же Кенесары наверняка распустит на зиму по домам своих сарбазов и останется с тремя-четырьмя сотнями телохранителей и батыров... Только получив эти ответы, понял Конур-Кульджа, насколько опасным стал Кенесары, но не испугался, а разъярился... Трусы они, трусы! Но это их не спасет. Насколько он знает Кенесары, тот прикончит их по очереди, каждого в собственной берлоге... Есиркеген, выполняя все распоряжения ага-султана, внимательно приглядывался к нему. Рассказы о подвигах батыров Кенесары, обрастая легендарными подробностями, передавались из уст в уста, и он не мог пройти равнодушно мимо них. Молодые джигиты давно уже бредили этими подвигами, и многие из них готовы были устремится в войско мятежного султана. На Есиркегена к тому же влиял его дед Масан, в определенной степени симпатизировавший Кенесары. Да и сам Жамантай в последнее время не проявлял себя прямым врагом Кенесары, а предпочитал отмалчиваться. Люди же вокруг, особенно сверстники Есиркегена, открыто хвалили мятежников. Когда Конур-Кульджа предрек, что Кенесары передушит врагов каждого в своей берлоге, Есиркеген невольно нахмурился. Заметивший это ага-султан с удивлением воззрился на него. Мог ли он знать, что именно из русских школ, в одной из которых учился племянник его младшей жены, и выйдут в будущем как раз самые опасные люди - революционеры, а Есиркеген будет одним из них... Десять джигитов сопровождали ага-султана в Омск. Хотели выехать до полудня при хорошей погоде, но подул холодный ветер из Сары-Арки, и небо стало заволакивать тяжелыми тучами. К Конур-Кульдже вошел телохранитель: - Ага-султан, к вам какой-то человек! - А откуда он? - Отказывается назваться и желает говорить только с вами... - Впусти, но оружие отбери!
***
С тех пор как убили Чингиса, он стал бояться незнакомых посетителей. Кенесары мог подослать к нему убийцу в любой момент, и теперь каждого, входящего к ага-султану, обыскивали. Конур-Кульджа ожидающе смотрел на дверь. Вошел бледный худощавый джигит с синими глазами. Есиркеген вздрогнул от неприятного холодного взгляда вошедшего. - Ассалаумагалейкум! - склонился тот в поклоне. - Уагалейкумассалям... Говори, зачем пришел! Это и был Самен, тайный человек Ожара... Конур-Кульджа понял это, мельком взглянув на пояс джигита. Нож и чакча висели у него слева, а не справа, как обычно. Есиркеген перехватил взгляд ага-султана и удивился. - А где же сам хозяин? - спросил Конур-Кульджа. - Сам он в отряде Байтабына и не мог приехать даже на день... Джигит не стал продолжать и показал глазами на Есиркегена. Но Конур-Кульджа разрешающе махнул рукой: - Говори, это свой человек, родственник... - Важное сообщение! - Джигит явно был взволнован. - Кенесары послал против вас два сильных отряда во главе с Агибаем и Байтабыном. Отряд Агибая уже в ущелье Каражар и завтра выступает на Каркаралы. Они хотят угнать табуны ага-султана Жамантая. Кенесары зол на него за то, что колеблется... - А куда идет отряд Байтабына? - Я в отряде Агибая... Отряд Байтабына идет позади и будет к рассвету здесь. Кенесары послал его за вашими оставшимися лошадьми. Конур-Кульджа побагровел. - Сколько же их? - Человек по сорок в каждом отряде. - И всего столько-то! - грозно нахмурился ага-султан. - Совсем обнаглел этот разбойник. Нет, пора показать им, что со мною шутки плохи... Говоришь, они в ущелье Каражар? - Да, завтра мы идем на Каркаралы, а они - сюда. Немного времени выделяется для отдыха... Конур-Кульджа кликнул рассыльного и велел вызвать начальника туленгутов Асылгерея. - Они знают, где пасутся мои лошади? - снова обратился он к Самену. - Знают все... Мне тот сказал, кто послал. Есиркеген теперь все понял. Значит, в стане Кенесары есть глаза и уши агасултана. Но что это за люди, он не решался спросить. - Где думает Байтабын отыскать моих лошадей? - спросил Конур-Кульджа, все еще не веривший, что мятежники смогли разгадать его хитрость. - На Есиле, где поворот к Иртышу. Конур-Кульджа грязно выругался. - Как все же узнали они про это? - Тот человек сам не мог вырваться из отряда. У меня к вам есть еще одно дело. - Можешь говорить! - еще раз разрешил Конур-Кульджа. - Где-то здесь скрывается в камышах некий Абдувахит, Кенесары велел ему принести вашу голову... Ага-султан подскочил от испуга: - Какой Абдувахит? - Ваш бывший туленгут. - Самен оскаблился. - У него дочь по имени Кумис... Земля слухом полнится. Есиркеген уже слышал краем уха историю насилия над Кумис. К тому же еще в прошлом году,отправляясь на учебу и проезжая владения Конур-Кульджи, он обратил внимание на красивую дочку туленгута. Есиркеген даже попросил у нее напиться кумысу и долго не хотел уезжать от их юрты. Когда донеслась до него весть об этом насилии, он почувствовал себя так, словно надругались над его сестрой. И вот теперь приходится сидеть рядом с этим насильником и выполнять вдобавок все его приказания!.. Дорого дал бы юноша, чтобы бросить в лицо ага-султану все, что он думает о нем... Вошел начальник туленгутов ага-султана, высокий черноусый Асылгерей. КонурКульджа подробно пересказал все услышанное от Самена и приказал немедленно выступать в ущелье Каражар. - Самое главное - не пропустить Агибая в сторону Каркаралы и захватить его врасплох на месте! - Ага-султан опустил волосатый кулак на ковер. - А о нашей помощи расскажет Жамантаю вот этот юный джигит, Есиркеген. Есиркеген молча кивнул. - Расскажешь ему все, что слышал. - Конур-Кульджа теперь обращался прямо к Есиркегену. - Пусть знает, кто враги его, а кто друзья. И предупреди: если Кенесары взялся за него, то уж не остановится. - Он снова повернулся к Асылгерею: - Засядь с сарбазами на пути к табунам. Окружи отряд Байтабына, и чтобы ни один не ушел живым! Пока я возвращусь, разыщи и посади на цепь Абдувахита. Наказывать буду сам! - Может быть, отложите на время поездку в Омск, мой султан... - В голосе начальника слышалась неуверенность. - Под вашим водительством мы бы скорее справились с ними... - Если вы не рискуете сразиться с какой-то полусотней разбойников, то зачем тогда оружие носите! - возмутился КонурКульджа, но было хорошо видно, что он до смерти напуган известием о прятавшемся в тугаях Абдувахите. Препоручив все важные дела Асылгерею, Конур-Кульджа, несмотря на непогоду, в тот же день отправился в Омск. По дороге он дважды в день менял лошадей у таких же, как он сам, богатых соседей и на четвертое утро был уже на месте. Часто бывал Конур-Кульджа в этом городе, не раз встречался здесь с именитыми царскими сановниками. Два таких случая были особенно ему приятны. Первый произошел в 1829 году, или в год коровы по-казахски, когда праздновали сорокалетие Омской школы военных толмачей. Сам Сперанский, автор положения о сибирских киргизах, присутствовал на торжестве. Первое офицерское звание штабс-капитана присвоено тогда было КонурКульдже. Теперь он подполковник... Второе, что запомнилось ему, было открытие Омского кадетского корпуса в позапрошлом году. Огромное четырехэтажное здание все сияло огнями. Князь Горчаков выделил Конур-Кульджу из всех ага-султанов, дважды прошелся с ним под руку через весь ярко освещенный зал. Другие ага-султаны чуть не лопались от зависти. Статные, безупречно одетые офицеры кружили в вальсе своих дам. Князь перевел взгляд на группу одетых в одинаковую форму казахских юношей - сыновей всех этих приглашенных биев и султанов. - Через двадцать пять лет они будут такими же блестящими офицерами! - сказал он. - Все киргизы станут другими... Конур-Кульджа, хоть и соглашался всегда с начальством, на этот раз не мог скрыть своего сомнения: - А если казахи не захотят? Князь посмотрел на него жестким взглядом: - Что значит не захотят, мой дорогой? - Вы - человек просвещенный и понимаете пользу своего народа. Цивилизацию чаще всего приходится вбивать палками, как делал на Руси великий Петр... Конур-Кульдже понравился ясный и прямой ответ князя Горчакова. Ему растолковали, что такое цивилизация, и акмолинский ага-султан подумал, что с малых лет служит ей. Во всяком случае, при этой самой цивилизации удобней всего будет ему, Конур-Кульдже. Не надо только быть дураком и ссориться с начальством. А чернь и следует держать в черном теле. Он это хорошо понимал... Сейчас, подъезжая к Омску, Конур-Кульджа вспомнил старую легенду о Чингисхане. Будто спросил тот однажды у своих приближенных, какое самое высшее наслаждение для человека. "Охота за лисой с беркутом на руке!" - ответил один батыр. "Обнять свою возлюбленную!" - сказал другой. "Править народом с золотого престола!" - решил третий. "Все вы ошибаетесь, - сказал "Потрясатель вселенной". - Самое высокое наслаждение для человека - победить своего врага, отобрать у него все, повести на поводу, как собаку, и на его глазах насладиться его женой и дочерьми!" Что же, правду сказал великий предок. Но готов ли он, Конур-Кульджа, умереть сразу после того, как наступит на голову Кенесары и подомнет под себя его старшую жену Кунимжан? Ту самую, что отобрал у него Кенесары...

***
Въехав в город по хорошо укатанной, с деревьями по обе стороны дороге, Конур-Кульджа задержался на несколько минут, чтобы подумать, где остановиться. На большой площади перед ним стояла мечеть омских мусульман с двумя минаретами. Недалеко от нее высился громадный дом из красного кирпича, в котором жил ахон Мухаммед-Шариф Габдрахман-оглы. Слева, как раз напротив, стояла увенчанная позолоченными крестами церковь. А за ней уже высился прекрасный двухэтажный белый дворец генерал-губернатора. Особо выделялся мезонин с окнами на все четыре стороны под голубой, похожей на девичью тюбетейку крышей. Это был рабочий кабинет князя Горчакова... Конур-Кульджа решил остановиться у ахона. Мухаммед-Шариф принял его с раскрытыми объятиями. Ага-султан узнал от него, что генерал Талызин болен, и обрадовался этому. Теперь можно будет с полным правом просить спешной аудиенции у самого князя. На следующий день князь Горчаков сам пригласил ага-султана Конур-Кульджу Кудаймендина на прием. Считавший себя частично ответственным за сдачу Акмолинской крепости, Конур-Кульджа почувствовал вдруг нерешительность и попросил ахона пойти с ним. Но генерал-губернатор принял лишь его одного... Высокий молодцеватый офицер для особых поручений сделал ему знак рукой, и Конур-Кульджа опасливо прошел в громадную, обитую черной кожей дверь. Этот кабинет давно был ему знаком. Просторный высокий зал с мягкими стульями у стен, в глубине - массивный, крытый толстым зеленым сукном стол. Над креслом с длинной резной спинкой - огромный, до самого потолка, портрет его императорского величества самодержца Николая I во весь рост. А на плечах у царя полковничьи эполеты, почти такие же, как на мундире ага-султана. На столе стоял горбатый бронзовый беркут с распростертыми крыльями, в когтях его маленькая чернильница. А за столом человек, похожий на этого хищного беркута, - хозяин над жизнью и смертью подвластных ему людей, генерал-губернатор Западной Сибири князь Горчаков. Волосы подстрижены ежиком, на бледно-матовом лице топорщатся жесткие рыжие усы, взгляд не знает колебаний. Сам он стоял и гостю не предложил сесть. - Подполковник Кудаймендин!.. - Голос у князя был ровен и немного глуховат. - Я пригласил вас, как только узнал, что вы явились в Омск. Нам хорошо известны подробности смуты в киргизских степях. Войсковой старшина Карбышев доложил уже мне о том, как вы проворонили Акмолинскую крепость. Вас вместе с ним положено судить за неисполнение присяги, но на этот раз мы вас прощаем... Так-то! Теперь говори, с чем приехал и чего ты хочешь от нас. Только поживей, без всяких церемоний. У князя действительно не было времени. Большой любитель собак, он выписал нынешним летом великолепную сукусеттера из Англии. Сейчас она заболела, и князь вызвал лучшего ветеринара из Томска. Тот как раз приехал, а князю хотелось, чтобы он при нем осмотрел собаку. Всего этого ага-султан Конур-Кульджа Кудаймендин не знал и поэтому растерялся. Больше всего он боялся, что генерал-губернатор уйдет, так и не выслушав его. - Ваше высокопревосходительство! - буквально взмолился Конур-Кульджа, решив сказать лишь самое главное из всего приготовленного. - Смутьян и разбойник Кенесары с каждым днем набирает силу. Если мы не уничтожим его нынче зимой, то следующим летом его уже не одолеть!.. Князь Горчаков посмотрел на него в упор: - Ты так думаешь? - Есть опасность, что к нему присоединятся многочисленные кипчаки, кочующие по Тургаю, а также роды Младшего жуза с берегов Иргиза, Илека и Эмбы. Если так будет продолжаться, то как бы он и вправду не собрал всю степь под свою единую руку! - Глупый народ твои киргизы! - Усы генерал-губернатора дернулись кверху. - Бунтовать против его императорского величества! Да разве не ясно, что каким-то там Кенесары, будь у них хоть вдесятеро больше сил, не справиться с регулярными войсками. Сейчас не времена Аблая. - Совершенно верно, ваше высокопревосходительство! - успел вставить КонурКульджа. - Умные люди и не помышляют об этом. Только Кенесары в угоду собственным целям. - Этот твой Кенесары осмеливается писать мне, как равному. Предлагает переговоры и верную службу за признание киргизской самостоятельности. Так у нас не империя будет, а черт знает что! Почему я и не отвечал на его сумасбродные послания. - Разбойник он, ваше превосходительство! Последний скот у верных слуг его императорского величества угоняет, сиротами оставляет... Князь не обратил внимания на слова Конур-Кульджи и продолжал развивать свою мысль: - Да и что зазорного в этом подчинении? За великое счастье почитать надо. Я, например, князь, а радость нахожу в служении престолу. И каждый, кто предан... Нет, киргизы неблагодарны. Я лично докладывал его величеству: "Самый лучший метод установления отношений с киргизами - держать их в постоянном страхе". Эту мысль поддерживает и военный министр - князь Чернышев. В бараний рог следует согнуть, ежели кто не понимает предначертаний... Для собственной же их пользы! - Разве мы не придерживаемся того же мнения, ваше высокопревосходительство! - Конур-Кульджа украдкой стер пот со лба. - Мы умоляем вас поскорее выслать войска и примерно наказать мятежников. С нашей стороны все возможное... - Сейчас вырабатывается план уничтожения банд Кенесары и умиротворения киргизской степи. Ты примешь участие... - Князь Горчаков вспомнил о приехавшем ветеринаре и заторопился. - Остальное все разрешишь с начальником области Талызиным. Как переболеет его превосходительство... Конур-Кульджа ушел от генерал-губернатора вконец растерянным. Но, повидавшись с выздоровевшим генералом Талызиным, приободрился. Хоть дана ему была для личной охраны только сотня солдат, зато он узнал, что к началу следующего лета готовится большой военный поход против Кенесары. А зимой, как известно, Кенесары не сможет предпринять чего-нибудь серьезного. От небольших отрядов можно будет отбиться и собственными силами.

***
Но по приближении к своему аулу ага-султан узнал, что мятежные отряды Агибая и Байтабына угнали всех оставшихся у него лошадей. Конур-Кульджа был теперь беден, как последний туленгут... Вот как это произошло. Когда Конур-Кульджа выехал в Омск, Есиркеген по его поручению направился к своему родственнику Жамантаю. У юноши не выходило из головы, что он увидел и услышал в доме ага-султана. Он вспомнил, что говорили соученики в школе. "На нашем джайляу начали крепость строить, - значит, аул уйдет дальше к пескам". Некоторые открыто утверждали, что надо противиться этому. А тут все больше стало появляться в городе странных русских, ссыльных, "врагов престола и отечества", как называли их некоторые учителя, запрещавшие даже разговаривать с ними. Эти странные люди говорили о царской колониальной политике, о разбое и грабежах, творимых чиновниками, о праве народа на волю. Были и учителя, которые сочувствовали им... Есиркеген немало слышал и о батыре Агибае из рода шубыртпалы. Ведь он сам был из этого рода и гордился Агибаем, о котором ходили легенды в степи. А сейчас над батыром нависла смертельная опасность, и юноша ломал голову, как помочь ему. Когда он с друзьями выехал из теткиного аула, дорогу им перескочил заяц. Юные джигиты, как водится, погнались за ним. Конь Есиркегена был получше других и вынес его далеко вперед. Заяц в конце концов скрылся в густых тугаях над Есилем, а юноша едва не наехал на спящего в камышах человека. Это был Абдувахит, о котором предупреждали ага-султана. Абдувахит вскочил и замахнулся дубиной, но юноша предупредил, что он не враг. Да и бывший туленгут смутно вспомнил мальчика, пившего когда-то кумыс в его юрте. - Ты, кажется, потомок Масан-бия... Это неплохой человек.
***
А отломившийся кусочек золота не теряет свойства всего слитка... - Да, я не враг! - с жаром повторил Есиркеген. Нельзя было терять времени, и он тут же рассказал все, что слышал в юрте ага-султана. Абдувахит сейчас же вскочил на пасшегося неподалеку коня и рванулся из тугаев. - Не забудьте передать, что в отряде Байтабына имеется какой-то человек, преданный Конур-Кульдже! - крикнул вслед ему Есиркеген. - И сами будьте осторожны. О вас знают и ищут, чтобы убить!.. Прискакавший в ущелье Каражар Абдувахит успел предупредить батыра Агибая о ловушке, и тот увел свой отряд. Соединившись с отрядом Байтабына, они неожиданно напали на туленгутов, охранявших ага-султанских лошадей, и туленгуты бежали. Всех лошадей мятежники угнали с собой. Джигиты Асылгерея бросились в погоню и настигли их. Но те ждали нападения и дали отпор. Даже сам вид Агибая на боевом коне Акылаке и Байтабына на Серкесане внушал такой страх, что агасултанские нукеры сразу же повернули назад. Среди мятежных сарбазов было лишь несколько раненых, в том числе Ожар. Его конь подвернул ногу, попав в звериную нору. Нукеры чуть было не захватили его, но он отбился. Все видели это. Не видели только, как он успел перебросить одному из людей Конур-Кульджи кисет с очередным донесением. Больше всего жалел батыр Агибай, что не пришлось ему на этот раз расквитаться с ага-султаном Жамантаем, к которому с голодных детских лет питал жгучую ненависть. На Каркаралы сейчас невозможно было нападать с малыми силами. Пришлось ему возвращаться с отрядом Байтабына. А Конур-Кульджа даже заплакал, узнав о потере всех лошадей. Долго ли можно держаться на должности ага-султана без богатства? На одних чиновников сколько должно уходить! А слава, уважение, страх врагов - все создается богатством!.. Одно лишь утешало его, что в схватке погиб Абдувахит, его бывший туленгут, из-за которого он ночей не спал...
IV
Разгромив Акмолинскую, Актаускую и Орскую крепости, Кенесары почувствовал удовлетворение. К радости его прибавилось и то, что Байтабын с Агибаем пригнали последние три тысячи лошадей его заклятого врага Конур-Кульджи. А его воинственная сестра Бопай сожгла имение Айганым, вдовы Вали-хана, унеся оттуда все, вплоть до старых кошм. Взятие Акмолинской и Атырауской крепостей, другие победы сразу повлияли на те аулы Кара-Откельского, Каркаралинского, Кокчетавского и Баян-Аульского округов, которые не сразу примкнули к Кенесары. Теперь они один за другим стали переходить на его сторону. Особенно хорошие вести пришли из Младшего жуза. Оттуда вернулся Таймас, который со своим отрядом два месяца действовал на берегах Илека, Эмбы, Иргиза и Жема. Он привез весть о том, что многие аулы родов тама, табын, шомекей, торткара объединились вокруг Жоламанбатыра и готовы оказать помощь Кенесары. То же передавали и кипчаки с берегов Тургая, которыми руководят батыры Иман и Жауке. Они лишь просили перенести ставку к Тургаю, где легче было бы воссоединить Средний и Младший жузы для борьбы против белого царя. День и ночь думал Кенесары, что ему делать дальше. Он снова ходил по ковру в своей белой юрте, и никто не решался зайти к нему... Да, если бы можно было перетянуть на свою сторону сырдарьинских казахов, которые разрозненно сопротивляются Коканду. И еще адаевцев с берегов Каспия да могущественных аргынов, находящихся под влиянием Шегебия. Тогда можно было бы всерьез говорить от имени всей степи. И дело, кажется, движется к этому!.. Взгляд Кенесары светлел, морщины разглаживались вокруг рта. Но снова и снова вспоминал он вечные ссоры из-за скота и пастбищ, раздирающие степь. Долго ли можно удержать вместе бывших врагов? Так было и так будет, пока кочуют под этим небом казахи... Видевший каждый день султана Жусуп - Иосиф Гербрут терялся в догадках. Что может так угнетать этого человека, одержавшего только что несколько важных побед? Может быть, свадьба Наурызбая, о которой столько говорили?.. Неделю назад, когда Байтабын был в походе, сыграли свадьбу Наурызбая и Акбокен. Судьей на соревнованиях певцов и конных играх был сам Кенесары. Всем понравилось его судейство, но у султана неожиданно испортилось настроение. Как всегда, он вдруг замкнулся в себе, перестал разговаривать с окружающими, шутить и смеяться. И вот на следующий день после этого произошел тот длинный разговор с Кенесары, о котором Иосиф Гербрут будет помнить всю жизнь... Вечерело. Над аулом стоял шум и гам возвращающихся с пастбищ отар. Откудато издалека неслась печальная и тягучая, словно плач по уходящему солнцу, песня табунщика. Кенесары вышел из своей юрты, держа за руку пятилетнего сына Сыздыка. Восемь сыновей было у него: Жаппар, Тайшык, Ахмет, Омар, Оспан, Аубакир, Сыздык и Жакей. Но предпоследнего - Сыздыка - он выделял из других. На султане был простой белый чекмень из верблюжьей шерсти, на кушаке висел один только кинжал. Сыздык, подвижный рыжеватый мальчишка со светлыми глазами, старался перепрыгивать через колючие кусты. Он был точной копией своего отца... Заметив стоящего у отведенной ему юрты Иосифа Гербрута, Кенесары предложил: - Пойдем с нами, Жусеке. Погуляем немного... Если Батырмурат нес охранную службу в походах, то в ауле султана охранял лишь Кара-Улек. Глухой верзила и сейчас следовал за ним. Посмотрев искоса на него, Иосиф Гербрут пошел рядом с Кенесары. Вдруг он заметил, как побелела рука султана, стискивающая руку ребенка. Иосиф Гербрут снова оглянулся на мерно идущего следом палача и похолодел. Ему на минуту представилось, что ребенка задумали казнить... Но чем могло провиниться перед людьми и Богом это дитя? И все же неспроста идет за ним этот выродок! Все трое остановились на вершине небольшого холма. Внизу темнела мирная лощина. Кенесары поманил пальцем глухого, вынул острый кинжал и, наметив место внизу, знаками показал что его следует закопать острием вверх. Глухой каким-то образом понимал своего господина. Он быстро разрыл ямку и закопал кинжал так, что острие на добрых три пальца торчало из рыхлой земли. Иосиф Гербрут с удивлением наблюдал за всем этим. Кенесары обернулся к стоящему рядом сыну: - Сыздык, ты хочешь стать батыром? Ребенок просиял: - Я буду еще большим батыром, чем сам дядя Наурызбай! - Но, если так, то настоящий батыр ничего не боится... - Кенесары показал на вершину холма. - Тогда ты разбегись оттуда и упади грудью на этот нож. Не испугаешься и жив останешься - станешь батыром! В глазах ребенка промелькнуло что-то похожее на испуг и тут же погасло. Он посмотрел на торчащее из-под земли лезвие: - А этот нож не пронзит мне грудь? - Батыры никогда не спрашивают об этом! Сыздык повернулся и пошел на холм. Иосиф Гербрут отер выступивший пот... О Боже! Неужели бывают отцы с такими каменными сердцами? Разве можно таким образом проверять храбрость пятилетнего малыша? А если произойдет чтонибудь? Нет, ребенок не решится!.. Сыздык шел вверх, не поднимая головы. Кенесары вдруг наклонился, молниеносным движением вырвал из земли кинжал и скрыл его за чекменем. Одновременно он собрал землю в бугорок, словно бы нож был по-прежнему там. Иосиф Гербрут облегченно вздохнул... Конечно, самый лютый зверь не пошлет своего ребенка на верную гибель. Но какое все же страшное испытание для мальчика! Умереть или уронить себя в глазах отца! Не зря говорят здесь, что у тюре волчий характер. Законы зверей, перенесенные на человека - великое божье творение!.. - Хватит, Сыздык... Теперь бегом! Мальчик повернулся и сразу побежал. Он мчался с горы, и было видно, что ему уже не остановиться. Лишь на какой-то миг зажмурил он глаза, подбегая к месту, где был только что зарыт кинжал. Но, словно сердясь на собственное малодушие, ребенок тут же широко раскрыл их и пулей рванулся вперед. Так, с широко раскрытыми глазами, нисколько не сбавляя скорости бега, упал он грудью прямо на бугорок. Не удовлетворившись этим, он несколько раз яростно перевернулся, чтобы доказать, что не боится смерти... Кенесары молча подошел к нему, не скрывая гордости за него. Он не стал целовать или ласкать ребенка, а лишь положил ему руку на голову: - Иди к матери... Сыздык, словно жеребенок, освобожденный от привязи, стремглав бросился в аул. Кара-Улек, по незаметному знаку султана, зашагал следом за ним. На холме остались лишь двое. Иосиф Гербрут не выдержал и, указывая правой рукой в сторону, куда умчался Сыздык, вскричал: - Вы же настоящего волчонка из него вырастите! Султан Кенесары удовлетворенно кивнул. - Но человек - божье творение и не должен расти зверем!.. Кенесары откровенно засмеялся. Его явно забавляло то, что этот чужой, случайно появившийся среди них человек так не понимает степную жизнь. - Чему вы смеетесь? Кенесары вдруг сделался серьезным: - Да, я возлагаю главные свои надежды на Сыздыка. Его место - особое среди моих сыновей, поэтому я должен был проверить его дух. А засмеялся я потому, что твои слова о Сыздыке почти повторяют вещий сон моего деда Аблая, сон, который разгадал знаменитый Бухар-жырау. Правильно, как раз матерым волком и должен стать сын мой Сыздык! Иосиф Гербрут давно уже записывал сказки, поговорки, крылатые слова, которыми так богаты казахи. И хоть знал он обычай касты тюре не распространяться о своей жизни, все же решился попросить султана рассказать об этом старом гадании. К его удивлению, Кенесары сразу согласился. - Это было в ночь накануне того дня, когда лучшие люди трех жузов обмыли моего деда в молоке белых кобылиц, подняли на белой кошме и провозгласили ханом всех казахов. Он увидел тогда чудесный сон и попросил вещего Бухаражырау разгадать его. Вот сон, рассказанный дедом: "Когда верхом на жеребце Жалтынкуйруке прогуливался я по Сары-Арке, дорогу мне перешел лев. Я погнался за ним и вспорол ему брюхо. Но тут из львиного нутра выскочил тигр и бросился убегать. Я догнал тигра и тоже вспорол ему брюхо. А из тигра выскочил матерый волк. Догнав и вспоров брюхо волку, я увидел огненно-рыжую лису. Когда я ее убил, разные мелкие твари поползли из нее: черви, муравьи, раки, лягушки, ящерицы. Миллионы были их, и все они лезли по ногам коня вверх, на меня - под мышки, за шею, в волосы на голове. Я закричал и проснулся от звука собственного голоса..." Кенесары смотрел сейчас куда-то вдаль, как будто видел наяву все, о чем говорил. - Вот как разгадал этот сон вещий Бухар-жырау: "Раз был ты верхом на Жалтынкуйруке, значит, прочно сядешь на ханский престол. А если выскочил перед тобой на дорогу лев, значит, сын у тебя будет такой. От сына этого внук у тебя будет как тигр. Правнуком твоим будет матерый волк. Но времена станут меняться, и придется стать твоему праправнуку хитрым и изворотливым, как лиса. Что может родиться от нее, кроме многочисленной мелкой твари? Измельчает твой род и рассыплется по земле. Так всегда было и так будет..." Теперь Кенесары задумчиво посмотрел на Иосифа Гербрута. - Если львом считать моего отца Касыма-тюре, рожденного от Аблая, то я родился тигром. В таком случае Сыздык и должен стать волком. Так что ты правильно определил его место в жизни... Но тогда правда и то, что после него будет лиса, а от нее множество всякой мелкой твари... Иосиф Гербрут с удивлением смотрел на него. Этот человек, для которого, кажется, не было ничего святого или запретного, искренне и глубоко верил в сны и гадания. А впрочем, предсказание действительно сбывается. Чем не тигр этот человек с мягкой угрожающей походкой и не знающим пощады сердцем? А разве не вырастет волком мальчик при таком воспитании?.. Что касается лисы и последующей твари, то таковы законы природы... - Ладно, отложим разговор о снах... - Кенесары присел на траву. - Садись, Жусуп... Ты из чужой земли и молод, но видел уже многое. Если бы не видел, вряд ли бы тебя сослали сюда, так далеко от дома. Значит, опасен по-настоящему стал для белого царя. - Для него даже собственная гвардия стала опасной, когда думать начала!.. - Да, я слышал об этом... - Кенесары махнул рукой. - Я хочу просить у тебя совета. И если ты верный друг, то скажешь всю правду без утайки... - Клянусь быть искренним с вами! - Нет, клятвы не нужно. Ты ведь тоже пострадал от царя, и я верю тебе. Нам ли обманывать друг друга. А спросить я хотел вот о чем... Ты видишь сейчас достаточно пустить огонь в нашу степь, а пламя само помчится дальше. И остановить его уже ни у кого тогда не станет силы. Как ты думаешь, что получится из этого пожара?.. - Что получится? - переспросил Иосиф Гербрут. - Да!.. - Кенесары возбужденно приподнялся. - Мы ведь тоже станем опытнее, сильнее. Если поднимется целиком Средний жуз, а его поддержат другие жузы... Допустим... объединятся все казахи, смогу ли я тогда заставить белого царя принять мои условия? Не окажется ли все затеянное мной пустой тратой сил? Иосиф Гербрут сразу понял, что неспроста затеял Кенесары этот разговор. Значит, он тоже сомневается в конечной победе! Другой бы вождь после стольких побед вряд ли усомнился бы в грядущем торжестве. Сомнение - удел великих умов. И этот сероглазый, с клинообразной бородой казах стоит многих больших полководцев. Все у него есть для успеха, кроме самого главного... Да, земли у него - непочатый край. Но разве не в этом всегда таилась опасность для малочисленного народа? Надолго ли можно удержать такие безбрежные пространства в сегодняшнем бурно растущем мире? Не один, так другой гигант проглотит их. Но не это главное... "Как же сказать об этом, чтобы не обидеть... Но он ведь сам просил говорить правду. И я скажу, как бы горька и неприятна ни была она для него! На искренность следует отвечать только искренностью!.." - Вы не сможете сломить сейчас белого царя, - сказал тихим голосом Иосиф Гербрут. - Так же, как не смогли этого сделать мы. Как не смогли гвардейцы на Сенатской площади... - Что ты все со своими гвардейцами! - поморщился Кенесары. - Скажи лучше, почему мы не сможем справиться! - В огромную империю выросла уже Россия. У нее много заводов, на которых льют новые пушки, делают ружья, изготавливают боеприпасы. Она начинает догонять самые грозные державы Европы во всем... И, как они, стремится к расширению своих пределов. Это неизбежно, так и повелевает история. Но от этого не легче ни казахам, ни нам - полякам, да и тем крепостным русским крестьянами, руками которых это делается... Иосиф Гербрут посмотрел на Кенесары. Понимает ли этот человек то, что он говорит? Словно угадав его мысли, Кенесары кивнул: - Ты хочешь сказать, что мы не имеем того, что имеет царь? - Да, кочевые казахи просто не могут иметь всего того, что имеет сейчас Россия. К тому же она может выставить только солдат, сколько казахов во всех трех жузах, включая женщин и детей. Российская империя представляет собой единое государство, в то время как кочевники теперь обязательно будут разрознены. Вы это лучше меня знаете. Повторить в девятнадцатом веке вашего знаменитого предка Темучина так же невозможно, как повернуть солнце вспять!.. Вот почему генерал-губернатор не отвечает на ваши письма и высылает в одну кампанию по пятьсот-шестьсот солдат против вас. Вашему восстанию белый царь не придает сейчас большого значения. Он ждет, пока вождь одумается или сам мятеж заглохнет. А нужно ему будет - царь пошлет сразу десять тысяч солдат, и со всем этим будет покончено... - Я знаю это! - резко сказал Кенесары. - Зачем же вы тогда воюете? Глаза Кенесары зло сверкнули. - Тигр - не баран!.. Пусть не скажут предки, что я покорно склонил голову, как сыновья Айшуака, Кудайменде, Жанторе или Вали. Кровь Аблая во мне, и честь для меня дороже жизни! - Будут ли потомки благодарны вам за это? И сколько крови должно пролиться за ваши мечты, которым не дано осуществиться!.. - Неужели ты думаешь, что проклянут меня потомки? - Времена тигров безвозвратно уходят в прошлое. Бухар-жырау правильно разгадал сон вашего деда... - Да, правильно! - ровным голосом сказал Кенесары, изменившись в лице. - Народ времен моего отца Касыма - это львы, со мной сейчас тигры. И надо действовать, пока не сделались казахи муравьями, червями и ящерицами. - Мне кажется, вещий Бухар-жырау не имел в виду народ, мягко возразил Иосиф Гербрут, сам удивляясь собственной смелости. - Закономерно мельчают отдельные знатные фамилии. Я, поляк, хорошо знаю это... А народ, как вода в реке, вечно обновляется... Нет, верно говорят казахи: там, где росла колючка, - колючка и вырастет, а на розовом кусте обязательно зацветут розы! - А что делать, если розы заросли колючкой? - Надо прополоть... - неуверенно ответил Иосиф Гербрут, не зная, куда клонит этот человек с кровавыми жилками в светлых глазах. - Вот я и делаю, чтобы хоть меньше сорняков осталось для будущих роз! Столько зловещей угрозы было в этих словах, что у Иосифа Гербрута мороз пошел по коже. Он понял, что имел в виду Кенесары. Многие непокорные ему аулы испытали уже его гнев... Теперь Кенесары внимательно посмотрел на беглого поляка: - Как же ты представляешь будущее? Как вечное порабощение?.. Или видишь какой-нибудь иной путь?.. - Да, единственный путь к освобождению - это идти вместе с теми же русскими, которые хотят сбросить своего царя. Только так можно будет чего-то добиться. А нападать на отдельные крепости или хитрить с царем, пытаясь его обмануть, - пустое занятие! - Зачем же им сбрасывать своего царя? - задумчиво возразил Кенесары. - Царь есть царь, как у нас хан или у персов шах... - Когда-нибудь не будет ни царей, ни ханов. Тут же Кенесары повернул к нему голову, и Иосиф Гербрут замолчал.

***
- Почему же ты примкнул к нам, если уверен в бесполезности нашей борьбы? - Кенесары не сводил с него глаз. - Неужели тебе не терпится сложить свою голову? - Да, мне не хочется даром отдавать свою жизнь. - Иосиф Гербрут тихо вздохнул. - За моей спиной осталось многое: родина, разбитые мечты, подавленное восстание. Это печальная история моего народа... Конечно же я горячо сочувствовал вам и хотел в пределах своих сил и возможностей помочь вам хотя бы советами. Теперь я окончательно убедился, что все это тщетно... - Разве мы не прислушивались к твоим советам? - Они оказались ненужными. Князь Горчаков или генерал Талызин и знать вас не хотят. Они привыкли к грубому солдафонскому решению таких вопросов, без всяких дипломатий. Когда-нибудь это боком выйдет русскому царизму, но сейчас... А я... Трудные времена надвигаются на казахов. Могу ли я оставить сейчас народ, который полюбил всей душой. Нет, я с вами до конца! Холодными серыми глазами смотрел на него Кенесары. Мог ли Иосиф Гербрут, родившийся совсем под другим небом, познать душу этого человека? А душа эта была соткана из тысяч противоречий. Все в ней было - и высокие, и низкие желания. Но придет время, и доверчивый Иосиф Гербрут увидит, как все больше берут верх в этой душе честолюбие, личная месть, жажда неограниченной власти, необыкновенная жестокость. Султаном из касты тюре был Кенесары, плотью от плоти их... - Лучше быть аргамаком с разорвавшимся от скачки сердцем, чем протащиться по жизни жалкой клячей! - сказал тогда Кенесары. - Нет, я буду драться до последнего вздоха, и пусть рассудят нас потомки, какие бы они там ни были... Иосиф Гербрут склонил голову.
***
Во время этого разговора наедине Иосиф Гербрут понял, что Кенесары решил идти до конца и не остановится ни перед чем. Он посоветовал султану воспользоваться предложением батыров Жоламана и Имана и перекочевать в пойму Тургая и Иргиза. В Омске были раздражены последними успехами Кенесары и могли начать военные действия против него, невзирая на зиму. В Сары-Арке это чувствовали, и многие родовые вожди снова отшатнулись от него. К тому же пронесся слух, что в оренбургских землях волнуются русские крепостные мужики, а это способствовало бы его успеху... Кенесары все дни был в плохом настроении. Особенно ухудшилось оно после разговора с сестрой Бопай. Накануне женитьбы Наурызбая на Акбокен, она снова напала на Аманкарагайский приказ и вернулась оттуда с большой добычей. - Ох, тюре, напрасно вы способствовали их свадьбе! - сказала Бопай со вздохом брату. - Почему? - удивленно спросил Кенесары. - Да потому, что Акбокен - с детства нареченная невеста Байтабына. Лишь потому, что находилась на чужбине, не могли они до сих пор пожениться. Как теперь посмотрит Жоламан-батыр на то, что вы женили своего брата на невесте его любимого племянника? Что скажут люди, увидев, как обижен нами Байтабын, который искал у вас приют от притеснений хана Сергазы? Из-за какой-то девчонки от нас может отшатнуться сразу несколько больших родов. А мы еще в их края собираемся!.. Об этом и думал сейчас Кенесары... Действительно, не может ли такая непредвиденная мелочь помешать объединению Среднего и Младшего жузов? Если Байтабын пожалуется Жоламан-батыру на то, что его жестоко оскорбили здесь, хватит ли у Жоламана мудрости не мешать общему делу? Конечно же он сочтет себя оскорбленным. Ведь он тоже казах, и ничего с этим не поделаешь!.. А что, если с этим Байтабыном произойдет вдруг несчастный случай? Может он погибнуть в неожиданной стычке. Время военное... Но разве Жоламан-батыр такой уж неумный правитель, что не догадается... После этой злосчастной женитьбы каждому станет ясно, почему умер Байтабын. А тогда ничего не придется ждать от табынцев, кроме лютой вражды... Может быть, исчезнуть придется Акбокен? Чего не случается с женщинами. Только как потом утешить Наурызбая, который прилип к ней всей душой... Потерять Наурызбая? Нет, на это даже он не пойдет... Что ж остается? Остается договориться с Байтабыном. Только тогда будет предупреждена новая межродовая распря в его стане и табынцы во главе с батыром Жоламаном пойдут под его зеленым знаменем! Придя к этому решению, Кенесары стал с нетерпением ждать возвращения Байтабына... Разумеется, нельзя из-за одной девушки разжигать вражду между жузами. И они должны во что бы то ни стало перекочевать на берега Тургая и Иргиза. Такова его повадка - не засиживаться на одном месте, и пользу этого даже поляк Жусуп понимает. Сейчас на Есиле, завтра - на Тургае, послезавтра снова в другом конце степи. И везде, как опытный зверь, оставлять ложные следы. Пусть-ка справятся с этим регулярные войска, будь их вдесятеро больше!..

***
Байтабын приехал неожиданно. Кенесары с Иосифом Гербрутом и сопровождающими их людьми вышли на окраину аула встретить возвращающегося с охоты Наурызбая. И в это время совсем с другой стороны показалась небольшая группа всадников. Султан узнал их с первого взгляда. - Это батыр Байтабын! - сказал он ровным, спокойным голосом.
***
Вместе с Байтабыном ехали Жеке-батыр, батыр Кудайменде и Таймас. У Байтабына в лице не было ни кровинки. До хруста были сжаты его зубы, а в устремленных на Кенесары глазах застыло недоумение и неутешное горе. Всем было ясно, что Байтабын знает о свадьбе Наурызбая и своей нареченной невесты Акбокен. Он ехал тихо, а в правой руке держал лук наизготовку. Люди, окружившие Кенесары, притихли... И в этот момент раздался вдруг топот, веселый смех. Это возвращались с охоты Наурызбай с друзьями. Увидев Кенесары, они тоже сошли с коней и двинулись к нему. Впереди шел Наурызбай, а на правом плече его сидел знаменитый во всей округе сокол Канды-коз - "Кровавый глаз" - с белой шелковой нитью на ногах. Наурызбай увидел Байтабына и застыл на месте. А Байтабын уже подходил к Кенесары. Встав на одно колено, батыр приветствовал султана. - О чем мне говорить раньше, мой султан: о закончившемся походе или о несправедливости, которой я подвергся, находясь вдали? - спросил Байтабын. Густые рыжеватые брови Кенесары, словно крылья орла, сошлись над переносицей. - Будет еще время выслушать и то и другое! - Он смотрел в упор на Байтабына. - Сначала нужно решить один очень спорный вопрос... Люди говорят, Байтабын, что ты лучший стрелок в нашем войске. Если правда это, то попади со ста шагов в сокола, который сидит на плече у Наурызбая!.. Люди онемели. Безмолвно стоял Наурызбай, и сокол застыл на его плече, словно понимая, какая ему предназначена роль. Байтабын посмотрел на Наурызбая. - Мой султан, у стрелы шальные повадки, а голова батыра Наурызбая так близко от птицы... - За шальную стрелу ты не в ответе! Это был приказ... В который раз ужаснулся Иосиф Гербрут характеру этого человека. Никого не было у Кенесары ближе брата Наурызбая. И вот теперь он делает его голову залогом своей политики. Да, если Байтабын промахнется и попадет в голову Наурызбая, конфликт между ними будет разрешен. И одновременно конфликт между обоими жузами, которые во что бы то ни стало хочет объединить Кенесары. И ничего не будет за это Байтабыну... Какая жестокость! Но все это ради цели, которую поставил перед собой этот степной вождь. Чего достойна такая безмерная твердость: поклонения или порицания? По-видимому, смотря где и в какое время происходит это... Все поняли смысл происходящего. Лучше всего это поняли присутствующие батыры, и никто из них не сказал ни слова.
***
Наурызбай отошел ровно на сто шагов, пересадил сокола на левое плечо, ближе к сердцу, и стоял, спокойно ожидая выстрела. Лишь чуть побледнело его обычно смуглое лицо. Байтабын не заставил себя долго ждать. Обводя твердым взглядом батыров, он решительным движением вынул из колчана знаменитую стрелу Козы-жаурын - "Смерть ягненка", вскинул лук на уровень груди и, как будто не целясь, отпустил тетиву. В тот же миг сокол упал на землю с левого плеча Наурызбая... Вздох послышался в толпе, но лица у батыров были каменные. Они понимали, что Байтабын сейчас выстрелом спас единство обоих жузов. Кенесары подошел и поцеловал его в лоб, чего никогда еще ни с кем не делал. - Я и не знал, что ты такой замечательный стрелок! - сказал он обычным голосом. - В награду за оказанную мне честь можешь выбрать в жены любую девушку из моего рода или других родов на всей подвластной мне земле... Так закончился спор двух батыров, которые обычно даже лучшим друзьям не прощают одного неосторожно сказанного слова. Наурызбай в память об этом дне приказал закопать сокола на том месте, где он упал. С тех пор этот холм в народе стали называть Сункар-Ольген - "Могила сокола". Потом Наурызбай подошел к Байтабыну, и они поздоровались за руку, как и подобает делающим общее дело людям. У всех стало светло на душе. И лишь у одного человека словно когтями сжало сердце. Этим человеком был Кенесары. Простой батыр Байтабын победил его в состязании на самоотречение!.. Тяжелая рука Кара-Улека пришла в это мгновение на ум султану Кенесары... Людей с такой волей и благородством, как у этого юного батыра, нужно уметь привязать к себе. Но со временем они становятся опасны... - Батыр Байтабын!.. - Благожелательная улыбка была на губах Кенесары. - А теперь расскажите нам о том трудном деле, ради которого вы оставили нас. Байтабын подробно рассказал о своем длительном походе. - По рассказам джигитов ага-султана Конур-Кульджи можно сделать заключение, что они готовятся к зимним военным действиям. - Байтабын, несмотря на молодость, говорил ясно и толково, как опытный военачальник. - Говорят из Омска должны прибыть крупные подкрепления к тем войскам, которые уже имеются. Судя по всему, они намерены напасть на нашу ставку, когда вы распустите на зиму по домам сарбазов. С вами ведь тогда останутся одни туленгуты... Тень прошла по лицу Кенесары... Враг хорошо знал его больное место. Разве легко прокормить зимой в степи такое большое войско вместе с лошадьми. Приходилось каждую осень распускать сарбазов по своим аулам и с наступлением лета снова собирать их. Этим и решил воспользоваться враг. Не больше пятисот сарбазов и туленгутов может он оставить на зиму возле себя. Если регулярные войска окружат его аул, придется трудно... Генерал Талызин выбирает удобное время, чтобы сполна рассчитаться с ним за Акмолинскую крепость и за многое другое. Они там со своими ага-султанами хотят поступить с ним, как охотники, которые преследуют волчьи выводки по первому снегу. Придется и с ними вести себя по-волчьи. Волки в таких случаях не ждут прихода охотников. Пока те собираются, они уводят своих волчат за много переходов. Так и нам следует поступать. Пока из Омска выступят войска, мы окажемся под самым Оренбургом, среди Младшего жуза. Для оренбургского военного губернатора это будет полной неожиданностью. А пока он собирается с силами, зима пройдет. За это время все может случиться. Говорят, что оренбургское начальство все же не такое беспощадное, как омское. Возможно, и удастся договориться о чем-нибудь... Байтабын сообщил, что они с Ожаром пригнали скот, захваченный Агибаем. Сам Байтабын поехал вперед, чтобы сообщить об этом. - Спасибо тебе за добрые вести! - У Кенесары было хорошее настроение. - А где же ваш Ожар? - Он свернул по дороге в какой-то аул... - Зачем? - Дела там у него. Он мне не говорил. По-видимому, разузнать хочет кое-что для нас... При имени Ожара Таймас вздрогнул. - Это какой Ожар? - спросил он громко, и лицо его сильно побледнело. - Ожар - сын Кубета, - пояснил кто-то. - Откуда взялся здесь этот человек? - Сбежал из омской тюрьмы, а потом приехал к нам вместе с дочкой Тайжана. - Разве у покойного Тайжана была дочь? - Да, у него была дочь, - сказал Кенесары. - Она прислугой в Омске работала. Там и взял ее в жены Ожар как друг и соратник отца... - Та-ак! - Что тебя тревожит? - Это очень длинная история, Кенеке... Я потом расскажу ее вам. - Таймас посмотрел в сторону джигитов Наурызбая. - А где же эта дочь Тайжана? - Вон... Крайняя белая юрта!.. - показали ему. - Ну и дела! Таймас покрутил головой, не отводя глаз от этой юрты... Солнце закатилось. Стоявший в молчаливой задумчивости Кенесары словно очнулся от сна. - Байтабын-мерген! - обратился он к молодому батыру, прибавляя к его имени прозвище лучшего стрелка. - Ты устал в далеком походе. Отдохнешь немного и зайдешь ко мне. Мы должны поговорить с тобой об одном деле! - Зайду,- коротко сказал Байтабын. Кенесары со всем своим окружением направился к аулу. Лишь один Байтабын остался на холме... Вернувшись в аул, Кенесары надолго уединился с Таймасом, который рассказал все, что слышал в ту ночь, лежа за стеной своей юрты. Батыр Сейтен оказался прав, предрекая это предавшему его Ожару... Они вызвали к себе Алтыншаш - дочь Тайжана и жену предателя. Превозмогая себя, рассказал ей Таймас подробности. Она не стала рыдать и вопить, просить их о чем-нибудь. Только вздрогнула, как будто окунулась в холодную воду, и две слезы выкатились из глаз. Больше она не плакала. Долго сидела молча Алтыншаш. Потом перевела взгляд на решетчатую стену юрты. - С некоторых пор в мое сердце закралось подозрение, но я гнала его от себя... - Она говорила тихим спокойным голосом. - Сейчас разрешились все мои сомнения, и это хорошо. За смерть моего отца и дяди мой муж ответит передо мной. Прошу вас ничего не делать с ним. Это - мое право!.. - Отмщение - дело мужчин, - сказал Кенесары. - Нельзя, чтобы женщина марала свои руки в мужской крови, да еще в крови предателя. Предоставь это нам... - Нет! - Теперь она закричала. - Только передо мной ощутит этот человек, что ни на том, ни на этом свете не будет ему прощения!.. Кенесары почувствовал родственную душу. - Ладно, - сказал он. - Пусть будет по-твоему. Только смотри не оплошай!..

***
Байтабын долго сидел на вершине холма. Самые различные думы и воспоминания блуждали в его голове. Мысли появлялись и исчезали, как тусклая луна за облаками в непогожую ночь... Обычно люди из тюре не отдавали своих дочерей замуж за простолюдинов. Неизвестно, почему нарушил это строгое правило султан Тленчи, отдавший свою дочь Даметкен в жены простому джигиту Коже. Как бы то ни было, но благодаря отцу, бесстрашному и достойному человеку, детство его прошло в тепле и достатке. А когда ему исполнилось десять лет, умер отец. Чего только не перенес с тех пор Байтабын! К шестнадцати годам он был уже признанным джигитом и стал верным соратником своего дяди по матери Жоламан-батыра. Сейчас ему уже двадцать три года, а за спиной только схватки, погони, кровопролитные сражения... Что же заставляет его каждый раз бросаться сломя голову навстречу смерти? Что защищает он - свои многочисленные стада, пастбища, угодья? Нет, все богатство - это верный конь под ним да сбруя. Есть еще далеко отсюда темная прокопченная юрта, где живет его мать Даметкен. Сейчас он точно определил для себя, что две причины были этому. И первая из них - Акбокен!.. Да, именно ей служил он все эти годы. Если не богатство, то славу он принес к ее ногам. Акбокен ждала этого, и вся степь говорит теперь о подвигах молодого батыра. "Ты достигни раньше настоящего положения, чтобы люди знали тебя..." Так говорила ему всякий раз Акбокен, когда он торопил ее с женитьбой. О славе ханских дочерей мечтала она... Но и он ведь в последнее время все чаще задумывается, что недостойно служить одной лишь женской прихоти. Разве подлинная любовь обязательно требует жертв? Тот, кто действительно любит, не нуждается ни в славе, ни в богатстве. А ей нужен был не он, простой джигит, Байтабын, а его слава!.. Когда же впервые он подумал об этом?.. Да, когда увидел другую женщину - тихую, с мечтательными глазами. Они шли тогда с Наурызбаем, и на пороге белой юрты сидела она. Ничего ему не нужно от нее. Он будет издали любить эту прекрасную женщину... А какая же вторая причина? Да, она тоже связана с женщиной, гордой и смуглой, с серебряными волосами. В день шестнадцатилетия она подвела к нему старого боевого коня его отца Кожи и сказала: "В час испытаний для нашего народа не пристало сыну батыра Кожи держаться за материнский подол. Поезжай к своему дяде Жоламану, который борется за вольные степи, стань опорой родному народу!" Он всегда помнил слова матери. Борьба за независимость своего народа стала главным делом всей его жизни. Ради этого простил он сегодня Наурызбая. Теперь, после измены Акбокен, он свободен. Одно остается ему - умереть в бою за свой народ и оправдать материнское доверие. И если хоть одна слезинка выкатится из глаз женщины, которую зовут Алтыншаш, он умрет счастливым... А Акбокен?.. Разве не подтвердилась народная пословица, что девичья любовь как лисица, мелькнувшая впереди. Не успел ухватить ее за пушистый хвост - пеняй на себя... Снова возник перед ним женский образ, и мысли его возвратились к Алтыншаш. Два раза всего он видел ее, но оба раза были для него светом в кромешной тьме. Он пытался уже гнать от себя ее образ, какой это страшный грех - думать о чужой жене. Но это было свыше его сил. Как только оставался он один, она опять возникала перед ним, как птица из сказки... Байтабын вздрогнул, радостное предчувствие появилось в сердце. Ветерок донес до него нежную мелодию. Он понял, что где-то там, внизу, девушки и джигиты веселятся и качаются на алтыбакане - казахских качелях. При этом всегда поют песни - легкие и веселые. Только эта песня была какой-то особенной, а голос казался таким родным, что хотелось слушать его вечно... "Почему сидишь ты один на этом холме, когда я давно уже жду тебя?.. Приходи скорее, любимый!.." Слов он не слышал, но именно они возникали из мелодии песни. Только ее голос может быть таким чистым и светлым, как мечта!.. Байтабын встал и направился сквозь ночь на этот голос. Пела Алтыншаш... После разговора в юрте Кенесары она не могла возвратиться домой. Услышав шум алтыбакана, Алтыншаш направилась туда. Молодость победила в ней все другие чувства. Куда-то в небытие ушел подлый Ожар, измены и предательства, осталась только песня... Когда Байтабын подошел к веселящейся молодежи, она слезла с алтыбакана и пошла прямо к нему. Ведь он уходил в поход вместе с ее мужем Ожаром. Кажется, она обрадовалась встрече. - С благополучным возвращением вас, батыр! Ее лицо светилось в темноте. Он с трудом отвел глаза, постарался совладать со своим голосом. - Как ваше здоровье, Алтыншаш?.. - Он не знал, о чем говорить. - Ожар-ага ехал с нами, но задержался по каким-то своим делам в попутном ауле... Алтыншаш вдруг громко рассмеялась: - Не беспокойтесь об этом, уважаемый батыр!.. А я рада, что вы вернулись благополучно. Я вас ждала и очень боялась... - Почему? Он ничего не понимал. Алтыншаш смотрела куда-то в ночь. - Как бы объяснить... Просто некоторые ваши попутчики показались мне недобрыми. - Кто же из них? Она молчала. Сами не заметив как, отошли они от алтыбакана. Высокий ковыль задевал их колени. Они вместе остановились, повернулись друг к другу. Совсем близко было ее лицо. Руки их сплелись, и они тихо опустились в траву...

***
Каждую ночь уходили теперь они в степь, и утренняя звезда заставала их там. Алтыншаш ничего не рассказывала ему о предательстве Ожара, но он чувствовал ее состояние. Себя он ни перед кем не считал виноватым... Ожар не возвращался. Они почти открыто уходили вместе и не знали, что за ними следят. Самен, тайный соглядатай Ожара, знал уже все... Так прошло десять дней. На одиннадцатый день Байтабын, как всегда, ожидал ее на условленном месте. Но Алтыншаш не шла. Он знал, что Ожар еще не возвратился, и не понимал, что произошло. На рассвете он пошел к ее юрте... Ни коня, ни следов чьего-либо приезда. И все же Байтабын не вошел. Он растянулся на земле у самой войлочной стены и стал слушать. Чуть слышный стон донесся до него. Тогда батыр встал и ногой распахнул дверь... Ожар стоял в потемках лицом к стене, и рукава его были засучены до локтей. Острый кинжал зажат был в правой руке, а рядом валялась влажная от крови тяжелая плеть с таволжьей рукояткой. Алтыншаш лежала на полу, и распущенные волосы ее слиплись от крови. Платье было изорвано в клочья, густые темные рубцы покрывали все тело... Ожар по дороге не случайно отстал от Байтабына. Он знал, что должен встретиться с Таймасом. Но слышал ли Таймас его ночной разговор с батыром Сейтеном, этого Ожар не знал. На всякий случай он решил схорониться неподалеку и приглядеться. Вести ему должен был доставлять Самен. Осторожный, как змея, Самен выведал про то, что Кенесары и Таймас говорили с Алтыншаш, а она сразу после этого сошлась с Байтабыном. Пробравшись в соседнее зимовье, где скрывался Ожар, Самен рассказал ему все... Ожару следовало немедленно убраться в ставку Конур-Кульджи, но жажда мести была сильнее его. Сперва он хотел расквитаться со своей женой. Он решил пробраться к ней в юрту, убить, а потом уже бежать от Кенесары. Когда все в ауле уснули, Ожар оставил коня в логу за аулом и пеший пробрался в свою бывшую юрту. Когда он вошел, Алтыншаш как раз собиралась к Байтабыну. Она рванулась к постели, где был спрятан у нее нож, но он ударом ноги отшвырнул ее, свалил на пол. Алтыншаш потеряла сознание. Ожар затолкал ей в рот кляп, подождал, когда она очнулась, и принялся подробно рассказывать, как заманил и предал сначала ее отца, а потом и брата. Время от времени он прерывал рассказ, чтобы поиздеваться над ней. Называя каждый раз имя Байтабына, он бил ее плетью, бил с ухмылкой, тщательно выбирая, куда ударить. Сейчас он приготовился уже зарезать полумертвую женщину, но слетела дверь с крючка и на пороге встал Байтабын. Ногой выбил Байтабын кинжал у предателя. В тот же миг оба батыра схватили друг друга руками за горло. Каменными от напряжения сделались их руки. Через минуту пальцы Ожара начали слабеть, и он рухнул на землю задушенный. Не удовлетворившись, Байтабын поднял валявшийся кинжал и по рукоятку вогнал его в грудь Ожара... Он подошел к Алтыншаш, вырвал кляп у нее изо рта, склонился ухом к обнаженной женской груди. Чуть слышно стучало сердце. Байтабын удовлетворенно кивнул, подошел и распахнул закрывшуюся было дверь. Ясное утро стояло на дворе... Солнечный диск выползал из-за горизонта медленно, словно нехотя. Алые вначале лучи побелели, и степные травы вокруг загорелись зеленым огнем. Мычание коров, блеяние овец привычным шумом наполняло округу. В этот ранний час на глазах у испуганных людей Байтабын через весь аул пронес на руках к юрте Кенесары окровавленное тело Алтыншаш. Старики, женщины, дети шли следом.
***
Кенесары проснулся от шума на улице и вышел, не дожидаясь телохранителей. Одна лишь соболья шуба была наброшена на его плечи. Байтабын, не выпуская из рук Алтыншаш, опустился перед ним на колени прямо в пыль. - Мой султан! - закричал он. - Отсеките мою голову, но только что я своими руками задушил батыра Ожара. На то была у меня причина... Кенесары на миг задумался... Хорошо, что этот батыр убил предателя и что он на коленях. Вечным своим должником следует сделать его!.. - Я прощаю тебе это, батыр! Многого ты не знаешь, но поступил правильно... - Благодарю за прощение, мой султан! - Байтабын прямо смотрел в глаза Кенесары. - Разрешите просить вас еще об одной милости. Вы предлагали мне выбрать в жены любую из девушек Сары-Арки. Я выбрал эту вдову. Отдайте ее мне! Все смотрели на Кенесары, ожидая решения. Среди людей уже прошел слух о предательстве Ожара... - Бери ее, батыр! Кенесары не стал расспрашивать его, как произошло, что оказался он ночью в юрте у чужой жены. За это полагалось наказание по суровым степным законам...

***
Только через две недели оправилась Алтыншаш от страшных ран и могла уже поднимать голову. Вскоре она встала с постели, и сам Кенесары сыграл их свадьбу. Многочисленные гости от обоих жузов присутствовали на ней. В конных состязаниях, в казахской борьбе приняли участие знаменитые батыры Агибай, Жекебатыр, Жанайдар, Кудайменде, Бухарбай. А через неделю после свадьбы начались снегопады. В то время к Кенесары, пристально следившему за всем, что делалось в южных ханствах, приехал гонец из рода конрат. Он привез интересную новость: Мадели-хан хочет жениться на мачехе своей Ханпадшаим. Давно зарившийся на Ташкент и другие кокандские земли эмир Бухары определил это как преступление против веры и поднимает против Мадели-хана весь мусульманский мир. Ожидается война... Что же, пусть дерутся правоверные, а он, Кенесары, постарается пока что вырвать у Кокандского ханства нижнее течение Сырдарьи, где проживают казахи. Если до сих пор он все еще размышлял над тем, стоит ли оставлять ему сейчас Сары-Арку, то теперь решился. Нужно в это время находится поближе к кокандским владениям... На следующий день Кенесары распустил на зиму свое многочисленное войско, а сам с пятью верными соратниками батырами и тремя сотнями туленгутов ушел на земли Младшего жуза к Тургаю и Иргизу.
Часть III
I
Оренбургский военный губернатор граф Василий Алексеевич Перовский откинулся в мягком кресле, чуть прикрыл голубые проницательные глаза и, поглаживая левой рукой высокий чистый лоб, предался размышлениям... Как это случилось, что он вошел в соглашение с мятежным султаном? Ведь именно этот Кенесары явился тем центром, вокруг которого снова собрались притихшие было бунтовщики с берегов Тургая, Илека, Иргиза. В попущении этому обвиняют его. Правду говоря, он действительно не ожидал, что сын Касыма-тюре из Средней орды так быстро найдет общий язык с предводителями стольких родов Малой орды... Впрочем, и такое обвинение не заставило бы его искать соглашения с мятежниками, если бы не особые обстоятельства. Как-то получается всегда, что волнения киргизов в степи или казахов, как называют они себя, совпадают с бунтами крепостных мужиков и яицких казаков. Вот и сейчас... Команду за командой приходится высылать для подавления... В качестве оправдания можно привести довод, что султан Кенесары сам обратился к нему с просьбой о примирении. И это было, по всей вероятности, искренне. Где же оно, это оригинальное послание?.. Василий Алексеевич Перовский протянул руку к листу плотной, канцелярского типа бумаги, принялся читать, вскидывая время от времени брови... "Тысяча восемьсот тридцать девятый год... Год кабана, по ордынскому исчислению.. Месяц март - наурыз... Со времени нашего деда Аблая мы, степные казахи, жили с русскими в мире и согласии, как родные братья. Но поскольку люди сибирского губернатора не давали нам покоя, мы вынуждены были воевать, не желая того... Позвольте доложить Вашему сиятельству, что с тех пор, как вступили на подведомственную Вам землю, мы ни разу не совершали враждебного поступка против России. Умоляем довести это до сведения вышестоящих властей..." Ведь он справедливости требовал, этот степной султан. Разве задача империи здесь в том, чтобы плодить лишних врагов? Особенно таких влиятельных среди орды, как внук Аблая. Ничего нет хуже тупой солдатской прямолинейности князя Горчакова. Разве не нуждается тот же Кенесары в российском покровительстве. И не стал ли бы он куда более верным и полезным подданным, чем все эти криводушные ага-султаны, пригретые князем? Немного бы гибкости только. В этом он не раз убеждался. И, не в пример князю, сразу переслал послание Кенесары военному министру графу Чернышеву и вицеканцлеру Нессельроде. К нему он приложил свое письмо с ходатайством о помиловании и прощении Кенесары. Только так можно было прекратить смуты и привлечь степь на свою сторону. Кажется, даже в Петербурге это поняли. В связи с его просьбой дать указание сибирскому генерал-губернатору не вмешиваться в дела казахов, переселившихся на территорию военного губернаторства, последовало соответствующее распоряжение военного министра. Князь обиделся и написал ему довольно ядовитое письмо. Перовский чуть улыбнулся, вспомнив эту смесь оскорбленного самолюбия с поистине детской наивностью в политике, которая отличает старых солдат прусской школы... "Довожу до вашего сведения, граф, что я и помыслов не имел управлять вашими киргиз-кайсаками. Мне и со своими дел хватает, и вся моя забота состоит в том, чтобы оберегать доверенное мне государем генерал губернаторство от кровожадных орд. Бунт, поднятый султаном Кенесары, представляет весьма серьезную опасность, ибо действия свои он умело прикрывает бездумными обещаниями вернуть некие древние вольности, ввиду чего многие идут за ним просто ради легкой наживы и грабежа..." Князь не лишен некоторой проницательности, но тем больше оснований было для мирного исхода смуты. К сожалению, слишком мало людей, понимающих это, среди приближенных князя. Ему, Перовскому, здесь в Оренбурге, слава Богу, повезло. Скорей всего, то помогло, что в нынешние времена не очень чтут умников в столицах и стараются удалить их оттуда на границы империи. Что же, границы от этого совсем не проиграли... Да, ему повезло. Лучшие умы России есть среди его сослуживцев. Много их здесь, и делают они благое дело во славу России... Вельяминов-Зернов, знаменитый историк-ориенталист, милый Даль, составляющий свой словарь... Кто лучше этих людей понимает, сколько пользы произойдет для тех же казахов от присоединения их к России? Но не первыми ли отвернутся они от него, если пойдет он по пути неумного князя Горчакова и начнет пулями внедрять прогресс!.. Или взять начальника Оренбургской пограничной комиссии генерала Генса. В карательных экспедициях не раз принимал он личное участие, но никогда не допускал крайних мер. Мало того, на собственные средства открыл приют для оставшихся без родителей казахских детей, учит их грамоте, сам язык их выучил. И еще, говорят, пишет исследование по истории и этнографии орды. Все это не просто так, а с великой человеческой любовью. Вот такова и есть она, Россия!.. Граф вспомнил, что говорил ему близкий человек - польский ссыльный поэт Виткевич. Большие способности обнаружил он в киргиз-кайсаках, тончайшее чувствование поэзии, музыки, красок. А какие великолепнейшие экспонаты собрал в организованном музее друг великого поэта Мицкевича Томаш Занд!.. Да, вместе с пушками и солдатами князя Горчакова приходят и такие люди. И они определяют будущее, а не пролитая взаимно кровь. Чем меньше прольется ее, тем лучше. Поэтому он и придал тогда такое значение письму Кенесары... Каков же был результат всего этого?.. Еще в 1838 году государь издал указ, в котором говорилось, что "отсылаемых за преступные действия в арестантские роты киргизов, по миновании назначенных им сроков, не возвращать в орду, но годных из них и надежных отдать в солдаты, прочих же отправить в Иркутскую губернию на поселение". Узнав из доклада о замирении Кенесары, а также то, что он, по существу, прекратил свои нападения на оренбургские пограничные укрепления и казачьи станицы, государь издал в прошлом, 1840 году манифест об амнистии Кенесары и высочайшем прощении всех его проступков. Мало того, были возвращены все его родственники, отбывавшие ссылку, а дела находящихся под следствием людей, о которых он просил, были прекращены... Цель была почти достигнута... Кстати, по манифесту государя отпустили тогда и старшего сына Вали-хана Губайдуллу, которого сослали в Сибирь не без участия мачехи Айганым. По ее же просьбе сослали и брата ее покойного мужа - Сартая. Все за то, что могли претендовать на ханский престол, перебежав дорогу ее детям. Ох и нелегко разобраться в этой степной политике, да еще с "умной" головой князя Горчакова!.. Поэтому и не поехал освобожденный Губайдуллла к своей мачехе в родные места. Не поехал и к брату своему - кушмурунскому ага-султану Чингису, а направился вдруг прямо к Кенесары. Не такую уж глупую политику ведет этот мятежный султан. Его поддержка куда предпочтительнее, чем всех остальных. Айганым!.. Граф невольно улыбнулся, вспомнив о чем-то давнем и приятном! Это было двадцать пять лет назад на балу у императора Александра. Они, молодые гвардейские офицеры, наперебой ухаживали за прекрасной кайсацкой ханшей, неожиданно появившейся при дворе и оживившей общество. Семидесятилетний муж ее Вали-хан днями и ночами не вставал из-за зеленого стола, играя со столь же престарелыми сенаторами. И как-то он, Перовский, молодой и блестящий тогда гвардеец, признался ей в любви.. И вот эта бывшая светская красавица так жестоко боролась за влияние среди орды!... Мысли графа постепенно приняли более мрачное направление. Ему вспомнился другой, куда менее веселый императорский прием, который случился недавно. И император давно уже другой - с тяжелым свинцовым взглядом, и веселья мало. Да и сам он не показался ли милым грациозным дамам этаким молодящимся и расфуфыренным старичком генералом откуда-то из далекой пограничной провинции? Незадолго перед этим произошла его неудачная экспедиция в Кокандское ханство. По высочайшему соизволению ему разрешено было приехать в столицу, чтобы немного отдохнуть. Свыше четырех месяцев пробыл он там и уже подумывал о возвращении к месту службы, когда его неожиданно пригласили на придворный бал. Там Василий Алексеевич Перовский вплотную столкнулся и с императором Николаем I. На высочайшем лице было написано явное неудовольствие. Все разъяснила прогуливавшаяся с царем очередная фаворитка красавица Макеевская. Лукаво посмотрев на графа, она воскликнула: - Ах, ваше величество!.. В невыполнении вашего обещания отчасти виноват и граф Василий Алексеевич... Перовский, ничего не понимая, смотрел в ее смеющееся лицо. Нужно было чтото говорить. - Если ваше величество что-нибудь обещали кому-нибудь, то разве не положим мы свои жизни, чтобы обещание было выполнено!.. В конце концов все разъяснилось. При дворе в последнее время стали входить в моду бухарские шелка. И вот караван с шелком, который ждали петербургские модницы к этому балу, оказался где-то под Ташкентом разграблен людьми мятежного султана Кенесары... - Этого не может быть! - поразился Перовский. - Только вчера я получил депешу, что подопечный мой султан Кенесары еще пятого сентября находился в своей ставке на берегу Тургая. В доброй тысяче верст от Ташкента!.. - Кайсацкие ханы - не русские генералы, которым необходимо два месяца, чтобы добираться от Оренбурга до Арала! - Царь говорил жестко, не щадил самолюбия графа, руководивщего неудавшейся экспедиций. - Этому вашему разбойнику оказалось достаточно семи дней, чтобы с четырьмя тысячами всадников оказаться под самыми стенами Ташкента!

***
Перовский склонил голову: - Простите меня, ваше величество, но я действительно ничего не знаю... - С каких это пор в России генералы узнают от царя, что творится среди их подданных? - Николай I нахмурил брови. - Извольте, могу доложить вам. Опекаемый вами султан Кенесары, насколько мне известно, еще седьмого сентября самолично провозгласил себя ханом кайсаков и через неделю начал войну против кокандского хана. - Не может быть!.. - прошептал Перовский... Только на днях получил он письмо от Генса, исполнявшего в отсутствие военного губернатора его обязанности. Генс сообщал, что его адъютант Герн еще первого сентября находился в ставке Кенесары, откуда только что вернулся. Он доложил, что там царит тишина и спокойствие и все ждут окончательного результата переговоров... Царь сделал отметающий жесть рукой, и на лице его появилось так хорошо знакомое всем брезгливо-пренебрежительное выражение. - Сегодня прибыл гонец с депешей от кокандского хана... Все же вам следует запомнить, Василий Алексеевич, что наше доброе отношение к вам не означало согласия на провозглашение этого Кенесары степным императором. В Российской империи этого не может быть дозволено. В вашем споре с Горчаковым я склоняюсь сейчас на его сторону... К тому же не вам мне объяснять, что, когда российские интересы столкнулись по всей Азии с интересами британской короны, разумно ли подрывать наши добрые торговые и всяческие иные отношения с Кокандом, Бухарой или Хивой? И не может каждый губернатор в России вести свою политику. Так что довольно канителиться вам с этим Кенесары. Сегодня я отдал приказ Чернышеву объединенными усилиями Сибирской и Оренбургской линий покончить с ним бесповоротно и навсегда. Если же вы, граф, считаете, что не сможете со всем старанием выполнить этот приказ, то... Перовский низко опустил седую голову: - Слушаюсь, ваше величество!.. - Что же, тогда отправляйтесь в Оренбург! Царь сделал разрешающий жест рукой. Граф Василий Алексеевич Перовский еще ниже склонил голову. Подняв глаза, оренбургский военный губернатор увидел лишь удаляющуюся прямую спину самодержца и почти вплотную прильнувшую к ней стройную фигурку в платье из обычного китайского шелка. Он вспомнил буйные грубоватые расцветки среднеазиатского атласа и глубоко вздохнул. Что делают сейчас с этим атласом запыленные и пропотевшие сарбазы Кенесары?.. Граф был осведомлен о своднической роли военного министра Чернышева в романе царя с красавицей Макеевской. Знал он, что с некоторых пор тот добивается назначения своего дальнего родственника генерал-майора артиллерии Обручева на место Перовского. Лишь благодаря непонятной благосклонности к нему царя военный министр не осмеливался прямо советовать произвести соответствующие перемещения. Но теперь лукавый Чернышев, кажется, у цели. И еще невольно подумал Василий Алексеевич Перовский, что отношения при российском императорском дворе мало чем отличаются от отношений между казахскими султанами, которые грызутся между собой за власть и влияние. Они обязательно притрутся друг к другу - эти султаны и нынешние российские управители...
***
Через несколько часов после разговора с самодержцем, на рассвете следующего дня, Василий Алексеевич Перовский выехал в Оренбург и в самом скором времени добрался туда. Сразу по приезде он узнал от Генса все подробности. Предстояло в срочном порядке разработать необходимые мероприятия по ликвидации мятежа и самоуправства Кенесары. Предварительно ко всем ага-султанам были посланы нарочные с требованием немедленно явиться в Оренбург. Вчера уже почти все приехали, и генерал Генс составил подробный доклад о положении в степи. Молодой ясноглазый адъютант доложил военному губернатору о прибытии Генса. - Пусть войдет!.. - устало махнул рукой Перовский. Вошел генерал Генс, человек высокого роста, с орлиным носом и каштановыми, слегка вьющимися волосами. В очках в золотой оправе, он был скорее похож на ученого, чем на военного. Чувствовалось, что отношения между военным губернатором и подчиненным ему начальником пограничной комиссии лишены того бравого солдатского духа, который восходил к павловским временам и с новой силой возродился в нынешнее царствование... Кабинет графа Перовского представлял собой довольно просторную квадратную залу с несколькими обитыми золотистым бархатом креслами. Кроме стандартного императорского портрета во весь рост здесь висели небольшие портреты маслом Суворова и Кутузова, к которым у военного губернатора было почтительное пристрастие еще с детских лет. На стене висела громадная карта всего Оренбургского края с примыкающими землями и чужеземными владениями. Бросалось в глаза обилие книг. Они стояли в больших темно-красных шкафах, лежали на столе - толстые фолианты в тисненных золотом кожаных переплетах... - Отдохнули уже от столицы, Василий Алексеевич? - спросил грустно улыбнувшись Генс. - Вы правы насчет столицы, мой дорогой Генс. Петербург действительно утомляет... - Он задумался на минуту, полузакрыв глаза и словно вспомнил что-то. - Но не будем зря терять времени. Покажите мне на карте, где дислоцированы в настоящее время аулы, верные Кенесары!.. Они подошли к карте, и Генс принялся объяснять с карандашом в руке: - Из Акмолинского и Каркаралинского округов к нам перекочевали вместе с Кенесары целиком волости Альке-Байдалы, Тнали-Карпык, Тюбе-Темеш. Они в основном обосновались вот здесь, по краям песков Каракум и Аккум, а также при устье рек Жыланды и Тургай. Волости Козган, Айдабол, Каржас, Малай-Калкаман из БаянАульского округа, а также все остальные аулы Тнали-Карпык и Торайгыр-Кипчак из Акмолинского округа слилась с родом баганалы и осели на берегу реки Кара-Тургай. По верхнему течению Кара-Тургая, в урочище Орда-Тиккен, что значит "Ханская ставка", расположен родовой аул самого Кенесары... - Значит, здесь его аул? - задумчиво переспросил Перовский. Генс кивнул. Оба они еще некоторое время смотрели на крошечную рябинку среди моря белой бумаги. - Продолжайте!.. - тихо попросил Перовский. - Здесь расположились орды и племена Атбасарского уезда, населявшие ранее районы Аргынаты, Улытау, Терсаккан, Кайракты, Шоиндыколь, Акколь. Это во-первых, те же тюбе-темеш и тнали-карпык, а кроме этих разветвленных родов - еще койлыбай-алтай, айткожа-карпык, алтай-альке, алтай-байдалы и алшын-жагалбайлы. Они в тысяча восемьсот тридцать восьмом году примкнули к мятежу Кенесары и следуют за ним всюду. Сейчас им принадлежит по существу вся эта огромная территория! Генс вынужден был сделать несколько шагов вдоль карты, чтобы хоть приблизительно очертить границы земель названных им родов. - Но здесь, насколько мне помнится, кочевал могущественный род алшынжаппас...

- Они ужились и частично слились с ним. - Ужились? - В голосе Перовского было явное недоумение. - Да, ужились, Василий Алексеевич... А если к этому прибавить угодья восставших в разное время и присоединившихся к мятежу родов Малой орды, таких, как табын, тама, шыклык, шомекей, шекты, торткара, то посмотрите - они к востоку от Яика занимают все земли по берегам рек Жем, Илек, Иргиз и Жыланды, а также предгорья Мугоджар. Это значит, что в подчинении Кенесары находится территория, равная Франции и всем итальянским королевствам вместе!.. - Да, это так. И, по европейским канонам, ему вполне можно было бы претендовать на титул... - Перовский не закончил и снова перевал взгляд на оспинку, обозначавшую ставку Кенесары. - Не это меня, правду сказать, занимает... Мы с вами лучше других понимаем, что происходит здесь. Так вот: как же могло случиться, что казахи, как называют они себя, которые обычно яростно защищают свои пастбища даже от ближайших родственников, без всякого сопротивления пустили на свои исконные земли всю эту массу родов из чужой и на протяжении долгого времени враждебной им Средней орды? Почему они мирно уживаются на пастбищах? Не происходит ли нечто необычное в степи, чего мы еще не в силах понять? Генс смотрел куда-то в сторону. - Политика князя Горчакова, к которой по какому-то непонятному фатуму всегда склоняются русские цари, скоро не одну эту степь объединит против дорогой нам России. И ничего мы с вами здесь не поделаем. Вам-то легче. А попробуй я заикнись - наши лжепатриоты мгновенно припомнят нерусскую мою фамилию... Они долго молчали, два русских человека, которые были бессильны что-либо изменить. - Личные цели этого Кенесары мне вполне понятны... - прервал молчание Перовский. - У всех аблаидов они одинаковы. Но тем, как ловко использует он аракчеевскую глупость некоторых наших наделенных властью проконсулов, можно только восхищаться. Поэтому и провозгласили его ханом... - Мне только через три дня доставили весть об этом. - Генс усмехнулся, покрутил головой. - От вашего имени я сделал запрос Кенесары. Тот немедленно ответил отрицательно, подписавшись верноподданным и наследным полковником российским... Ну и разбойник! Потом я понял, в чем дело. Для кокандцев устроил представление. Они-то сразу узнали, что его подняли на белой кошме от всех трех жузов, а на берегах Тургая идет в честь этого невиданное пиршество. Сидели себе беспечно, а тут откуда ни возьмись - разъезды Кенесары под Созаком!.. - Так считает он себя ханом или нет? - Перовский отошел от карты, обошел стол. - Если нет, то почему без нашего совета двинулся к Созаку? - Тургайский правитель Ахмет Жантурин поясняет, что Кенесары попросили об этом роды шомекей, торткара и табын, часть которых населяют низовья Сырдарьи. Они восстали против кокандского засилья и обратились к нему за помощью. То же приблизительно сообщает и начальник сибирской таможни. По его данным, Кенесары направился туда, чтобы вернуть на исконные земли казахские племена российского подданства, которые во времена междоусобиц перешли в кокандские владения. А если прибавить к этому, что ташкентский куш-беги убил братьев и отца Кенесары, то чему тут удивляться... - Но там сейчас нет уже тех людей, которые виноваты в смерти его отца и братьев. Правит Кокандом Шерали-хан. Вы знаете, что это мирный человек и друг нам. Должно ли допускать, чтобы числящийся нашим подданным Кенесары вызвал войну с Кокандом? Нам еще придется в будущем иметь с ними дело, и ни к чему заранее осложнять отношения!..
***
Перовский имел в виду недавно происшедшие события. Через год после встречи в Ташкенте совершенно потерявший голову Мадели-хан официально женился на своей мачехе Ханпадшаим. Эмир бухарский, прозванный за невиданную жестокость "Мясником Нурасуллой", объявил его вероотступником и пришел в Коканд с огромным войском. Он отрубил голову беспутному Мадели-хану, а красавице Ханпадшаим залил расправленным серебром детородное место. Генс пожал плечами: - Кенесары закономерно хочет использовать вражду между Бухарой и Кокандским ханством для освобождения и присоединения к себе сырдарьинских казахов. Сейчас самый удобный момент для того, и действия Кенесары полностью соответствуют данной версии. Что ж, его можно понять. Он, конечно, ни за что не согласится стать вассалом хивинского, бухарского или кокандского правителей, так как прекрасно понимает их политику. Если он понадобится им, то лишь как подвижной заслон против России. Помните, как резко он ответил три года назад на заигрывания и подарки со стороны того же Аллакула: "Если уж услужить, то лучше льву, чем шакалу!.." Мы немедленно сообщили об этом графу Нессельроде. К сожалению, делами львов нередко ведают ослы. Перовский устало откинулся в кресле, и только сейчас заметил Генс, как постарел граф за время пребывания в Петербурге. - Кенесары никому не захочет подчиниться, в том числе и Российской империи... - сказал Перовский. - И тут же ничего не поделаешь. Его главная цель - объединить под своей властью всех казахов, где бы они в настоящее время ни проживали. Он хочет воссоздать великое казахское ханство, не понимая, не желая понимать обреченности этой затеи в наше время. Как бы мы с вами ни относились к нему, нам предстоит покончить с его мечтами и надеждами... Что делать, не мы первые в истории совершим подобное деяние!.. - Даже сырдарьинский батыр Жанкожа нашел с ними общий язык... - Генс задумчиво повернул голову к карте. - Иначе не смог бы Кенесары штурмовать Созак, обороняемый пятью тысячами воинов. - Но государю доложено, что он отправится туда с четырьмя тысячами сарбазов. А это не изнеженные городские жители! - Да, но на колодце Шункур-кудук их настигла дизентерия, и ему пришлось оставить там добрую половину войска. Так что не помоги ему Жанкожа со своими сарбазами, вряд ли пришлось бы ему осаждать Созак... - Как там дела? - Десять дней уже длится штурм. По-видимому, дело идет к концу... - Решиться на такой штурм мог лишь отчаянный человек! - Ну, ему не занимать отчаянности. Вы же знаете этого разбойника. И насчет его полководческих талантов сомневаться тоже не приходится. Таких бы людей привлечь к России, а не всякую мелкую сволочь из горчаковского окружения. К сожалению, нам этого не позволят сделать. Все должно склониться перед единым шпицрутеном - от финских хладных скал до пламенной Колхиды... А Созак он возьмет, не сомневайтесь. По моим данным, он даже сотню лестниц заготовил для штурма, а кому лезть по ним, у него найдется. - Но как все же сумели они пройти за неделю Голодную степь? - Перовский выбросил руку к карте. - Не за неделю, Василий Алексеевич... - Генс понизил голос почти до шепота. - За пять дней! Я не знаю, провозгласили или нет его ханом у могилы предка Алаша, но неоспоримо, что еще седьмого сентября он находился там вместе со всеми поддерживающими его аксакалами и биями. Это - возле Улытау. А уже двенадцатого сентября с половиной своего войска он вышел к стенам Созака. Только птицы способны на такие перелеты!.. - Как же он шел? Если через пустыню, то для этого необходимы верблюды, а не лошади... - Он как раз и шел дорогой, якобы проложенной четыреста лет назад этим Алашем. Мне все подробно рассказал сарбаз, доставивший вчера депешу. Вот их путь. - Генс возвратился к карте: - КараКенгир, где мавзолей Алаша, затем урочище Каражал, уже в ста тридцати верстах от Улытау. Через двадцать две версты по берегу Сарысу могила батыра Таймаса, а еще через сорок пять верст - так называемая "Девичья могила", где они дали передышку лошадям... - Насколько я помню, там бедный травостой и совсем мало воды. - Это для наших солдатских лошадей. Что касается казахских коней, то они где угодно добудут себе корм... А вот их дальнейший путь. Через двадцать семь верст - переправа у Тас-Откеля и ночевка пониже могилы Сарта. На рассвете уже по левому берегу Сарысу тридцативерстный переход до могилы Кара-Кипчака. Здесь краткая кормежка лошадей, и потом самый тяжелый переход через движущиеся пески, на которые никогда не решился бы даже опытный караванщик. На первый взгляд - сыпучие безжизненные пески и нет ничего живого. Но кое-где между барханами растут полузасыпанные песком колючий тростник - шенгел, сухой кустарник - баялыш, попадаются изредка столетник и тамариск. Нужно уметь лишь увидеть все это. Даже джида растет в заповедных местах меж песчаными холмами. А для прокормления людей там хватает дичи - зайцев да косуль. Там, где наши солдаты погибли бы в два дня, кочевые джигиты находят все - воду, фураж, пищу. Нам еще предстоит учиться всему этому...

***
- Там отмечено первое кокандское укрепление по нашим картам, - заметил Перовский. - Да, Жаман-Курган, привал в тридцати верстах от Кара-Кипчака. Четырехгранный замкнутый дувал туземного типа полутора аршин толщины и четырех аршин высоты. Их строили кокандцы для защиты караванов от нападений вольных казахов и как базы для нападений, в свою очередь, на казахские аулы... Дальше - Кзыл-Джингил, зимовье Батеш-батыра, того самого, который из-за вражды с Сандыбаем уехал из Кара-Кенгира. Потом сорок верст по высыхающему руслу Боктыкарын до озера Айнамколь. Оно в густых тугаях. Это последняя зеленая остановка перед Голодной степью... - А где заболели они животом? - спросил Перовский. - Это между Жаман-Курганом и зимовьем батыра Батеша. Там есть три колодца под названием Шункур-кудук. Джигиты Байтабына, которые не знают этих мест, напились оттуда и почти все заболели. Больных Кенесары оставил в аулах рода баганалы из найманов, которые находились уже там на своих зимовьях... - А что ели они в Голодной степи? Где брали воду для себя, а главное для лошадей? - Да, Голодная степь для несведущего - страшное место... Особенно первый семидесятиверстный переход. Красно-бурая потрескавшаяся глина без проблеска зелени. Но у лога Терсаккан имеется овраг Айдарлы и при нем тайный колодец Шынырау, всегда полный воды. Кое-какой кустарник вокруг, а кроме того, уставших лошадей подкармливают, по туркменскому обычаю, овечьим курдюком... В мою первую научную экспедицию наши казаки научились там этому... - И лошади едят? - Едят, и сил вдвое прибавляется... Короче, говоря, добрых сто верст Голодной степи, затем при Бес-Кулане переправа через Чу, соленое озеро Акжаиткан, урочища Иней и Кулан-Кабан, соленый колодец Кос-кудук. Снова тридцать верст сквозь барханы, и полусоленый Жаман-кудук. Только верблюды в состоянии пить из него воду. И лишь через двадцать верст у могилы Берди-бия годная для потребления людей и лошадей вода. Место, где могила Берди-бия, называют еще просто Кул. С вечера Кенесары разрешил там всем отдохнуть, а на рассвете оказался у стен Созака... Созакский воевода, или по-ихнему, датка, Бабаджан чуть умом не тронулся, когда увидел это. Рассказывают, что, когда разбудили его, он поначалу прогнал дежурного нукера: не может, мол, быть, чтобы враг стоял у ворот. Кроме Кенесары - некому, а Кенесары за шестьсот верст напрямую празднует свое посвящение в ханы! "Вот он, Кенесары!" - показали ему со стены, и тогда он заплакал...
***
- Не только этому Бабаджану, мне до сих пор не верится в такой переход!.. - И тем не менее он свершился.. - Генс с близорукой улыбкой посмотрел на Перовского. - А знаете, Василий Алексеевич, почему переправу на реке Чу назвали Бес-Кулан, а холмы - Иней и Кабан? Это было самой жизнью Генса - большого ученого-этнографа, а уже потом генерала. Перовский знал слабость своего друга. Чтобы не обидеть, приходилось часами слушать его рассказы. Военный губернатор и не заметил, как рядом с этим человеком и сам стал подлинным знатоком края. Это пригодилось ему через двенадцать лет, когда, смирив свой дух и преклонив голову перед неизбежностью и императором, он захватил Ак-Мечеть, жестоко подавив все попытки национальноосвободительной борьбы в степи... Сейчас Генс рассказывал ему легенду, которую записал, еще будучи молодым офицером, тридцать лет назад. - Тут каждый холмик опоэтизирован, а начнешь докапываться до истоков, к самому Александру Македонскому придешь! - восторженно, в какой уже раз объяснял Генс. Так с Бес-Куланом. Якобы любимого сына Алаш-хана растоптало стадо диких ослов, то бишь куланов. В великой скорби пребывал Алаш, и приказал он истребить по степи всех куланов до единого. Тому, кто убьет последнего кулана, обещал Алаш-хан несметные сокровища, и свою самую красивую дочь в жены. Батыр Домбулак дал слово выполнить приказ хана. Двух сказочных коней с кличками Иней и Кабан взял он на истребление куланов, и когда осталось их всего пять в степи, Домбулак загнал куланов в глубь песков. Спасаясь от него, куланы находят брод на реке Чу, и с тех пор это место называют Бес-Кулан, что означает "Пять куланов". Сказочные кони так и издохли, не догнав куланов, и место гибели обозначено их кличками. А казахи до сих пор считают, что холм неподалеку - могила батыра Домбулака... Могила там действительно очень древняя, да и сюжет легенды уходит в глубь веков, ко временам царя Кира!.. - Каких только могил нет на этой земле! - дипломатично поддержал разговор Перовский. - История наставница жизни, и хорошо, что не забывают они своих предков. Назовут ли здесь какое-нибудь урочище нашими именами?.. А впрочем, давайте перейдем к делу. - Слушаюсь, ваше превосходительство! - Его императорское величество изволил поручить мне ликвидацию нежелательного сейчас для России движения Кенесары. - Теперь голос Перовского звучал резко, по-генеральски. - Прежде всего мы должны спросить с него, почему он без высочайшего и нашего соизволения вмешался в среднеазиатскую политику. Я имею в виду войну между Бухарой и Кокандом. Самовольные действия Кенесары приносят ущерб торговым отношениям Российской империи в Азии, не говоря уже о политических перспективах. Следует приказать ему прекратить военные действия по всей территории Кокандского ханства и незамедлительно вернуться на отведенные ему земли!.. - Сможет ли заставить он себя подчиняться такому приказу? Вы же знаете его... Тем более теперь, когда его сарбазы уже на стенах Созака... - Как ему заблагорассудится!.. Первым делом это будет полезно для самого Кенесары. И пусть не мыслит даже, что добровольное присоединение к России оставляет за ним право решать какие-либо внешнеполитические проблемы, с чем бы это ни связывалось. Подчинение России означает возможность с подобающим рвением выполнять предначертания его императорского величества. И ничего иного! Перовский почти кричал. Генс молча слушал, склонив голову. Потом так же молча подал военному губернатору какую-то бумагу. - Что это? - спросил Перовский. - Ответ Кенесары на мое письмо... История эта длилась уже долгое время. Прекрасно зная о соглашении между графом Перовским и Кенесары, князь Горчаков продолжал считать примкнувшие к Кенесары аулы враждебными и поступал с ними соответственно. Князь, самолюбие которого было уязвлено благоволением Николая I к Перовскому и его восточной политике в предыдущий период, писал военному министру Чернышеву. "Разбойники - сыновья Касыма-тюре обманывают Россию, заверяя о своем подданстве, а на самом деле усиливают свои преступные действия, направленные против Его императорского величества" Перовскому он писал прямо:" Или же отодвинь своего Кенесары подальше от сибирских границ, или позволь уж мне покончить с ним в его берлоге!.." Перовский в свою очередь отвечал Горчакову: "Я не могу прийти к заключению о виновности подведомственного мне султана Кенесары, ибо со времен подчинения его Оренбургскому военному губернаторству он не совершил каких-либо враждебных действий, вызывающих возмущение наших подданных. Версия же о его грабительстве основана на показаниях некоторых кайсаков из числа его недоброжелателей. Эти сомнительные свидетельства не в силах доказать виновность Кенесары". И все же председатель Оренбургской пограничной комиссии генерал Генс, чтобы уточнить некоторые моменты из письма Горчакова, направил специальный запрос Кенесары. Принесенное им письмо было ответом беспокойного султана на этот запрос. Перовский начал читать его вслух: "С тех пор как Его императорское величество осчастливили нас амнистией, я не поднимал руку против России. В том, что я невиновен, свидетель - единый для всех Бог. Мои враги хотят опорочить меня перед Вами, но если Вы потребуете, я готов доказать на деле свою верность России. Враги мои зло ненавидят меня и не переносят Вашу благосклонность ко мне..." Перовский вернул письмо Генсу: - Безусловно, он говорит правду. Однако ж у него много недругов, которые без вины сделают виновным. Князь Горчаков, конечно, молодец в этом, но первые доносчики - сами казахские султаны... - Восемь из них Кенесары считает своими самыми заклятыми врагами. Еще в одном из первых писем к нам он предупреждал о них... - Кто же они? - Из подчиненных Горчакова - Конур-Кульджа Кудаймендин, Кульжан Кучуров, Аккошкар Кишкентаев, а также Жаугашар. Из наших подчиненных - Ахмет Жантурин, бий рода жаппас хорунжий Жангабыл, бий рода жагалбайлы Кукир и, наконец, созакский датка Бабаджан... - Значит, во всех жузах и государствах у него враги. - Выходит, что так... Помимо понятных в их нынешнем состоянии межродовых распрей, он обиняет их еще в потере достоинства перед Россией и Кокандом, в притеснениях по отношению к другим родам. Хоть и он хорош гусь, но там немало правды в его письмах. Самое плохое, что все эти ага-султаны обирают единоверцев, прикрываясь нашим именем и солдатами. Вот и получается в конце концов, что во всем виновата только Россия!.. Снова оба замолчали... Главных врагов у него двое - Конур-Кульджа и наш Ахмет Жантурин... - Генс развел руками. - Он не успокоится, пока не срубит им головы... - Или они ему... Только нашими руками. Или еще чьими-нибудь. Дело в том, что, хотим мы этого или нет, основная масса казахов считает сейчас поставленных царем ага-султанов предателями, а Кенесары для них вождь. Горчаков же и другие радетели твердого курса только способствуют такому пониманию. Так что без нас им не справиться с Кенесары. Ведь не случайно его джигиты жизнь отдают за него. Даже этот башкир Батырмурат недавно подставил себя под удар сабли, направленной на Кенесары!.. Наши султаны-правители недаром его как огня боятся!.. Вошел адъютант Перовского. - Приехал султан-правитель Ахмет Жантурин, - доложил он. - Просит аудиенции... Перовский с Генсом переглянулись. - Впустите его! Султаны-правители восточного берега Жаика Ахмет Жантурин, Арыстан Жантурин и Баймагамбет Айшуаков были наиболее приближены к Перовскому. Именно через них пытался он проводить в степи свою политику. Но они не раз обращались к нему с просьбами об изгнании Кенесары с территории, относящейся к Оренбургской губернии. Перовский посмеивался, понимая всю подоплеку их просьб. В конце концов для Российской империи, которую он представляет, безразлично, какой султан правит казахами - Ахмет Жантурин или Кенесары Касымов. Главное - умиротворить степь, заставить при помощи гибкой политики служить российским интересам всех деятельных людей, включая Кенесары. В Петербурге возобладало сейчас другое мнение...

***
Вошел Ахмет Жантурин, рослый и очень смуглый даже для степняка человек с широкими ноздрями и большими мутными, как у быка, глазами. Он был в мундире подполковника русской армии, и не только потому, что являлся агасултаном. В свое время он закончил Оренбургское военное училище, служил в гарнизоне. Войдя, Ахмет Жантурин четко взял под козырек. - Ваше высокопревосходительство, подполковник Жантурин явился по вашему вызову! Перовский подал ему руку, предложил сесть. - Знаете ли вы, султан Ахмет, что Кенесары воюет сейчас с кокандцами? - Так точно, знаю, ваше превосходительство! - А почему он решился на это? Может быть, это подсказано хивинцами, чтобы ослабить Бухару и Кокандское ханство? Что вы слышали об этом? - Слышал кое-что... - Ахмет Жантурин усмехнулся краем губ. - Конечно, Кенесары не такой уж дурак, как думают некоторые. После того, как Нурасулла-мясник убил Мадели-хана и унизил Коканд, Кенесары стал вести тайные переговоры с хивинским ханом, обещая отвоевать для него казахские земли по Сырдарье, находящиеся под властью кокандцев... - Зачем же это понадобилось ему? - Чтобы не дать усилиться эмиру бухарскому Нурасулле... Хивинский хан Аллакул прислал в дар Кенесары прекрасного аргамака с дорогим седлом и пятнадцать хивинских ружей с серебряной отделкой. Считая, что заручился полной поддержкой Кенесары, он объявил войну Бухаре. Вы знаете, что выиграл от этого только Коканд. Пока хивинский хан воевал с эмиром бухарским, жители Коканда восстали против эмира и объявили ханом тихого и набожного Шерали, родственника убитого Мадели-хана. Воспользовавшись слабостью Кокандского ханства, Кенесары и решил, что пришла пора присоединить к себе семь тысяч казахских семейств, подчиняющихся ташкентскому куш-беги... По полученным мной сведениям, он захватил уже Яна-Курган, Жолек и Ак-Мечеть. В настоящее время идет битва за Созак. А пока что освобожденные Кенесары казахские аулы начали откочевку в наши пределы...
***
- Чем же это плохо для нас? - Перовский недоуменно посмотрел на Генса. - Если в тысяча восемьсот тридцать четвертом году сын Касыма-тюре Саржан отторгнул от России сорок тысяч дворов казахского населения, то сегодня другой его сын возвращает часть их обратно. Разве не означает это успех российской политики?.. - Нет, это означает победу Кенесары! - сказал Ахмет Жантурин, сразу помрачнев. - Сейчас под властью Кенесары находится большинство из родов найман-баганалы, аргын, табын, тама шекты, шомекей, байбакты и многие люди других родов. Всего это пять тысяч аулов, или добрых двести пятьдесят тысяч дворов. Если он прибавит к ним еще семь тысяч дворов, обязанных ему освобождением от кокандского ига, то станет еще сильнее. А Кенесары, пока живой, никому не покорится, в том числе и России. Он сам хочет властвовать над всей степью!.. - Что за неумное стремление к власти!.. Зачем это нужно ему? Тут же Ахмет Жантурин с удивлением посмотрел на графа Перовского. Во взгляде его было искренне недоверие - притворяется военный губернатор или действительно не понимает всей сладости неограниченной власти... - Он мечтает о временах Аблая и желает стать полновластным ханом казахов... - Что же, это закономерное желание для аблаида... - Генс потер лоб, встал и прошелся по кабинету. - Разве не того же хотел в период раздробленности любой из наших Рюриковичей? И разве мало народной крови было пролито для осуществления этих желаний?.. Вы только что сказали, что под властью Кенесары находятся в настоящее время двести пятьдесят тысяч казахских дворов. Если считать по четыре человека в каждой юрте, так и получается миллион человек. Вот я и задаю себе вопрос: неужели миллион людей воюет лишь за то, чтобы утвердить какого-то Кенесары на ханском престоле?.. Нет, так в истории не бывает. Дело здесь куда более серьезное. Тут целый народ недоволен вводимыми нами порядками. Любой народ всегда желает свободы, а люди вроде Кенесары подстраиваются к такому движению. И они выигрывают, если не теряют головы!.. Чаще всего происходит сделка за счет народа... - Нет, на это он не пойдет! - Почему же! - Из гордости! - ни на минуту не задумавшись, ответил Ахмет Жантурин. - Хорошо, мы будем вынуждены сломить Кенесары. Но в чем провинились многие простые казахи, увидевшие в нем своего вождя и устремившиеся за ним? Сколько невинной крови должно будет пролиться в этой несчастной степи!... - Пусть не лезут, куда их не просят! Столько неприкрытой злобы было в словах султана-правителя Жантурина, что Генс осекся на полуслове... Он, не имеющий отношения к этому народу, печется о простых казахах, не желая бессмысленного пролития крови. А тут сам казах готов пролить море невинной крови, только бы сокрушен был его личный враг!.. Теперь понятно, почему ненавидит народ своих ага-султанов, прячущихся за нашими штыками. Недаром его отца - старого Жантуру - на глазах у всех зарезал простой казах. Как бы и с сыном не случилось такого!.. Перовский опустил на стол ладонь правой руки: - Мы долго пытались усмирить Кенесары без пролития крови. Поскольку такая возможность исключается, то мы полны решимости применить военную силу. Однако же только в качестве вспомогательного отряда к войскам верноподданных султанов... Найдутся ли у вас возможности для разгрома и полной ликвидации мятежа Кенесары Касымова?.. Глаза султана-правителя Ахмета Жантурина сверкнули от радости. - Хватит у нас сил!.. Ежели у Кенесары сейчас имеется на конях восемь тысяч джигитов, то мы наберем поболее. - Он принялся загибать пальцы на левой руке. - Мы, двое сыновей благородного Жантуры - я и Арыстан, выставим три тысячи сарбазов. Наш дядя, султан-правитель Баймагамбет, - две тысячи всадников. Бии родов торткара и жагалбайлы, проживающих по Ори и не примкнувших к мятежу, благородные Жангабыл Жаппас-оглы, Кукур и Бигажан дадут каждый по тысяче крепких людей. А если еще ненавидящий Кенесары кипчакский бий Балгожа даст тысячу, то сколько это будет?.. Надеемся, конечно, что и ваше высокопревосходительство выделит батальон-другой ваших доблестных войск!... Ахмет Жантурин перегнулся через стул, заглядывая в лицо военного губернатора. Сквозь муть его глаз светилась победоносная примитивная хитрость. Перовский невольно поморщился и еще раз опустил ладонь на стол: - Та-ак!.. - Да, ваше высокопревосходительство, тогда мы к осени придушим их и без помощи сибирских линейных войск! - Он все знал и не скрывал этого. - Одними нашими силами сокрушим супостата, и ваше высокопревосходительство смогут лично доложить государю о столь знаменательной победе! Ахмет Жантурин говорил с тем "патриотическим" пафосом, который вошел в моду при николаевском дворе вместе с девизом "православие, самодержавие и народность". И как быстро унюхал кайсацкий султан-правитель этот дух! В Оренбурге русские офицеры еще стеснялись столь верноподданнически проявлять себя... - Хорошо! - быстро сказал Перовский. - Пусть вечером придут другие султаны, тогда и решим... Ахмет Жантурин козырнул, четко повернулся и вышел. - Каков мерзавец! - с легким оттенком восхищения воскликнул военный губернатор, едва за ним закрылась дверь. - Этот тебе мать родную продаст, а мы на нем благополучие Российской империи пытаемся строить! Нет, по мне уж лучше с Кенесары иметь дело!.. Но с какой легкостью распоряжается этот Жантурин своими людьми. Словно баранами на ярмарке!.. - А мы чем лучше, Василий Алексеевич? - возразил Генс. - Что же касается казахов, то это достойный, но очень несчастный народ. Генс уже собирался уходить, но вошел раскрасневшийся ясноглазый адъютант и таинственным тоном доложил Перовскому: - Там, ваше высокопревосходительство, две такие красавицы киргизки, что весь гарнизон сбежался... - А зачем они здесь? - спросил генерал Перовский, невольно приосаниваясь и подкручивая ус. - С вашим превосходительством желают увидеться. Одна по-русски совсем чисто говорит, как мы с вами... Перовский с Генсом переглянулись. - Ладно, приглашай!.. Вошли две женщины, молодые и действительно настолько красивые, что оба генерала невольно встали. На голове одной из них было саукеле, что означало недавнее замужество. Одеты они были не слишком богато, но со вкусом, который угадывается по любой, самой непривычной для глаза одежде. На них хорошо сидели бордового цвета вельветовые камзолы, под которыми виднелись платья с двойными оборками из того самого азиатского шелка, который стал предметом разговора с самим царем. Ноги были обуты в ярко-оранжевые юфтевые сапожки на высоких каблуках. Вторая девушка, судя по лисьей шапке с перьями и серебряному поясу, тоже относилась к сарыаркинским казашкам... - Здравствуйте, господа! Это сказала первая звучным голосом на чистом русском языке и так непринужденно, что оба генерала не знали, как вести себя дальше. Другая, по-видимому, не говорившая по-русски, поклонилась, прижав по сарыаркинскому обычаю обе руки к сердцу. - Здоровы ли, голубушки? - заговорил по-казахски Генс, обращаясь к той, которая не знала русского языка. - Откуда вы приехали и как ваши имена? Из какого рода вы? Теперь удивились женщины. Русский генерал говорит не хуже их по-казахски. Старшая посмотрела на военного губернатора, поняла, что он не понимает по-казахски, и снова заговорила порусски:

- Меня зовут Алтыншаш, а эту девушку - Кумис. Мы из аула Кенесары... У Перовского мелькнула мысль, что он, по-видимому, не ошибся в происхождении шелка, из которого были сшиты их платья. Дорого же будет стоить этот шелк Кенесары... Впрочем, он подходит им не хуже, чем фрейлине Макеевской. Говорят, у царя за эти дни появилась новая фаворитка. Интересно, какие у нее вкусы...
***
- Где же вы так хорошо научились разговаривать по-русски? - с интересом спросил Генс. Алтыншаш подробно и обстоятельно рассказала историю своей жизни, не скрыв даже историю предательства Ожара. Услышав, чья она дочь, и еще раз подивившись ее чистому произношению, Перовский в свою очередь осведомился: - О чем же вы хотите просить меня, дитя мое? - Ваше сиятельство, я приехала к вам, будучи наслышана о вашей справедливости. - Она вытерла невольно выступившие слезы. - В прошлом году вы добились у его императорского величества амнистии по отношению ко всем близким и родственникам султана Кенесары. Я не осмеливаюсь просить о столь высокой милости к моим братьям и сестрам, сосланным в Туринск. Умоляю вас хотя бы помочь мне узнать об их здоровье!.. Генс отвернулся, не в силах сдержать острой жалости по отношению к этой благородной плачущей женщине. Горький комок подступил у него к горлу. - А эта девушка с вами? - спросил Перовский. - Она тоже взывает к вашей справедливости! - сказала Алтыншаш. - Я выросла среди русских и знаю, что подлинный русский человек никогда не пройдет равнодушно мимо чужого горя. С жалобой на изверга и насильника Конур-Кульджу приехала она к вам. Ага-султан Конур-Кульджа Кудаймендин, носящий мундир русского офицера, кроме всего прочего убийца ее отца!
***
Она разволновалась, но тем не менее рассказала всю историю Кумис, начиная с грязного насилия над ней в отцовской юрте, совершенного Конур-Кульджой. - Какое варварство! - воскликнул Генс по-французски. - Закон степи... - развел руками Перовский, тоже перейдя на французский язык. - Но мы надели на это чудовище мундир русского офицера. Эта женщина права!... - Ох, мой милый Генс вы не бывали при дворе!.. Это само вырвалось у Перовского, и он с опаской посмотрел на Алтыншаш. Она, кажется, поняла, что он сказал... - Вы что, и по-французски понимаете? - спросил он у нее. Посмотрев ему в глаза она отрицательно покачала головой. Алтыншаш не смогла бы объяснить, почему она это сделала. Может быть, ей жалко стало этого так испугавшегося своих слов человека. И еще она поняла, что не все зависит от него. Чтото страшное, тяжелое давило здесь всех - даже этих генералов с блестящими эполетами. Оно раздавило и ее отца с дядей, приставило к ней мужа-предателя... Она понимала по-французски, потому что выросла в доме сибирского генерала Фондерсона. А там говорили только по-французски, даже с прислугой... Перовский все еще недоверчиво смотрел на нее, но Алтыншаш уже взяла себя в руки.
***
- Что же мы сможем сделать для них? - спросил по-французски Генс, словно бы не сомневаясь в сочувствии Перовского к горю этих женщин. - О судьбе родственников этой милой женщины мы справимся, послав запросы в соответствующие инстанции. А что можем сделать мы Конур-Кульдже? Это же человек князя Горчакова. Одному Богу ведомо, что творится у него в Сибири и с русскими-то. Знаете, наверно, какие слухи об этом ходят. А уж об инородцах и говорить не приходится... Следует видимо успокоить как-то ее, обещать разобраться... - Разве представится им еще когда-нибудь возможность приехать в Оренбург?.. Не будут ли они всю жизнь думать, что мы попросту обманули их? - Обман в утешение не есть обман. Пока что это облегчит им душу, а потом сами поймут, что не в наших силах было помочь им. - Перовский невесело усмехнулся. - Им еще и не то предстоит подумать о нас. Пусть уж привыкают! - Нет, я не могу пойти на это, Василий Алексеевич! - твердо сказал Генс. - Пока я русский генерал. Они с надеждой пришли к нам. Чем еще послужим России, если более великое не в наших силах. Пусть же знают в степи, что не все русские генералы таковы, как Горчаков. Льщу себя надеждой, что этот небольшой, но благородный народ не забудет хоть того малого, что сделаю! - Что же вы намерены предпринять? - Попытаюсь через департамент по азиатским делам выяснить поначалу, где находятся родственники этой женщины. А мерзавца Конур-Кульджу потребую отдать под суд! Перовский грустно покачал головой: - Неужели вы до сих пор не убедились в великом рвении и расторопности российской канцелярии? Да пока придет ответ, они трижды успеют состариться и почить в могиле со своими надеждами! - Не вернутся они боле, если уедут назад в степь. А что начнется там сейчас, вы не хуже моего представляете. Пусть поработают в моем приюте на благо своего народа. Я же, со своей стороны, постараюсь поторопить инстанции... - Пусть будет по-вашему! Перовский невольно улыбнулся, поняв замысел Генса. На свои небольшие средства открыв приют для казахских детейсирот, тот давно уже искал для него воспитательниц, владеющих казахским и русским языками... Генс повернулся к женщинам, заговорил по-казахски: - По вашим просьбам придется сделать запросы в другие города. На это уйдет время. Но вам в ожидании ответа надо будет где-то жить, что-нибудь делать. У меня живет много оставшихся без родителей детей, за которыми нужно смотреть, учить их. Согласны ли вы взяться за это трудное дело?

***
Вся степь знала о добром русском начальнике, собиравшем и дававшим приют оставшимся в это тяжелое время без родителей казахским детям. Даже живя в Омске, Алтыншаш слышала об этом человеке. Она подумала немного и кивнула: - Хорошо! Она тоже не хотела обманывать этого благородного человека. Но она была дочерью казненного батыра Тайжана, там, далеко в степи, сражался ее муж Байтабын, и были те, кто стал ей близок. Алтыншаш должна была сообщить, что здесь готовится против них... Даже спутница ее, Кумис, не знала об этом... В тот же день генерал Генс привез их в свой приют, познакомил с детьми. Много их было там, и разных возрастов. Сама выросшая без материнской ласки, Алтыншаш расплакалась, увидев этих детей, и до ночи не могла отойти от них. Вечером того же дня Генс отправил все необходимые письма по делу обеих женщин. По личному поручению военного губернатора Перовского он написал также послание к Кенесары с категорическим приказом немедленно прекратить любые военные действия против Кокандского ханства и возвратиться со всеми подданными в границы Российской империи. Кенесары получил это послание в день взятия Созака. Несмотря на восемнадцатый штурм, он готовился уже через день выступить на Ташкент. С Россией шутки были плохи. Ему теперь ничего не оставалось делать, как заключить мир с Кокандским ханством и вернуться в российские пределы. Лютая злоба на оренбургских генералов, одним росчерком пера разрушивших его планы, бушевала в сердце Кенесары.
II
Есиркеген не был буйным и безудержным юношей, как некоторые байские сынки в Семипалатинской русской школе. Выпускникам школы предстояло стать в будущем офицерами, чиновниками, агасултанами, душой и телом преданными царской власти. Но вышло так, что наиболее умные и способные из них, освоив русский язык и культуру, впитали в себя и ту передовую, революционную сущность, которой отличалась эта культура даже в тяжелые времена николаевского деспотизма. К таким ученикам принадлежал и Есиркеген. Каких только разговоров не вели они между собой! И все сводилось к одному. Их тревожили безграмотность, забитость и беззащитность родного народа, отданного во власть невежественным, разнузданным ага-султанам, биям, проходимцам всех мастей. Они думали о будущем... И невольно их мысли обращались к русскому народу. Необходимо было наверстывать упущенное, и, вопреки средневековому феодальному мракобесию, в корне менять быт и нравы, царящие в степи. Они понимали уже, что для этого следует изменить способ хозяйства. Казахи кочевали в степи, как и предки их тысячи лет назад. А при кочевом образе жизни нечего было и думать о том, чтобы догнать передовые народы и страны. История России, особенно эпохи Петра Великого, увлекала их, объясняла многое. Следовало учиться у русского народа. Именно у народа, а не у николаевских жандармов и карателей... Есиркеген бродил по семипалатинским окраинам, беседовал с русскими мужиками-переселенцами, а вскоре познакомился с русскими ссыльными. Все больше прибывало их в степные края, и это были настоящие люди, понимавшие горе его народа. Долгими зимними вечерами, засиживаясь со сверстниками на квартире то у одного, то у другого ссыльного, слушали они нескончаемые горячие споры о будущем России и начинали понимать, что оно неразрывно связано с будущим их народа. Они понимали уже, что царизм не победишь отдельными разрозненными выступлениями, что только в тесном союзе с русским народом будет достигнута победа. Просыпаясь ночью, Есиркеген размышлял обо всем услышанном накануне... Какие только завоеватели не бесчинствовали на казахской земле - китайские, хивинские, бухарские, кокандские, джунгарские! Но какие бы опустошения ни производили они, народ находил в себе силы подняться из крови и пепла, как сказочная птица. Теперь же, как ни тяжелы были царские и султанские поборы и притеснения, все явственней виделась Есиркегену братская рука русского народа, терпящего не меньшие бедствия от царского самодержавия... С русским народом - против царя!.. Еще в разинское и пугачевское времена зародилось это братство угнетенных. Тогда же определился и союз русского царя со степными мирзами и султанами, для которых самодержавие становилось лучшей защитой от народа. Другого пути нет... Понимают ли это Кенесары или батыр Агибай, ставший для Есиркегена символом родного народа?

***
Он с медалью закончил Семипалатинскую школу и готовился осенью поступить в императорский кадетский корпус в Петербурге. На лето, как обычно, Есиркеген отправился в родной аул. Шел 1841 год, или год коровы по-казахски... Оттого ли, что Есиркеген много думал о будущем - народа и своем, оттого ли, что устал от занятий и экзаменов, но стал он бледным и худым. Старец Масан, которому давно уже перевалило за восемьдесят, сразу увидел это и понял, что юношу гложет какой-то тайный недуг. По степному обычаю, он не сразу начал разговор с внуком. Лишь когда тот отдохнул с дороги и немного пришел в себя, Масан-бий пригласил его посидеть с ним. - Дорогой мой внучек, человеческое горе подобно рогам Искандера, - сказал он. - Не высказанное никому, оно растет кончиками внутрь, все глубже раня душу. Ты на глазах сохнешь от него. Если ты можешь открыть свои думы перед старцем, выскажись. Руки мои немощны, но голова пока еще дня не проводила в безделье... Есиркегену давно самому хотелось открыться перед дедом, и он не стал ничего скрывать. - Вы правду сказали, ата, меня гнетет горе. Только оно не мое, а горе всех казахов... Масан-бий долго и внимательно смотрел на него, прежде чем заговорить. - Народное горе?.. Ты тронул мою душу. Я всегда опасался, что не останется у меня преемника с большим сердцем. Мелкие душонки чаще появляются в мире. Бог сжалился надо мной перед смертью!.. Говори... - Я четыре года проучился, дедушка. Может быть, уродился таким беспокойным, но они мне казались длиннее четырех жизней. Если бы мысли были водой, то я давно бы уже захлебнулся в том океане, который окружает меня. Мне хочется перестать думать и начать действовать... - Так... так.. Но чем же наполнен этот океан? Расскажи... - Это океан народных слез. - Что же, я уже восемьдесят лет вижу этот океан... Нашел ли ты, чем можно вычерпать его? - Я пришел к мысли, что сами мы не сможем этого сделать. Океан горя народного продолжается и за пределами наших степей. Разные языки, веры, привычки, но простым людям всегда плохо. И в борьбе с белым царем мы ничего не добьемся, пока будем носиться по степи, как дикие сайгаки. Разные есть русские люди, и сам ты не раз говорил об этом. Мы должны учиться у тех русских, которые знают больше нас, и идти с теми, которые против своего царя. Все больше становится их, и за ними будущее. - А как же поступать с карателями? - Глаза старика на мгновение загорелись недобрым огнем, который тут же потух. - Конечно, каждый кобчик считает себя правителем в своем овражке. Проклятое, кровавое время рождает и кровавые мысли. Скорее всего, ты прав. Но что скажет твой народ, когда ты предложишь ему это? Разве всегда считается он с тем, что хорошо для него, а что плохо? Правда, есть у него одна пословица: "Пусть руки отсохнут у того, кто не печется о близких ему по крови!" Мал твой народ и, подобно пугливой серне, мечется по степи. Только опасайся заслужить его проклятие... - А всегда ли прав народ в своих проклятиях? Вот Кенесары. Часть людей проклинает его, а часть с ним. - Да, это так. Жизнь не так проста, чтобы все в ней было только белым или только черным. Я уже прожил ее, и то многого не понимаю... Мне необходимо определить, как я должен относиться к Кенесары... - Есиркеген помолчал. - Лето пролетает быстро. К первым снегопадам я уже должен быть в Петербурге. Туда едут через Оренбург... - Ты хочешь прямо отсюда ехать в Оренбург? - Да. Из Кара-Откельского округа на Атбасар, а оттуда через КаракоинКаширлы идти на Иргиз. Там аулы Кенесары, и мне хотелось бы остановится там ненадолго... - Что же, по тому как живет край, нетрудно узнать душу и помыслы его правителей. Только это очень опасный труд. Вряд ли выпустят тебя живым сарбазы Кенесары, узнав в тебе родственника ага-султана Жамантая... - И все же я поеду! - твердо сказал Есиркеген. - Разумеется, - ответил Масан-бий. Юноша решил ехать через аулы Кенесары давно, как только определилась его поездка в Петербург. Была у него и другая тайная цель. Еще летом ему сообщили, что семья бывшего туленгута Абдувахита перешла на сторону Кенесары... Может быть, удастся повидать Кумис. И если она хоть сколько-нибудь небезразлична к нему или просто нуждается в его помощи, он пойдет на все. Грязное насилие Конур-Кульджи над ней не давало ему покоя...

***
Три всадника ехали рядом по степи. Средний - белокурый статный джигит на выхоленном гнедом скакуне - и был Есиркеген. Оделся он по-аульному: хорьковая шапка, суконное пальто с воротником из выдры, хорошие сапоги. Совсем поиному выглядели его спутники: один - рыжий долговязый детина, другой - смуглый крепыш. На них были одинаковые потертые чекмени с широкими рукавами, поношенные барашковые тымаки - капюшоны. Еще издали можно было определить, что два проводника-телохранителя сопровождают куда-то джигита из богатой семьи. Несмотря на бедную одежду, оба проводника были довольно известные в степи люди: рыжий - своими песнями, а смуглый - как непревзойденный борец. Они заранее договорились, что при встрече с сарбазами Кенесары скажутся едущими к родственникам молодого джигита в горы Улытау. Сами они должны были проводить Есиркегена до Оренбурга и к зиме возвратиться в Каркаралы... Прошло уже несколько суток, как выехали они из Каркаралы. Гостеприимным казахам по душе люди, отправляющиеся в такую даль навестить родственников. Только проехав гору Аргынаты, где дорога резко свернула к западу, пришлось говорить уже, что сами они из рода тама и едут к родственникам к реке Иргиз. Сразу видно было, что они не разбойники или степные бродяги, и люди верили им "Хороший племянник хоть раз в году обязательно навестит родственников матери!" - говорили старика в аулах, одобрительно качая головами. Теперь вместо слегка пожелтевших осенних трав Сары-Арки им все чаще попадались выгоревшие до белизны пырей, чий и колючие кустарники. Погода тоже переменилась, холодный ветер порывами ударил в лицо. Несмотря на это, рыжий проводник во все горло распевал свои нехитрые песни: то шуточные, то печальные, хватающие за самое сердце. А Есиркеген на остановках вынимал из дорожной сумы тетрадь и записывал туда все, что пел он. - Зачем ты делаешь это? - спрашивал всякий раз другой проводник, косясь в его тетрадь. - Чтобы внуки наши не забыли дедовские песни! - говорил Есиркеген, и воодушевленный его словами певец старался вовсю:
Пустые распри губят мой народ, Где нужен ум, копье пускают в ход. Что принесут нам, братья, наши ссоры? Что, кроме разоренья и невзгод?
Одумайтесь, сыновья! Довольно братоубийств. Нас много ли на земле? Кого ты страшишь, казах? Кровь братская на руках, А шея в петле...
Лицо Есиркегена стало белым как полотно. - Чья это песня? - спросил он. - Акына Рыма из рода атыгай... - Когда и почему сложил он ее? - Года три назад, когда роды атыгай, караул и тока передрались между собой из-за пастбищ. Погибло много людей... Есиркеген не стал больше расспрашивать и записывать эту песню. Она и так звучала в ушах... Но кто же этот акын Рым? Что-то не слышно о нем в степи. Видно, не из таких, кто слагает хвалебные оды баям и султанам и живет на их подачки. Много ведь таких разъезжает по аулам с одной свадьбы на другую. Хорошо, что находятся уже среди казахов люди, понимающие гибельность междоусобиц... И вот он тоже поет, этот человек: "А шея уже в петле". Как трудно будет объяснить народу, что именно в союзе с русскими передовыми людьми наше спасение. И все же рано или поздно он поймет это. Царскую петлю с шеи будем рвать сообща! - Вот мы и приехали в аул, - перебил его мысли борец. - Сегодня здесь заночуем... Аул расположился на берегу степного озера и состоял примерно из тридцати юрт. Это было одно из ответвлений рода табын, кочевавшее отсюда до самых берегов Атырау, как называют казахи Каспий. В этом году они не смогли откочевать и провели лето в урочище Кзыл-Дингек, как раз на границе Младшего и Среднего жузов. - Почему же вы не откочевали вовремя? - спросил Есиркеген у старика с лапатообразной бородой - хозяина юрты, где они остановились. - Когда кочевали мы там прошлым летом, сарбазы хана Хивы отобрали у нас половину скота. А другую половину к началу зимы угнали солдаты хана Коканда. Ничего почти не осталось у нас, с чем нужно было бы кочевать... Старик поник головой, стыдясь того, что ничем угостить приезжих, кроме жидкого айрана и иримчика. Одна тощая коровенка и три козы остались в этой семье. - Оказывается, вы едете издалека, - чуть слышно сказал старик. - Следовало бы зарезать для вас барана... У Есиркегена слезы навернулись на глаза. - Не беспокойтесь о нас, аксакал. Мы премного благодарны вам за святое радушие!.. - Да, чего нет, не догонишь на самом быстром скакуне, - вздохнул старик. - Нелегко будет нашему аулу возродиться после стольких бедствий. Битый всегда кажется забитым. Но что поделаешь, нужно переносить удары судьбы. Кому дал Бог душу, того не оставит своей милостью... На рассвете, когда они уже собирались в путь, старик снова принялся извиняться перед ними за скудное угощение: - Не обессудьте нас, сынки. Такие времена настали... Если быстро поедете, доберетесь к обеду до аула Алтай. Они немного побогаче нас... Выезжая из аула, они еще раз убедились, насколько он беден. Около десятка худых коров, один облезлый верблюд, которого только из-за старости не отобрали у этих людей, да несколько коз - вот и вся живность. Даже у собак, молча лежащих перед юртой, шерсть свалялась от недоедания, а хвосты поджаты. Да, только российское могущество может оградить сейчас его народ от полного вымирания. Хивинцы или кокандцы в основном просто грабят, что попадается под руку. А вот когда китайский император забросит свою сеть, то мало кто выпутается из нее живым. Только в тысяча семьсот пятьдесят шестом году вырезал он больше миллиона торгоутов, населявших степь между Аралом и Черным Иртышом. Можно ли быть уверенным, что не наступит такой год и для казахов? Испокон веков питающие к нам лютую ненависть китайские богдыханы разве пожалеют наш милый народ? Тут уж не будет никаких колебаний или сострадания... И здесь тоже важна помощь России. Кого еще тут пугаться китайскому богдыхану, кроме русских. Может быть, и Коканд с Хивой и Бухарой существуют до сих пор лишь благодаря русскому соседству. Такова логика истории, которую преподавал ему в Семипалатинской школе ссыльный декабрист... Солнце уже поднялось над горизонтом. В бескрайней пустынной степи не было видно ничего живого. К полудню подул ветерок, и они вдруг почувствовали какой-то неприятный запах. - Что бы это значило? - сказал, пронюхиваясь, борец. - Неужели кто-то режет скот? Похоже на запах крови. Впереди возвышался холм. Есиркеген вынесся на него, огрев плетью коня, и конь сам остановился, дрожа и приседая на задние ноги... Большой аул был перед ним. Вернее, не аул, а то, что осталось от него... Ужас наводили обугленные, еще дымящиеся остовы юрт. Шанраки - деревянные купола - были в большинстве обрушены на землю. Повсюду валялись трупы людей, рыдали, плакали женщины... Мулла в белой чалме читал молитву над мертвыми посреди аула. Несколько человек под самым холмом копали могилы. Это были старики и подростки, не видно было мужчин и молодых женщин... - Ой, родимые мои! - с традиционным воплем скорби помчался в разгромленный аул Есиркеген. Подхватив его горестный крик, тронули следом коней его проводники. Сутки пробыли они в этом ауле, помогая хоронить убитых, успокаивали, как могли, оставшихся сирот... Беда нагрянула неожиданно, когда все еще спали. Ружейные залпы разбудили среди ночи людей, и они метались между юртами, не в силах что-нибудь предпринять. Аксакал Карибай рассказал Есиркегену, как это произошло. Аул алтайского рода перекочевал сюда из Сары-Арки вместе с Кенесары. Раньше они жили при устье реки Жабайы - там, где она вливается в Есиль. Но когда начали на их земле строить уездный городок Атбасар, им волей-неволей пришлось уходить. Хотя они ушли с Кенесары, но военной поддержки ему не оказывали, а лишь платили установленные им поборы, поставляли мясо и фураж. Только нынешней весной небольшая группа джигитов ушла в его отряды. Кто-то из враждебных родов донес на них, объявив ярыми сторонниками Кенесары. Горчаковские султаныправители выделили самых отпетых своих головорезов-туленгутов, а в помощь им комендант Орской крепости направил отряд линейных казаков. Всю ночь бушевал пожар, совершались насилия над женщинами, убийства и грабежи... Утром каратели ушли, забрав молодых мужчин и женщин. Сейчас из аула поехал гонец к Кенесары, но тот далеко и вряд ли отправит кого-нибудь в погоню.

***
Они решили повернуть к северу и ехать в Оренбург, минуя аулы Кенесары. Очутившись снова в седле, Есиркеген впал в глубокую задумчивость. Спутники тоже молчали, даже рыжий проводник оставил свои песни. Да и с чего им было веселиться после всего виденного?.. Есиркеген глубоко вздохнул... Может быть, он ничего не понимает и у простых русских солдат те же цели, что и у императора Николая? Нет, слишком много хороших русских людей повидал уже он, чтобы поверить этому. А Николая простые солдаты называют "Палкин". Он сам это слышал!.. И еще видел он глаза русских людей, когда по приказу Горчакова на плацу забивали насмерть шпицрутенами солдата, который отпустил арестованного повстанца-казаха... Даже пальцы у человека на руке не одинаковы. Можно ли считать одинаковыми всех русских людей? Вон две ветви от одного и того же деда Аблая - кровные враги.. Но почему же того не понимает Кенесары? Или он, как раненый барс, хочет умереть в бою? Присоединение, которое в будущем принесет великие плоды!.. Да, несмотря ни на что, он будет бороться за это. Раздираемый сомнениями, Есиркеген только теперь заметил, что солнце закатывается. Он оглянулся по сторонам. Все та же мертвая степь простиралась вокруг, холодный ветер дул, прижимая к земле пожухлые ковыли... - Где-то здесь должен быть аул! - Борец указал плетью в сторону. - Лошади намаялись... - Не только лошади... - отозвался тихо Есиркеген. - Душа болит... В первый раз с тех пор, как покинули они разгромленный аул, ответил он своим попутчикам. Они свернули налево, к невысокой гряде холмов. Проехав еще немного, увидели крайние юрты какого-то аула. Вид его тоже был необычен. Казалось, не то он только что прибыл сюда, не то собирается сейчас же откочевать. Вокруг навьюченных верблюдов носились собаки. А в трех неразобранных белых юртах, возле которых торчали на древках конские хвосты - бунчуки, крыши были крест-накрест перетянуты черным ковровым крепом в знак траура... - И этот аул навестила беда! - грустно сказал борец. - Давайте объедем его стороной... - Куда сбежишь от бед собственного народа! - воскликнул Есиркеген и пришпорил коня. Но от группы вооруженных всадников на краю аула уже отделились несколько человек и поскакали им навстречу. - Кто вы и откуда едете? - зычно крикнул им черноусый сарбаз, не обращая внимания на их приветствия. Серый аргамак вился под ним, пританцовывая. - Свои!.. - ответил Есиркеген и вдруг заметил синюю суконную нашивку Кенесары на груди черноусого. - Какой такой свой?.. Не хочешь ли сказать, что мы с тобой от одного отца и матери? А ну выкладывай побыстрее, кто ты, если не хочешь отведать плетки!.. - Ни привета, ни ответа!.. Что вы нападаете на нас, не пожелав даже доброго здоровья? - Есиркеген говорил со спокойным достоинством. - Мы едем из Сары-Арки и направляемся к родственникам моей матери из рода табын на берега Иргиза... - А с какой части Сары-Арки? - Из Каркаралинского округа. - Каракесекцы, что ли? - Да... - Стало быть, вы из того Каракесека, где у людей не осталось настоящей крови в жилах и настоящих мужчин в племени? Есиркеген вспыхнул от такого оскорбления, но вовремя взял себя в руки и укротил свой гнев. - Значит, и среди казахов имеются люди, не слыхавшие про Казбека Золотоустого! - улыбнулся он. Бешеный гнев загорелся в глазах черноусого сарбаза. - Каракесекцы всегда отличались колким языком. Уж не относишься ли ты к потомкам самого Казбек-бия? - Вы угадали! - Увертливый карась сам попался в руки... А ну-ка следуй за нами!.. Только теперь Есиркеген понял, что злоба людей Кенесары на ага-султана Жамантая может вылиться на него. Но он не стал пререкаться и поехал за черноусым. Десяток всадников с пиками и палицами наготове сопровождали их к середине аула. Однако при въезде до них донесся плач из крайней белой юрты. Среди казахов издревле бытует обычай первым долгом зайти в дом усопшего и прочитать молитву. Есиркеген слез с коня, и джигиты Кенесары не стали ему препятствовать... Зайдя в юрту, он прежде всего увидел людей в рваных малахаях и истрепанных чекменях, которые плакали и причитали на разные лады. На левой стороне юрты лежал молодой джигит, горбоносый, с чуть заметным пухом вместо усов. Он скорее был похож на спящего, чем на мертвеца. У изголовья его сидела маленькая высохшая женщина с распущенными седыми волосами. Она царапала ногтями до крови свои исхудалые щеки и причитала:

Будь трижды проклят, Кене! Да сгинет твой род, злодей! Что делать несчастной мне Без света моих оче-ей!..
Рядом с ней сидела молодая красивая женщина жена или сестра убитого. Ее большие черные глаза безжизненно уставились в стену юрты. Прочитав молитву, Есиркеген вышел... Их привели в другую большую юрту посреди аула. К канату, перепоясавшему юрту, был привязан широкогрудый белый конь величиной с доброго верблюда. А в юрте, напротив двери, полулежал огромного роста мужчина. Увидев вошедших, он приподнял голову с подушки. На громадную квадратную глыбу был похож этот странный, черный человек. - Вот, Агибай-ага, поймали у самой околицы! - доложил черноусый сарбаз. Оказались из аула самого Жамантая. Говорят, что едут в гости к родственникам его матери, которая будто бы проживает на Иргизе... Человек-глыба с любопытством посмотрел на Есиркегена. Тот удивился, услышав имя батыра Агибая, одного из главных сподвижников Кенесары. Эти аулы ведь не очень симпатизируют ему. Однако Есиркеген ничего не стал спрашивать, а лишь отдал глубокий поклон прославленному человеку: - Ассаляумагалейкум!.. - Алейкумассалям, сын мой!.. Агибай пристально посмотрел в глаза Есиркегену. Кем же приходишься ты подлому разбойнику Жамантаю? Во взгляде батыра, несмотря на суровость, светилась такая простодушная доброта, что обманывать его было невозможно. - Сам я внук Масан-бия, а эти добрые люди сопровождают меня... - Значит, ты рожден под счастливой звездой... Не слишком уж близкий родственник Жамантаю. А старец Масан все же неплохой человек. Как же чувствует он себя за пазухой у белого царя?.. - Дед все живет и здравствует.. - Да, так оно и должно быть... - Агибай тяжело вздохнул. - Кто не тронулся со своих насиженных мест, тому все-таки лучше. А мы вот рыщем всю жизнь по свету, как неприкаянные волки... - Вам, наверно, не нужно было покидать родину... Брови Агибая угрожающе сошлись на переносице. - Хочешь, чтобы стал я прислужником, вылизывающим чужие тарелки, как Жамантай? Внук мудреца Масан-бия должен быть поумнее. Ну, ладно, не чеши там, где у меня и так свербит. Куда вы путь держите?.. Так и не решился сказать до конца всю правду Есиркеген и повторил версию о поездке к родственникам матери. - К потомкам Букея, выходит! - заметил батыр. - Что же, не твоя вина, что дед твой стал сватом султанскому отродью... Скажи лучше, не заезжал ли ты по дороге в аул аксакала Карибая?.. - Заезжал. - Если заезжал, то увидел, что там натворили? - Увидел... Это дело рук таких, как твой родственник Жамантай! Они выделили для этого черного дела своих самых жестоких туленгутов. А вызвали карателей некоторые аксакалы из их же аула...
***
Батыр Агибай как будто оправдывался, в чем перед самим собой... Вскоре Есиркеген понял, в чем дело. Когда через аул, в котором они сейчас находились, прошли солдаты к аулу Карибая, отсюда не было послано гонца к Кенесары. Между тем он строго предупреждал, чтобы обо всех передвижениях солдат и туленгутских отрядов султанов-правителей немедленно сообщали в его ставку. Мало того, напуганные проходящими ага-султанскими туленгутами, люди этого аула обманули самого Кенесары, сказав, что никого не видели. Узнав об этом, разъяренный Кенесары во главе пятисот сарбазов сам напал на этот аул и приказал привязать к конским хвостам восемь аксакалов. Их волокли по дороге, пока они не испустили дух. Молодой джигит, над которым плачут сейчас, попытался вступиться за стариков, но его растоптали конями. Пятьдесят джигитов и тридцать девушек угнал к себе Кенесары в качестве заложников, а Агибаю с его сарбазами приказал перевезти аул на подконтрольную ему территорию... И снова сжалось средце Есиркегена от сострадания к этим несчастным людям. Кого бы ни слушались они, все равно их ждет расплата, месть противной стороны. Покорись они Кенесары, их растоптали бы солдаты и ага-султанские туленгуты. Не хивинцы, бухарцы, кокандцы или царские войска, а свои соотечественники истребляют прежде всего друг друга. Что может быть тяжелее для народа?.. - Может быть, и виноваты так жестоко казненные аксакалы, что не сообщили о карателях... - сказал Есиркеген дрожащим голосом. - Но они ведь сделали это из страха перед расправой со стороны властей. Да и при чем здесь остальные люди? Батыр Агибай потупил глаза: - Наш Кенеке не так думает... Ему не хочется верить, что во всем ауле не нашлось ни одного настоящего мужчины, который сообщил бы ему о карателях. Поэтому, он считает весь аул от мала до велика враждебным себе. И еще хочет, чтобы другим не было повадно. Так всегда поступали в степи... - Но так ведь можно быстро истребить весь народ! - воскликнул Есиркеген. - Врагов и надо истреблять, казахи они или другие... Неуверенность чувствовалось в словах батыра. - А вы сами как думаете? - не выдержал Есиркеген. - Ни разу моя камча не поднялась на бедного, простого человека. Вот некоторые баи да кое-кто из тюре помнят ее вкус... - Но Кенесары-то - тюре! - Он не такой тюре, как другие, - сказал Агибай. - Кенесары... Не-ет!.. Батыр как бы спорил сам с собой... Это началось уже давно. Батыр Агибай и Байтабын не одобряли немыслимой жестокости Кенесары. А он знал про это и специально поручал им проводить карательные набеги. Агибай молчал, а молодой и горячий Байтабын говорил об этом вслух. Зная характер Кенесары, Агибай тревожился за судьбу молодого батыра... - Сынок, ты задаешь мне трудный вопрос!.. - печально сказал Агибай ожидающему ответа Есиркегену. - Мальчик правильно сказал! - раздался из полутьмы юрты чей-то голос. - Слишком жестоки стали мы с людьми в последнее время. Говорим, что все это для их же счастья, а льем их же кровь. Кого обманешь таким счастьем?..

***
Есиркеген живо обернулся и увидел худощавого синеглазого джигита. Несмотря на казахскую одежду, было видно, что он не казах. Это был Жусуп - Иосиф Гербрут... - Вы русский? - спросил по-русски Есиркеген. Он слышал, что среди сарбазов Кенесары есть беглые русские. - Во всяком случае, близкий к русским... - улыбнулся Иосиф Гербурт. - Я - поляк. - Как же вы попали к казахам? - Как я попал в Казахскую степь, вы, судя по вашему чистому русскому выговору, понимаете. А к Кенесары я пришел, борясь за те же идеалы, что и на родине... И вот мне кажется, что правда и свирепость несовместимы... - Я так же думаю! - с жаром вскричал Есиркеген. - Будем надеяться, что со временем все больше людей начнет приходить к такому выводу... Батыр Агибай прислушивался к тому, как бойко говорит по-русски Есиркеген, и в душу его закрылось подозрение. Но вспомнив расправы Кенесары, он отпустил юношу. Однако Есиркеген уехал не сразу. Он долго еще разговаривал с Иосифом Гербрутом, выйдя за околицу аула. Выслушав рассказ Есиркегена о том, что он видел по дороге, и о возникших сомнениях, Иосиф Гербрут твердо сказал: - Нет сейчас другого пути у казахов. Они вошли в состав России, и путь борьбы с царизмом у них один - вместе с русскими. Вы правильно решили для себя этот самый трудный вопрос!.. - Вы говорили об этом с Кенесары? - отрывисто спросил у него Есиркеген. - Да, - спокойно ответил тот. - Я начинаю все меньше понимать его. Боюсь, что то же самое происходит и с народом...
***
Есиркеген поехал дальше, направляясь уже прямо в Оренбург. Всю дорогу не выходила у него из головы картина разграбленных, обнищавших аулов, в ушах стояли плачи и проклятия. И уже не имело значения, от кого плачут люди - от хивинцев ли, кокандцев, царских карателей или сарбазов Кенесары...
***
В Оренбурге он случайно узнал, через одного джигита, что Кумис находится здесь, в доме генерала Генса. - Этот самый урус-жанарал - большой чудак! - рассказывал джигит. - Его солдаты жгут аулы, а он собирает осиротевших детей, кормит, учит грамоте. Смешные люди эти русские!.. А Кумис у этих детей вроде няньки или матери... Этот джигит был человеком Таймаса, поддерживавшим тайную связь с Алтыншаш. Он и указал дорогу к дому Генса. Кумис не было дома. Она вместе с Алтыншаш повела детей куда-то за город на прогулку. Но в коридоре Есиркегена увидел сам хозяин дома генерал Генс и заинтересовался им, узнав, что тот едет учиться в Петербург. Он даже погладил по голове Есиркегена: - Учись, юноша!.. Ни в чем не нуждается сейчас твой народ, как в образованных людях. И возвращайся поскорее, ибо нужен здесь будешь, как воздух для дыхания!.. Есиркеген вдруг почувствовал необыкновенное доверие к этому человеку с добрыми, умными глазами. Захлебываясь, рассказал он ему все, что видел по дороге сюда. - Кто знает, не захотят ли в Петербурге сделать из меня такого же беспощадного карателя-офицера, как войсковой старшина Лебедев или наши султаны - полковники и подполковники?.. - воскликнул он. Генерал Генс слушал его с просветлевшим лицом. - Нет, юноша, из тебя они этого не сумеют сделать! - с твердой уверенностью сказал он. - В Петербурге ведь не только казармы. Там, среди передовых людей, найдешь ты настоящую Россию и сразу почувствуешь, что нужен не одному своему народу, но и ей!.. Генс говорил несколько напыщенно, но такое глубокое убеждение слышалось в его словах, что не верить ему было невозможно. Долго еще говорили они об истории. И Есиркеген понял, что если бы все русские думали так, как некоторые генералы-вешатели вроде Горчакова, то давным-давно не осталось бы в степи ни одного "инородца". Но большинство русского народа как может противится самодержавию, и рано или поздно произвол и беззакония будут побеждены. Да, немало еще крови прольется в степи... Но нужно стремиться, чтобы ее пролилось как можно меньше... Генерал Генс вдруг перешел на казахский язык, поразив этим Есиркегена. - Хорошая пословица есть в степи, - сказал он. - "Не кидай шубы в огонь, рассердившись на вшей!" Так и казахам не следует смешивать недостойных, жестоких и неумных чиновников с русским народом... Их разговор прервали возвратившиеся с детьми Алтыншаш и Кумис. Есиркеген, увидев Кумис, не мог выговаривать ни слова от какого-то необычного волнения. А она так обрадовалась его приезду, что крепко обняла его за шею и почему-то заплакала... Они так и не смогли поговорить о том важном, что оба чувствовали. На следующее утро Есиркеген уезжал в Петербург.

III
В 1841 году, или в год коровы, седьмого числа месяца кыркуйек - сентября у могилы Алаша собрались предводители трех жузов. Обернув Кенесары в белую кошму, они подняли его над толпой и провозгласили ханом всех казахов... Иосиф Гербрут, который находился в это время в Тургае, понял, что отныне начинается новый период в движении. Кенесары достиг своей личной цели, в впредь люди должны бороться не за свободу, а за хана Кенесары. Получив освященную древними традициями власть, он будет применять ее как заблагорассудится и с присущей ему жестокостью. То есть наступает период обычного деспотизма, к чему неминуемо приходят все такие движения. И разве только в Казахской степи случалось такое! "Кенесары!.. Кенесары!.." Все чаще раздавался этот клич в бою и на празднествах, вытесняя все другие призывы. Скоро, очень скоро останется только он один, и люди начнут отходить от хана. Все больше будет становится недовольных, и волейневолей Кенесары придется усилить террор. Ну, а за этим у него дело не станет. Террор, в свою очередь, породит новых недовольных. Так и захлебнется это движение в пущенной им самим крови... Да, ханский, императорский или любой другой трон сразу становится местом, откуда люди перестают видеть вещи в их настоящем свете. Но ведь в окружении Кенесары - неглупые люди. Тот же Таймас или Сайдак-ходжа. Может быть, поговорить с ними?.. Десять лет прожил Иосиф Гербрут среди казахов, и они стали ему родными. Порой он замечал, что даже думает показахски. И, понимая сейчас всю бессмысленность дальнейшей войны, зная кровавые устремления Кенесары, не мог он просто так оставить его лагерь. Но что касается его решения переговорить с советниками Кенесары, то Иосиф Гербрут не учел веками сложившиеся в степи отношения. Дело в том, что Кенесары, как уже не раз случалось в истории казахов, сумел сплотить вокруг себя многих прославленных родовых батыров и родственников-тюре. Они опирались на него и были преданы ему до последней капли крови. Не в них самих таилась его сила, а в том, что за каждым батыром или тюре также беззаветно шел большой аул или целый род. Связанные по рукам и ногам неписаными законами родового строя, казахи попросту не знали других отношений...
***
Усугубляло трагедию то, что, не зная других форм государственности и не имея даже представления о них, казахи зачастую воспринимали ханскую власть как символ своей государственности и территориально-правовой целостности. Они еще не понимали, что движение Кенесары все быстрее превращалось в обычную кровавую борьбу за ханский престол между несколькими крупными феодальными группами. Кенесары, сумевший использовать мощное народное движение, оказался умнее, хитрее и дальновиднее других... Да, он, конечно, был незаурядным человеком, и Иосиф Гербрут понимал его личную трагедию На крутых поворотах истории обычно появляются такие характеры. Но теперь Кенесары увлекал за собой в пучину целый народ. Новые реки крови и слез должны будут пролиться на этой несчастной земле!.. Иосифу Гербруту не удалось поговорить с Таймасом, Абильгазы или Сайдакходжой. Ему снова пришлось встретиться с самим Кенесары... Вернувшись по приказу Перовского осенью прошлого года из кокандского похода, Кенесары снова распустил на зиму по домам свое войско. Зимовал он с немногочисленными аулами туленгутов в верховьях Тургая. За всю долгую зиму он ни разу не обратился к Перовскому или Генсу, которых считал клятвопреступниками. Один только Байтабын ездил за это время в Оренбург, чтобы повидать свою Алтыншаш. Байтабын и привез неприятную новость о снятии Перовского и назначении военным губернатором Обручева. Перовский, по мнению императора, оказался чрезмерно либеральным по отношению к инородцам. Генерала Генса тоже ждали крупные неприятности, и по делу его начато было расследование. Кенесары сразу почувствовал, чем это ему грозит. Он немедленно разогнал гонцов во все свои аулы, чтобы отряды раньше обычного, не дожидаясь таяния снега, собирались у могилы Алаша, на КараКенгире. Из донесения Алтыншаш, переданного вскоре через верного человека, он знал, что генерал Обручев не верит в преданность Кенесары. Это значило, что Горчаков, в какой-то степени сдерживаемый до сих пор соглашением Перовского с Кенесары, вероятно, скоро начнет свои операции - руки у него теперь развязаны. В месяце кокек - апреле 1842 года - год барса - Кенесары с несколькими батырами уехал поохотиться в горы АксакалТюбе, неподалеку от зимовья младшей жены. Воспользовавшись его отсутствием, есаул Сотников во исполнение приказа сибирского генерал-губернатора напал на его родовой аул и увел с собой старшую жену Кенесары, Кунимжан, вместе с двумя малолетними детьми и некоторыми родственниками хана. Кроме того, был угнан весь скот... Вернувшись в свой аул, Кенесары начал искать пути, как освободить Кунимжан с детьми. Но в это время Сотников во главе казаков и ага-султанских туленгутов совершил нападение на аул младшей жены Кенесары в Аксакал-Тюбе и на аулы покойных Саржана и Есенгельды. На этот раз произошла серьезная стычка: свыше ста человек было убито, в качестве заложников было уведено двадцать пять человек, угнаны тысяча верблюдов, три с половиной тысячи лошадей и десять тысяч овец... Вконец остервеневший Кенесары не покорился, а решил жестоко отомстить. Вот в этот момент он и увиделся с Иосифом Гербрутом. - Завтра общий сбор на могиле Алаш-хана, - сказал ему Кенесары. - Поезжай со мной!.. Они поехали на следующее утро. Был конец апреля, и буйная зелень заливала степь. Сизо-голубые вершины Аргынаты, Улытау, Кичитау, Аиртау манили к себе какой-то первозданной чистотой. Здесь было заповедное место, не тронутое человеком. Воздух пьянил, наполнял сердце радостью... Только Кенесары не чувствовал этого. Лишившись Кунимжан с детьми, он окончательно стал похож на волка, да еще потерявшего свой выводок. К тому же он чуял, не мог не чуять своим волчьим сердцем неотвратимо приближающийся конец. Об этом говорило все: прямой уже отказ в поддержке со стороны некоторых родовых вождей Среднего и Младшего жузов, откочевка из подвластных ему земель ряда аулов, участившиеся налеты карательных отрядов. Но Кенесары не менял своей политики. Не трогая пока подчиненные оренбургскому военному губернатору укрепленные пункты и казачьи станицы, он не прекращал набегов на те аулы, которые не примкнули к нему, угонял скот, грабил имущество. С каждым разом более кровавыми становились его нападения. И все чаще его сарбазы натыкались на растущее сопротивление простого народа. Страна устала от смуты... Больше всего повлиял на настроение Кенесары обмен письмами с крупным бием Среднего жуза Балгожой, не пожелавшим поддержать Кенесары, несмотря на угрозы и обещания. Письма по древнему степному обычаю, были составлены в певучих стихах. От имени Кенесары письмо к Балхоже написал Сайдакходжа:

Старейшина двух родов, Из мудрецов мудрец, Друг другу рубашки рвать Устанем ли наконец? Неужто других врагов Не видим мы до сих пор? Долины отнял Коканд, Царь русский - подножья гор. Теснят чужеземцы нас, Грозят нам из городов, Свободу свою казах Неужто отдать готов?
Давайте же заключим Меж всеми родами мир, И правит пускай страной Кенесары-батыр.
Но опиравшийся на Тургайскую крепость бий Балгожа не боялся Кенесары. Еще в прошлом году, разгневанный его отказами и с целью опозорить Балгожу, Кенесары послал в его владения свою воинственную сестру Бопай с отрядом. Она угнала весь скот упрямого бия, но он не шел ни на какие уступки. Ответ его на обращение Кенесары был издевательским:
Рано или поздно ты Сам в ловушку угодишь, Выберись тогда, сумей! Ты не только русских злишь, Нет, султан, - кругом враги. Клетка есть, готова мышь, Вывернись тогда, сумей! Кайся, или не сносить Головы тебе своей. Видишь - справа ждет Коканд, В рабство ждет, уразумей Слева же - другой капкан: Род уйсун, уразумей. Прямо глянешь - Бухара, С грозной силою своей, Вкось - киргизов горных род Злобно ждет, уразумей Так что ты не горячись, Нету у тебя друзей, Если хочешь уцелеть, Русским кланяйся скорей!
Все это Кенесары знал и без напоминаний бия Балгожи. "Хорошо, Балгожа!" - сказал он про себя. - Ты предрекаешь мне неминуемую гибель, и это правда. Но смерть твоя наступит раньше моей!" В ту же ночь он отправил пятьсот отборных сарбазов во главе с батыром Жанайдаром, чтобы они сровняли с землей аулы Балгожи, а самого его приволокли привязанным к конскому хвосту... Однако батыр Жанайдар не мог совладать с собой и по дороге заехал на одну ночь к Бопай, которую любил всю жизнь. А Балгожа, предупрежденный своими людьми из ставки Кенесары, успел сняться и откочевать в сторону Орской крепости. Отряд батыра Жанайдара столкнулся с нукерами султана-правителя Ахмета Жантурина и повернул назад. По дороге он все же сумел разграбить аул бия Кукира, направлявшийся к Сырдарье, и пригнал множество скота... Кенесары так и не узнал причины, по которой Жанайдар-батыр не выполнил его приказ. Неотмщенное письмо бия Балгожи не давало покоя султану, и Иосиф Гербрут понимал это... Когда они достигли низменного берега реки Кенгир, где покоится прах Алашхана, оказалось, что многие батыры и предводители родов не успели еще собраться здесь. Они стали прибывать на следующий день вместе с нагруженными провизией караванами. Первыми приехали Иман-батыр из Тургая, Жоламан-батыр, потом Агибай, Бухарбай, Жеке-батыр Тулебай, Кудайменде. Последними приехали Жанайдыр с Бопай. Словно белая юрта, посреди безбрежного степного моря стоял мазар хана Алаша высокий кубический мавзолей, сложенный из кварцевого кирпича и украшенный глазурью. Венчал его громадный голубой купол с четырьмя белыми башенками по краям. Сама усыпальница представляла довольна вместительное помещение с небольшим возвышением посреди, захламленное клочками полуистлевшей материи, конскими черепами и хвостами. Тут же валялись наконечники стрел и копий, проржавевшие клинки. Рядом с усыпальницей Алаш-хана, построенной в пятнадцатом веке, находились еще две гробницы - мазары Амбулак-хана и Жусахана, первых после Алаша правителей Казахского ханства. Обо всех троих бытовали в народе многочисленные легенды. А Кенесары не случайно избрал это место для встречи, так как сюда было удобно съехаться представителям всех трех жузов. По приезде к могиле Алаш-хана гнев Кенесары еще более усилился. Он ни с кем из приехавших батыров не сказал ни слова, а все ходил и ходил у мазаров. Один лишь Кара-Улек сопровождал его... Десять дней назад Кенесары узнал, что к степному озеру между горой КокиикКенесары и Кустанаем во владения бия Балгожи направилась артель русских рыбаков. Желая поссорить новое оренбургское начальство с Балхожой, он отправил летучий отряд во главе с Байтабыном, чтобы тайно прирезать этих людей и все свалить на туленгутов бия. Вчера отряд возвратился, и Байтабын доложил, что не сделал требуемого. - Почему? - спросил Кенесары. - О мой хан! - Байтабын отпустился на одно колено. - Это простые и бедные люди. Они с женами и детьми ловят рыбу, которую мы не едим. Чем они провинились перед нами? Кенесары ничего не сказал Байтабыну. Он вспомнил, как совсем недавно Байтабын заступился за людей из враждебного аула, которых наказывали по приказу Кенесары. Это еще можно было отнести за счет сострадания к родному народу, но тут какие-то чужие рыбаки!.. "Что же, придется в последний раз испытать его!" - подумал Кенесары и в этот момент увидел сидящего возле мазара Иосифа Гербрута. Поляк не отходил от чудесных построек, восхищаясь их необыкновенной красотой и пропорциональностью. Для него это было еще одной тайной небольшого кочевого народа с великим прошлым... Сейчас Иосиф Гербрут сидел и шептал стихи на языке своей далекой родины - тихие и печальные слова о страданиях ставших ему близкими людей. Чья-то тяжелая рука легла ему на плечо. Он вздрогнул, повернулся и увидел Кенесары. Рядом с Кенесары стоял человек, один вид которого внушал ему ужас и отвращение. - Не бойся... Ты еще ни в чем не провинился! - сказал Кенесары и сделал Кара-Улеку знак уйти. Тот повиновался. - Ты тоскуешь по своей родине, Жусуп? Иосиф Гербрут кивнул: - Тоскую... Не было бы так далеко, убежал бы! - Раньше ты не говорил таких слов... Ты говорил, что тебе близки наши мысли. Я хорошо помню твои слова... - Да, мне казалось тогда, что движение ваше очищено от скверны себялюбия и жестокости... - Иосиф Гербрут говорил как во сне. - Мы, поляки, увлекающиеся люди... - Сейчас ты думаешь другое?.. Кенесары говорил безразличным голосом. - Да, Кенеке... - Иосиф Гербрут посмотрел прямо в глаза Кенесары. - Ты всю жизнь стремился к белой кошме, на которой подняли тебя над людьми. Сейчас все дальше отходят от тебя те, кто без всякого расчета восстал за народную свободу и независимость. И все ближе тебе начнут становиться те, которые говорят лишь приятное. Но я не умею этого делать... - Недаром говорят: у кого чужая кровь, у того и чужая душа... - Хищные огоньки загорелись на миг в светлых глазах Кенесары. - Но я тебе отвечу. Россия - многоводная река, а мы лишь маленький ручеек. И я боюсь за то, чтобы как тек он из века в век, так пусть и течет, независимо от реки. Если деды нынешних казахов подчинялись хану Аблаю, то внуки их пусть подчиняются его внуку!.. - А как ты думаешь править людьми? Ведь, лишившись воды и земли, они завтра же убедятся, что ты не в силах вернуть утерянное. А бесконечно воевать только за твой ханский престол никто не согласится. - Не знал бы я тебя так давно... - Кенесары поправил рукоять сабли. - Ты спрашиваешь, как я буду править своей страной. Да так же, как белый царь. - При помощи палки для непокорных. А кто не подчинится - растопчу конями, как делали мои предки. Все остальное - ерунда, сабле и плети лишь послушны люди! Иосиф Гербрут с жаром покачал головой, не соглашаясь с этими словами. - Ты - слабый человек, поляк, и не знаешь, что рождает власть!.. - Государство, построенное на крови, никогда еще долго не существовало. И не был счастлив народ в таком государстве... Мера должна быть во всем, а прежде всего в насилии! И смысл в нем обязан быть! - Нет уж! - Кенесары до белизны в пальцах сжал плеть. - Я веду за собой людей и имею право на все!.. Все в моей стране подчиняется мне, и тех, кто не захочет этого сделать, ждет только смерть! А начну с рода жаппас! Иосиф Гербрут молчал... Все чаще стал этот человек произносить слова "моя страна", "мой народ". А что касается рода жаппас, то при чем здесь простые пастухи!.. Бии рода жаппас Алтынбай Кобеков и Жангабыл Тулегенов были недовольны тем, что с перекочевкой Кенесары к Тургаю у них меньше стало пастбищных угодий. Лошадей они гнали на тебеневку в Мугоджары, а овец содержали на самой Омской линии, отведенной казачеству. Оба бия на словах поддерживали Кенесары, а на деле всячески вредили ему, отказываясь платить установленный им сбор - зякет. Недавно Кенесары узнал, что в погроме аула его старшей жены Кунимжан участвовало несколько джигитов Алтынбая... - Разве весь род отвечает за дела одного бия? - спросил Иосиф Гербрут. - Ведь люди и не знали об этом. К тому же у них с нашим приездом действительно поубавилось пастбищ, и не все понимают необходимость делиться ими. - А почему невиновные не наказали виновных? Нет, все они - люди бия Алтынбая. Куда пойдет козел, туда и вся отара... Накажу жаппасовцев, шектинцы призадумываются, прежде чем изменить мне! - Но при чем здесь женщины и дети! - Людям не себя жалко, а семьи. Страх лишиться всего самого дорогого, даже потомства, заставит их следовать за мной. Ты, поляк, не поймешь этой мудрости. Я ведь для их же пользы!.. Иосиф Гербрут внимательно посмотрел на Кенесары. Да, этот человек искренне верил в свое предназначение, и лишить его этой веры можно было только вместе с головой. Ничего нет опасней таких людей!.. - Позвольте спросить тогда, Кенеке... Если, по-вашему, все держится на страхе, то почему бий Балгожа не присоединяется к вам, несмотря на свои сожженные аулы? - Он подобен гиене и боится русских... Чернь казахская всегда труслива. А Балгожа, хоть и бий, происходит из "черной кости"!.. - Из кого ваши самые мужественные сарбазы, Кенеке, и что бы вы делали без них?.. Сейчас вы думаете удержать людей при себе силой страха. Но люди могут отшатнуться от вас... Лучшие люди. И что вы сделаете с одними тюре?.. Кенесары вдруг помрачнел и уже не старался скрыть свое настроение. - А ты, несмотря на то что чужой среди нас, разбираешься кое в чем получше Таймаса с Абильгазы... - Впервые за долгие годы знакомства Иосиф Гербрут увидел, как Кенесары попросту присел с ним рядом на обломке дувала. - Что же мне остается, кроме сбора людей под свое знамя под страхом смерти? Десяток тысяч сарбазов, что у меня, и кокандского хана не одолеют!..

***
Смотри, сколько у него одного крепостей: Эрмазар, Наманган, Андижан, Ош, Тахты-Сулейман, Шахрия, Ангара, Кураша, Ходжент, Ура-Тюбе, Ташкент!.. Иосиф Гербрут слушал с возрастающим изумлением... Этот человек еще мечтал о большой войне!.. - Оренбургское начальство по чьему-то доносу обвинило меня в том, что я без его разрешения принял хивинский подарок - пятнадцать ружей и аргамака... - продолжал Кенесары. - Это я взял у хана Аллакула. Теперь он умер, а сын его, хан Рахманкул, прислал мне уже трех аргамаков и снова ружья с боеприпасами... Что же, у хивинцев неплохие ружья и лучшие на свете аргамаки. Но почему оренбургские генералы считают Кенесары таким мелким человеком? Если я принимаю подарки и даю хивинскому хану кое-какие ни к чему не обязывающие заверения, то это еще ничего не означает. Пока что он прыгает под мой барабан и грызется с эмиром. Пусть грызутся друг с другом оба высоких хана - кокандский и хивинский вкупе с эмиром Бухары, авось и нам что-нибудь перепадет. Сейчас каждый из них заигрывает со мной, но я не поддамся им: ни ханам, ни эмиру. Уж правда, если служить, то льву, а не шакалам!.. Но только российский лев хочет волка Кенесары переделать в бессловесного барана. Чего я добился, ведя переговоры с Оренбургом? Лишь того, что отобрали мою жену Кунимжан с детьми... - Кенесары побагровел, голос его впервые сорвался на крик: - Нет, не баран я, чтобы молчать под ножом! Уж так волком завою напоследок, что перепонки кое у кого лопнут! Заставлю их считаться с собой, а если нет, то хоть погибну по-волчьи!.. Иосифу Гербруту стало вдруг жаль этого ослепленного человека, страшного в своей свирепой ненависти. - Неужели вы до сих пор не убедились, что все это неосуществимо? - тихо спросил он. - Нет, не убедился... - сказал Кенесары каким-то упавшим голосом. Потом Кенесары встал, долго смотрел в степь. Глаза его снова были бесстрастны. - Ты правду сказал - Теперь он говорил, как всегда, спокойно. - Казахи начнут разбегаться, когда увидят, что я не в силах вернуть им пастбища. Но я не дам им разойтись... - Каким же образом? - Народа, который не желает сражаться под знаменем Аблая, мне не нужно! Так просто было это сказано, что Иосиф Гербрут вздрогнул. Он знал, что у этого человека слова не расходятся с делом. И еще подумал ссыльный польский поэт, что если на беспощадные стальные клинки были похожи Чингисхан или Хромой Тимур, то нынешний потомок их напоминает обломок клинка, закаленный в человеческой крови. Неужели через столько веков проявляется злая наследственность? В том, что Кенесары теперь не моргнув глазом потопит в крови непокорные аулы, можно было не сомневаться... Так и получилось. За время мятежа, по статистике царского правительства, Кенесары было разграблено и сожжено сто семьдесят пять аулов и убито свыше пятисот мирных жителей. Почти все эти грабежи и убийства приходятся на последние годы его жизни... Иосиф Гербрут решил подойти с другой стороны: - Но если вы совершите набег на аулы Алтынбая, то возможны любые меры в отместку. Не забывайте, что Кунимжан с двумя вашими детьми находится у них. Когда прольется кровь в ауле Алтынбая... Кенесары сделал отметающий жест рукой: - Ты хочешь сказать, что Аршабок и Обрыч убьют мою жену и сыновей?.. - Он назвал Горчакова и Обручева с казахским выговором. - Нет, они не сделают этого... А если бы даже и сделали, то у нас ведь тоже есть их пленные. К тому же они не очень грустят, когда мы воюем друг с другом. Ну, а в случае чего, то пусть... - Что пусть? Иосиф Гербрут не понял вначале, о чем говорил Кенесары. А когда понял, то ему все стало ясно. Он вспомнил, как три года назад этот человек испытывал мужество своего маленького сына Сыздыка. Так когда-то испытывали его самого. Сейчас он в необыкновенной гордыне своей превратился в холодный камень и похоронил в душе себя, своих близких и все вокруг... Кенесары словно бы прочитал его мысли: - Скорбь и печали путают мысли человека, лишают их чистоты. Поэтому следует вырвать их из сердца вместе с мясом. Даже жалкий скорпион находит в себе мужество поразить себя собственным ядом! И все же Иосиф Гербрут решился уговорить его: - Ходят слухи, что Кунимжан-ханум с детьми перевезли из Омска в Оренбург. Не написать ли письмо на имя военного губернатора с предложением обменять ее на пленных офицеров? Кенесары наконец повернул к нему голову. - Попробуем... - сказал он безразличным голосом. - У нас находится около двадцати пленных офицеров, в том числе барон Уйлер и есаул. Пусть отпустят в обмен тридцать пять человек из моего аула вместе с Кунимжан и детьми. Так и напиши!.. И еще напиши, Жусуп... - Что еще, Кенеке? - Напиши, что с момента приезда Обрыча наши отношения с Оренбургом совсем испортились... Хоть они и не тревожат нас, но омские отряды приходят в наши аулы не без их ведома. А когда окончательно уберут Генса, то и Оренбург вплотную примется за нас. Напишем самому Обрычу, попытаем счастья в последний раз...

***
Иосиф Гербрут с готовностью вытащил из-за обшлага тетрадь: - Что же писать Обрычу? - Вот так и пиши... "Два года назад военный губернатор Перовский и генерал Генс от высочайшего имени объявили нам манифест об амнистии, простив все наши прегрешения. С тех пор мы прекратили всяческое сопротивление белому царю... Нынешнего года двадцать первого числа месяца наурыз - марта, когда мы со своими людьми находились на охоте, военный отряд из Омска под командой есаула Сотникова совершил набег на наш аул, забрал весь скот и имущество наше, а также захватил в плен нашу жену Кунимжан с двумя малолетними детьми. Это убедило нас, что нам нечего ждать милости от царских начальников, и поэтому отныне мы уповаем лишь на Бога!.." Напиши только так, чтобы они не подумав, что мы очень уж просим их. Однако сделай намек, что есть у нас еще надежда наладить мирные отношения... - Я стараюсь так написать... - Если же нет!.. - Побледневший снова Кенесары сжал руку в кулак. - Возможно, что все еще уладится... - Кроме того, напиши письма всем биям, которые виляют хвостом. Я назову тебе их... Прежде всего вождем рода назар - аксакалам Байтуре и Каракушику... - Что же написать им? - Пусть признают меня ханом!.. Несмотря на старые обиды, стану опорой для них. Но если не будут повиноваться... Напиши, что тридцать лет буду ждать их ответа, но следующие тридцать лет буду мстить!.. И биям рода жаппас напиши такое же письмо!.. - Напишу... Иосиф Гербрут понял, что бесполезно говорить о чем-либо сейчас с этим человеком. Послышался хруст песка от чьих-то шагов. К ним спешил Таймас: - Кенеке, прибыл нарочный из Оренбурга. От ваших детей... - Хорошую или плохую весть он привез? - Плохую!.. Ни один мускул не дрогнул в лице Кенесары. - Да, трудно ожидать сейчас хороших вестей... Что же сообщает наша Алтыншаш? - Она сообщает, что Обручев ссорится с генералом Генсом и можно ждать плохого для нас... - И это ты называешь плохой вестью? - Когда трутся друг о друга два верблюда, погибает муха между ними. Разве не похожи мы на эту муху?.. С тех пор как уехал Перовский, только с Генсом еще можно было нам разговаривать...
***
Кенесары махнул рукой: - Чего еще нам ждать от них? - Только черту не на что надеяться, - пословицей сказал Таймас. - Надо обратиться в Оренбург. - Ты предлагаешь, чтобы я пришел, снял свой малахай и упал к ним в ноги? - грозно спросил Кенесары. - Но не снимут ли они тогда этот малахай вместе с головой?.. - Не это я предлагаю... Если мы туловище, то ты голова. Долго ли проживет голова без туловища? Как говорят у нас - если подумать, то и снег загорится!.. - Хорошо... Какие еще там вести? - Военный губернатор запросил у Петербурга дополнительные деньги - четырнадцать тысяч рублей для подавления нашего мятежа... И еще три тысячи отдельно... Таймас опустил голову. - Говори! - приказал Кенесары. - Это будет выплачено тому, кто привезет вашу голову, Кенеке... Кенесары улыбнулся: - Хорошо, что хоть как-то оценили... Но неужели я стою всего сотни лошадей? Если считать даже по тридцать пять рублей за коня... Ведь Аршабок сам пишет в Петербург, что только в два года я принес убыток российской торговле на двести восемьдесят тысяч рублей. Если это правда, то он хочет нажиться на мне... - Так или не так, но если восстание наше было полуденной порой, то ханом мы сделали тебя в предвечернюю пору. Тебе думать, как бы совсем не закатилось наше солнце. Помни пословицу, Кенеке, что нет страшнее врага, чем собственный гнев!.. - Хорошо, подумаем... Что еще осталось тебе сказать? - Беглый солдат Гаврилов из твоей охраны передал через проезжающих купцов обещание привезти в Оренбург твою голову. Он предупредил, что это легче сделать зимой. А генерал Обрыч написал письмо в Петербург с просьбой о помиловании этого Гаврилова, если исполнит обещание... - Предатели всегда достойны казни! - вскричал Иосиф Гербрут. Кенесары подумал с минуту. - Нужно раньше проверить... Если подтвердиться, то Кара-Улек сам справится. Не стоит отпугивать других беглых... Все трое пошли к юртам. По дороге Таймас сообщил еще одну неприятную новость. При испытании отлитой пушки погиб башкир Давлетчи. То ли чугун не выдержал, то ли пороху переложили, но пушку разорвало. Это, пожалуй, больше всего опечалило Кенесары, очень надеявшегося на эти пушки. - Да укроет его тело мягким шелком степь наша! - сказал он. В течение трех дней батыры, султаны, аксакалы и бии обсуждали, каким должно быть воссозданное ханство. Они пришли к общему мнению по четырем пунктам... Первый касался самого главного - войска. До сих пор в распоряжении Кенесары находились лишь восемь тысяч всадников, которые зимой разъезжались по своим аулам. Лишь пятьсот сарбазов оставались в последнюю зиму при Кенесары. Решено было увеличить основное войско до двадцати тысяч сарбазов, причем на зиму оставлять при ставке пять тысяч из них. Каждый жузбаши и мынбаши - сотник и тысяцкий - новой армии обязаны изучить русское военное искусство и обучать ему своих джигитов. Рядовые сарбазы должны были отныне носить на груди три зеленых полоски и зеленый отличительный знак на спине, жузбаши и мынбаши - красные нашивки, а сам Кенесары - голубой мундир с эполетами русского полковника... На должности мынбаши назначались самые прославленные батыры, правом их назначения обладал лишь Кенесары. Был создан также отдельный стрелковый отряд из тысячи человек под командой Байтабына. Особое внимание уделялось повиновению. За любое нарушение отныне применялось древнее наказание "шик" - надрез на лице саблей или копьем. Позор смывался только отличием в бою. Джигит с двумя надрезами на лице предавался суду биев и наказывался большим штрафом в виде скота, отлучением на год от семьи или принуждался пасти овец. При трех надрезах - воина ждала смерть... - Казахские ханы когда-то четвертую часть подвластного им народа всегда держали на конях, ибо казах и воин - это одно и то же! - сказал Кенесары. - Чтобы не стать для врагов заманчивой добычей, мы должны брать с них пример и из миллиона подвластного нам населения держать на коне хоть двадцать тысяч человек... Никто не выступил против этого, и Кенесары получил двадцатитысячное войско... Другой пункт решения был о снабжении войска продовольствием и воинскими припасами. Ханский совет решил собирать особый налог, который делился на две части: зякет - на скот и ущур - на урожай. Имеющие до сорока голов скота не облагались этим видом налога. Те, кто владел большим количеством скота, платили налог в возрастающей степени. Сеющие же пшеницу обязаны были сдавать десятую часть урожая. По этому поводу возникли разногласия. Кенесары потребовал, чтобы часть казахов на берегах Тургая, Иргиза, Сырдарьи, Сарысу, Или и многочисленных степных озер обязательно занялись земледелием. Дело в том, что все оренбургские военные губернаторы, граф Сухотелен, граф Перовский, Обручев - были против приобщения степных народов к земледелию, считая это непроизводительным и невыгодным для империи делом. В своем докладе военному министру генерал Обручев писал: "Мой предшественник генерал-адъютант Перовский был ревностным противником того, чтобы киргизы занимались земледелием и перешли на оседлый образ жизни. При этом он преследовал цель, чтобы оные, вместо собственного производства зерна, покупали хлеб у нас и тем самым были постоянно зависимы от России". Исходя из этих соображений, граф Сухотелен, а за ним и Перовский старались ликвидировать казахские оседлые аулы, появившиеся рядом с русскими селениями на территории военного губернаторства. Но Кенесары необходим был хлеб для войска, и он решил поддержать земледельцев.. Налоги в казахских аулах для царя или кокандского хана собирали обычно бии и вожди родов. Отныне предложено было собирать их специальным есаулам Кенесары, что сильно укрепляло ханскую власть. Третий пункт решения посвящен судебным разбирательствам, которыми до сего времени занимались бии и аксакалы. Теперь же вопросами наследования, барымты и другими тяжбами могли заниматься лишь люди, утвержденные ханом, а межродовые споры разрешал сам Кенесары. Споры же между казахами, подчиненными Кенесары, и теми, кто жил на территории султанов-правителей, разрешали агасултаны. Кенесары явно не хотел иметь серьезных разногласий даже с ними, во всяком случае с некоторыми из них. Особенно остро закон был направлен против грабежа скота - барымты, которая в корне разрушала единство родов и племен. Понимая, что большинство его войска так или иначе из простонародья, Кенесары настоял на некотором облегчении участи рабов. За убийство раба хоть штраф стали взимать... А четвертый пункт решения в какой-то степени упорядочивал торговлю. Если раньше его джигиты попросту нападали на караваны и грабили их, то теперь, по примеру других государств, решено было облагать их пошлинами за прохождение через степь и охрану в пути. Но пошлина была не одинакова и зависела от отношения государства или рода, которому принадлежал караван, к самому Кенесары. Ханский совет решил прекратить по всей линии необоснованные стычки с русскими поселками, а закупки зерна в них и торговые операции с Хивой и Бухарой разрешить производить только ханским чиновникам. Добившись всего, что он хотел, Кенесары вырвал у вождей примкнувших к нему родов и племен еще одно важное для себя право, касавшееся ханского совета. Если во времена Нуралы - сына Абулхаира - хан без согласия своего совета не мог решать важных вопросов, то Кенесары обязывался лишь советоваться с ним. После принятия решения самим ханом оно становилось законом. Велений Кенесары нужно было слушаться беспрекословно...

***
Через неделю Кенесары возвратился в ставку на реке Кара-Тургай. Вскоре туда начали съезжаться батыры-мынбаши со своими джигитами. Началось обучение по новому закону... Сосредоточив в своих руках власть, Кенесары немедленно начал совершать жестокие набеги на враждебные и колебляющиеся аулы. Не трогая пока оренбургских крепостей и селений, он непрерывно тревожил Сибирскую линию, с которой считал себя в состоянии войны. С каждым днем увеличивалось количество жертв с обеих сторон. В начале лета Кенесары осуществил давно замышляемое нападение на аулы рода жаппас, которые только что успели переехать на летовку к Тургаю. Султана Алтынбая Кенесары волочил несколько верст привязанным к конскому хвосту, а двух его дочерей отдал в жены простым сарбазам, отличившимся при этом набеге. Вскоре Алтынбай умер, завещая своему внучатому племяннику Жангабылу, чтобы тот отомстил сыновьям Касыма-тюре за поругание...
***
Хранивший в душе вражду к Кенесары, хорунжий Жангабыл начал искать пути к отмщению. Собственных сил у него не хватало для нападения на аулы Кенесары, и он много раз наведывался к новому оренбургскому начальству с просьбой о помощи. Однако военный губернатор не считал пока возможным начинать военные действия из-за какого-то Алтынбая и велел ждать. Он готовился к широким военным действиям против Кенесары в будущем и не хотел пока раскрывать свои планы. Чтобы обмануть бдительность мятежников, он даже улучшил содержание старшей жены Кенесары - Кунимжан, а детей его определили в русскую школу... В эти дни случайно погиб беглый солдат Гаврилов. Он поехал с Кара-Улеком на заготовку дров и попал под рухнувшее дерево. Шейные позвонки его были раздроблены. Кенесары сам участвовал в его похоронах. Покойника завернули в белый саван и опустили в могилу с завидной торжественностью...
***
Так наступил кровавый 1843 год. В самом начале его по всей степи прокатился недобрый слух о снятии с должности оренбургского генерала Генса. Его заменили генералом Лодыженским. Эту весть привезла Кенесары сама Алтыншаш, со слезами распрощавшаяся с добрым Генсом... Только Кумис не вернулась в степь. Заслужив добросовестной работой доверие и уважение семьи генерала Генса, она уехала вместе с ней в Петербург. Ей не хотелось возвращаться к своим после совершенного над ней надругательства. Впоследствии ее влияние было одной из причин снятия с должности султанаправителя Акмолинского округа КонурКульджи Кудаймендина...
IV
В 1843 году - в год зайца, 27 числа месяца маусым - июня, царь Николай I приказал оренбургскому военному губернатору отрядить широкую карательную экспедицию против мятежного султана, покрыв ее издержки за счет подворного налога на месте. За тот же счет подтверждалась выплата премии в размере трех тысяч рублей за голову самого Кенесары... Генерал Обручев, связанный родством с военным министром, заранее знал об этом и хорошо подготовился к предстоящей кампании. Задолго до этого в сторону Кара-Тургая был направлен разведывательный отряд в числе трехсот сабель под командой войскового старшины Лебедева. Кенесары встретился с ним в верхнем течении Иргиза и, поскольку военных действий на оренбургском участке не велось, послал к нему для переговоров несколько своих людей во главе с Абильгазы. Они заверили Лебедева, что беспрекословно подчиняются всем приказом оренбургского военного губернатора и готовы при наличии необходимости переселиться ближе к границе. Лебедев немедленно отправил нарочного в Оренбург... Из Оренбурга вскоре пришло указание не начинать военных действий против мятежников, но оставаться с отрядом на берегу Иргиза. Новый военный губернатор, ярый противник каких бы то ни было переговоров с Кенесары, просто хотел выиграть время. Пока ездили нарочные, составлялись письма и донесения, началось окружение мятежников... По заранее разработанному плану султаны-правители Ахмет, Арыстан и Баймухаммед выставляли каждый по тысяче сарбазов и должны были ждать приказа к выступлению. Ахмету следовало двигаться от Тобола, а Арыстану и Баймухаммеду слиться у крепости Сахарной с трехтысячным отрядом полковника Бизанова и замкнуть таким образом кольцо вокруг Кенесары с юга и запада. Если же Кенесары попытается проскочить в сторону Улытау и Аргынаты, там его должны встретить регулярные войска, вышедшие из Омска, Петропавловска и Каркаралинска. Таймас возглавлял разведку Кенесары и был через приехавшую Алтыншаш о многом осведомлен. К полку Бизанова им был подослан молодой джигит Тулебай, который сообщал о всех передвижениях полка. В каждом из аулов султановправителей тоже сидели свои люди. Зная расположение враждебных ему сил, Кенесары с тысячным отрядом на всякий случай двинулся навстречу войсковому старшине Лебедеву. И на этот раз не изменил он своей тактики. Убедившись, что против него начались решительные действия, Кенесары принял вызов. От прежних его действия отличались только тем, что он разделил свои силы на пять частей, чтобы в случае поражения одной из них сохранялась бы основа для восстановления движения.

***
С тысячным отрядом, выступившим против полковника Бизанова, пошел Наурызбай, а советником при нем - батыр Агибай. Навстречу трем карательным отрядам сибирского генерал-губернатора выступили тысячи, возглавляемые Жекебатыром, Иман-батыром и Бухарбаем. Советниками при них были соответственно батыры Кудайменде, Жанайдар и Тауке. Сам Кенесары с десятитысячным войском, в которое входила тысяча отличных стрелков во главе с Байтабыном, переместился из долины в Мугоджарские горы. В случае необходимости Кенесары имел возможность быстро соединить все части войска. А временное разделение позволило ему маневрировать. Если бы царские отряды не сумели действовать согласованно, то так легче было бы нападать на них, бить поодиночке. Самое главное, что он оставался неуловимым для врагов. Больше всего Кенесары опасался окружения... Он был тоже доволен, что затянулись переговоры с войсковым старшиной Лебедевым. Пока что прошел месяц шильде - июль. Если регулярные войска выступят против него в месяце тамыз - августе, то он выдержит их натиск месяц-полтора. А там придет месяц казан - октябрь с долгими дождями и ветрами. Осеняя казахская степь с холодной слякотью по колено замучает солдат больше, чем самая лютая зима. Когда день и ночь льет не переставая мелкий изнуряющий дождь, никакой человек не выдержит, кроме того, кто вырос здесь. Они будут вынуждены прекратить волчью охоту не него и вернуться в свои крепости. Вот тогда только он и начнет действовать! Нет не на линейные крепости или города думал нападать Кенесары. Он понял уже, что это не его война. А вот оголенные аулы враждебных ему султанов почувствуют его руку. По локоть станет она в крови. Люди будут истреблены, а скот угнан! Расчеты Кенесары оказались правильными. Только в конце июля султанправитель Ахмет добрался со своими нукерами до войскового старшины Лебедева, продолжавшего стоять на Иргизе. Арыстан и Баймухаммед едва набрали половину намечавшегося ими войска и не могли оказать серьезной поддержки полковнику Бизанову. Тот вынужден был запросить помощь из Омска. Когда она пришла, в его распоряжении оказались около пяти тысяч солдат и туленгутов. Однако время уже было потеряно... Самым сильным противником стал, таким образом, отряд полковника Бизанова. Для начала Кенесары направил против него небольшой отряд во главе с Наурызбаем, который завязал бой. К середине августа наступила предосенняя изнуряющая жара. Пятитысячный отряд, собранный из разных родов войск и дальних ага-султанских аулов, был утомлен двухдневным переходом из крепости Сахарной. Впереди на вороных конях ехали пышноусый коренастый полковник Бизанов и султаны-правители Ахмет и Баймухаммед - тоже с полковничьими эполетами. Третий ага-султан, Арыстан, пользуясь знанием здешних мест, свернул утром к далекому аулу. К вечеру он обещал догнать их... Отряд расположился на отдых у маленького степного озера. Берега его выгорели от зноя, да и вся степь вокруг была гладкая, как оструганная доска. Дозорные все же поскакали в разные стороны, проверили овраги, малейшие неровности. Никого не было вокруг, только суслики проваливались в свои норки при приближении людей. Да и кто решится напасть на такой большой и сильный отряд прямо посреди степи? До видневшихся на добрый конный переход Мугоджар не стали посылать дозоры. Все как на ладони... Солдаты и туленгуты спешились, стали устраиваться на ночь. Кто-то из офицеров пальнул из ружья по уткам, присевшим на озерную гладь. Ружья составили в козлы, и возле них остались бодрствовать лишь дозорные. Но только утомленные за день люди задремали, как с нескольких концов огромного лагеря раздались душераздирающие крики: "Тревога!.. Кенесары! Кенесары!.." Прямо по спящим людям катилась непонятно откуда взявшаяся лавина, удары тяжелых палиц обрушились на головы вскакивавших в ужасе солдат. Не успели еще прийти в себя, а за первой лавиной на лагерь обрушилась другая, потом третья... - Аблай!.. Аблай!.. - Агибай!.. - Кенесары!.. Наурызбай!.. Всего десять - пятнадцать минут продолжалось это, и вдруг наступила тишина. Ночные всадники исчезли, как растаяли в тумане. Только крики и стоны раненых говорили о том, что произошло. Это ночное побоище в рядах сводного отряда полковника Бизанова произвели джигиты высланного вперед Наурызбая. Два дня назад прибыли они к подножию Мугоджар, зная, что отряд Бизанова пройдет именно по этой дороге. Использовав малейшие рытвины, кусты чия, овражки и высохшие ручейки на порядочном отдалении от озера, они сумели так притаиться, что один из солдатских разъездов буквально проехал через целую сотню джигитов, ничего не увидев. Только с наступлением темноты приказал Наурызбай подняться и размять занемевшие руки и ноги. Кони, словно понимая важность тишины, настороженно отряхивались от пыли. На копыта им надевали заранее сшитые войлочные башмаки. Их сняли, остановясь в каких-нибудь двухстах шагах от светившегося кострами лагеря... На десять атакующих линий разбили свою тысячу Наурызбай и Агибай. Сами они на своих знаменитых конях Акаузе и Акылаке встали вперед, опустив тяжелые пики. Жузбаши соблюдали интервалы между сотнями, считая до ста. Чтобы не спутать в темноте своих с чужими, решено было после атаки мчаться не останавливаясь в направлении Аиртауских песков...

***
Когда первая сотня доскакала до лагеря и раздался ее боевой клич, там началась такая кутерьма, что казалось, наступило светопреставление. Последние сотни, натыкаясь в темноте на упавшие палатки и мечущихся людей, понесли некоторые потери. И все же, несмотря на неожиданность нападения, отряд Бизанова, растянувшийся на добрых полторы версты вдоль берега, не потерпел большого урона. Из спавших в палатках никто не пострадал, и лишь выскочившие наружу были растоптаны лошадьми или пали под ударами дубин и кованых палиц. Всего около сотни солдат и туленгутов было убито и немногим больше ранено... К рассвету вырыли огромную братскую могилу, куда положили, вперемешку русских солдат и казахских туленгутов. По приказу полковника Бизанова дали нестройный залп над очередным свежим курганом, и еще одна трагическая страница этой войны была окончена. Начиналась следующая... В это время подоспел отлучившийся султан-правитель Арыстан с полутысячей свежих джигитов. Бизанов приказал ему немедленно двинуться за сарбазами Кенесары. Через некоторое время, растянувшись на две версты, следом выступил весь отряд. На сухой земле явственно виднелись следы недавно проскакавших здесь всадников... Полковник Бизанов уже не ехал впереди с прежним залихватским видом. Ночью он едва успел увернуться от промчавшегося мятежника, дубина которого лишь оцарапала ему плечо. Сейчас полковник приходил в себя от потрясения... Когда взошло солнце, впереди, у самого горизонта, стали видны уходящие всадники Кенесары. В некотором отдалении от них следовал отряд Арыстана. Полковник Бизанов приказал перестроиться. Сейчас они двигались по степи развернутым строем: в центре - сам Бизанов, на флангах - сыновья Жантуры, справа Ахмет, слева Арыстан. Замыкал колонну султанправитель Баймухаммед. Всадники Наурызбая, казалось, не спешили уходить от погони и держались в трех-четырех верстах впереди. Когда полковник Бизанов приказал прибавить шагу, они тоже поехали быстрее. Увлеченные скачкой преследователи даже не обратили внимания на протянувшийся с левой стороны лог, густо заросший чием. Далеко позади остался воинский обоз в сто подвод с продовольствием и боеприпасами. Только проскакав еще верст пять-шесть, услышали позади выстрелы и затем несколько глухих взрывов. Сам Бизанов, вернувшись назад, увидел догоравшие подводы и порубанных казаков-ездовых. Бочки с порохом частично были сожжены, частично увезены мятежными джигитами, опять устроившими хитрую засаду нерасторопному полковнику... Случайно уцелевший начальник обоза рассказал, что нападающих было человек двести, а командовал ими батыр Агибай. Они и не думали далеко уезжать и маячили на горизонте слева. Однако Бизанов на этот раз разгадал их уловку и не стал отряжать за ними погоню. Оставив необходимую охрану с остатками обоза, он всеми силами продолжал преследование Наурызбая...
***
Наурызбай остался с пятьюстами сарбазами. Двести человек с Агибаем во главе отделились для нападения на обоз и теперь держались верстах в пятнадцати к востоку. Триста джигитов, чьи кони выбились из сил, были оставлены в стороне - в Мугоджарах. Отдохнув и пропустив мимо себя отряд, они должны будут беспокоить его с тыла. Приказ Кенесары уводить бизановский отряд все дальше в пески выполнялся с успехом. Там, в голой пустыне, застанет их осень с дождями и ветрами, и тогда они повернут обратно. А у Кенесары пока что будут развязаны руки, и не в одном ауле заплачут люди после этого набега!.. На четвертый день погони у молодого и пылкого Наурызбая зародилась тщеславная мысль самому с пятьюстами сарбазами разбить пятитысячный отряд. Это чуть не стоило ему жизни и помешало выполнить до конца приказ. Не имея рядом верного и опытного Агибая, Наурызбай совершил большую ошибку. На рассвете пятьсот джигитов во главе с ним снова напали на лагерь Бизанова. Но по приказу полковника было усилено охранение, и солдаты не составляли ружья в козлы. Стремительно несущаяся на лагерь конная лавина была встречена ружейным огнем и, доскакав, развалилась на части. Около ста убитых сарбазов осталось лежать на земле, в то время как бизановский отряд понес самые незначительные потери. Самого Наурызбая, раненного в правое плечо, спас Николай Губин, вовремя подхвативший подавшего с коня батыра. Хоть Наурызбай и благополучно ускакал от погони, но до следующей весны не мог больше участвовать в сражениях... Но самым важным было то, что кто-то из раненых и попавших в плен джигитов Наурызбая рассказал во время допроса, что Кенесары с основным войском не здесь, а на Кара-Тургае. Полковник Бизанов понял, что зря потерял десять дней, и поспешно повернул обратно. После двухнедельного тяжелого похода бизановский отряд, усталый и измученный, вышел в междуречье Иргиза и Улькаяка. Он хотел соединиться с отрядом Лебедева и преданными ему туленгутами султана-правителя Ахмета, однако путь преграждали свежие, невыдохшиеся войска самого Кенесары. К этому времени пошли первые осенние дожди. Кенесары, избегая открытого боя, переходил то на правый, то на левый берег Иргиза, а затем вовсе ушел куда-то к Мугоджарам, и найти его не было никакой возможности. Бизанов в конце концов отступил к Оренбургу, так и не выполнив своей задачи.

***
Не успел бизановский отряд перейти в Орск, как в степи снова появился Кенесары. С отрядом в триста пятьдесят сарбазов он тут же напал на беззащитный аул султана-правителя Арыстана, обосновавшийся на зимовье у реки Уй. Здесь им было захвачено три с половиной тысячи лошадей, столько же верблюдов, семь тысяч овец и много крупного рогатого скота. Такие нападения стали происходить чуть ли не ежедневно, и край все более нищал и разорялся. Ложась спать, люди не знали, останутся ли назавтра живы и не угонят ли у них последнюю овцу. Все меньше людей верили в добрые намерения Кенесары... Высылаемые из пограничных крепостей отряды, как правило, возвращались ни с чем. Война все быстрее превращалась в обоюдные межсултанские грабительские набеги. Открытое столкновение в эту осень произошло только с усиленным отрядом войскового старшины Лебедева. Лебедев, уже побывавший в плену у Кенесары, горел желанием отомстить. Вторично выступив со своим отрядом из Каркаралы, он прошел Кара-Откель и двинулся по древней степной дороге к Улытау. Большинство аргынов, найманов и кипчаков, населявших эти места, до сих пор поддерживало Кенесары. Но были здесь и враждебные ему аулы, находящиеся под влиянием Ердена Сандыбаева, а также аулы из Среднего жуза, ориентирующиеся на Аккошкара Кичкентаева. Земли их находились в районе Аргынаты и Каракоин, Каширлы, и Лебедев решил базироваться на них... Уже по дороге сводный отряд Лебедева разорил несколько аулов, указанных ему султанами-правителями и обвиненных в поддержке Кенесары. Схваченные мятежники были расстреляны на месте. Каратели совершили грабежи и насилия. В свою очередь, против аулов, принадлежащих царским султанам-правителям, с не меньшей жестокостью действовали отряды Кенесары под командой батыров Имана и Жанайдара. В устье реки Терсаккан они столкнулись с отрядом Лебедева. Силы оказались приблизительно, равными - по тысяче человек с каждой стороны, но у солдат, входивших в отряд Лебедева, были ружья... На открытой местности джигитам Имана и Жанайдара нечего было и думать справиться с регулярным войском, но они употребили все тот же прием. Устроив в глубоком, поросшем густым чием овраге засаду, мятежники пропустили мимо себя головной дозор Лебедева и неожиданно атаковали не успевших дать залп солдат. Началась рукопашная схватка, в которой снова погибло немало людей с той и другой стороны... Спешившиеся солдаты постепенно пришли в себя и организовали круговую оборону. Иман и Жанайдар дали команду отступить, и мятежники так же быстро исчезли в оврагах и зарослях чия, как и появились. Через некоторое время увидели, что они съезжаются на отдаленном холме и не думают отступать. По приказанию Лебедева солдаты и туленгуты разбили лагерь и стали укреплять его. Вскоре недалеко от лагеря показались два джигита, помахали платками. Договорились о похоронах убитых. Опять всю ночь рыли могилы и на рассвете опустили туда павших в утренней схватке... Целый месяц гонялись по мокрой осенней степи друг за другом отряды Лебедева и батыров Имана и Жанайдара, а за ними оставались сожженные, разгромленные аулы и холмики братских могил. Когда выпал снег, отряд Лебедева ушел в Каркаралы... Но еще до этого двести сарбазов во главе с батыром Жанайдаром, сделав за три дня трехсотверстный переход, неожиданно напали на аул младшей жены султана-правителя Конур-Кульджи, разгромили его и увезли всех молодых женщин вместе с красавицей Зейнеп. Единственный сын бия Орынбая - батыр Жанайдар - давно уже точил зубы на КонурКульджу, отобравшего у него летнее пастбище Кереге-Тас на берегу Есиля и передавшего его своему родственнику - султану Ибраю, сыну Жакибая. Кроме того, благодаря проискам Конур-Кульджи, Ибрай был назначен султаном-правителем вновь образованного Атбасарского округа. Теперь Жанайдар-батыр рассчитывался с КонурКульджой за все обиды, но опять-таки больше всего пострадали при этом простые невинные люди... После разгрома аулов султана-правителя Арыстана Кенесары засел в Мугоджарских горах, высылая время от времени летучие отряды для расправы с враждебными ему аулами и родами. Когда из длительного похода вернулся объединенный отряд батыров Имана и Жанайдара, он сам вышел его встречать. Впереди возвращающегося отряда ехал Иман-батыр. - С благополучным возвращением поздравляю тебя, Айеке! - сказал Кенесары и оглянулся по сторонам. - Но почему я не вижу нашего сокола Жанайдара? Не случилось ли чего худого? Уважительным именем Аяу-батыра или Айеке Кенесары стал называть Иман-батыра после успешного штурма укрепления Кокала-жар на границе Оренбургской и Сибирской зон. Иман-батыр тогда с несколькими джигитами проник ночью в укрепление и решил его судьбу... Иман-батыр молча указал рукой на хвост отряда. Там на телеге лежал Жанайдар-батыр, которому во время боя пуля угодила в ногу. Кенесары почти бегом бросился туда, припал к раненому батыру лицом. - Как чувствуешь себя, мой сокол? Но Жанайдар-батыр был в беспамятстве - начиналась гангрена. Кенесары опустил голову. Один за другим выбывали из строя верные ему люди. Потеря Жанайдар-батыра была бы особенно ощутимой... - Отнесите его ко мне! - приказал он.

***
Не осталось ни одного знахаря в округе, кто бы не побывал здесь в эту ночь по приказу Кенесары. Жанайдар-батыра опрыскивали слюной, пускали кровь из опухоли, изгоняли злого духа. Как каменный стоял над ним всю ночь и смотрел на это Кенесары. Утром он вышел из юрты. - Кенежан, а что, если полечить его посредством "ак жол"? - сказала ему какая-то старушка. Кенесары посмотрел на нее отсутствующим взглядом и утвердительно кивнул. Это был древний, редко применяемый способ. Когда ничто уже не помогало раненому воину, то призывалась женщина из рода тюре. При всем народе она должна была переступить через него. Если женщина была чиста перед своим мужем, то воин выздоравливал, если же она хоть раз изменила - воин тут же умирал. "Ак жол" служил не столько средством исцеления, сколько испытанием женской верности. Зная повадки своих жен, султаны-тюре обычно не часто пользовались им. Кенесары согласился на это, потому что все другие средства были уже испробованы... Добрых полтора десятка женщин, принадлежащих к тюре, собрались перед белой юртой Кенесары. Среди них была и сестра его - воительница Бопай. Старуха предложила той из них, которая не имеет за собой плотского греха, переступить через умирающего батыра Жанайдара. Женщины мялись, стыдливо опускали глаза, прятались одна за другой. Никто их них не выходил вперед. Кенесары кусал губы... - Жаль, что нет здесь нашей снохи Кунимжан! - вздохнула какая-то пожилая женщина. Впервые увидели люди, как вздрогнул Кенесары... Да, он, который мог спокойно смотреть на горы трупов и приносить в жертву своей гордости все остальные человеческие чувства, ощутил вдруг острую боль где-то в груди. Кунимжан конечно бы переступила. Но два года она уже без него. Кто знает... Он поднял голову, сердито посмотрел на своих снох и тетушек. Эти вряд ли могут быть безгрешными. Слишком много шелковых подушек и свободного времени у них. Зря согласился он на уговоры старой карги пойти на "ак жол". Теперь опозорят они перед народом весь род Аблая!... В вдруг послышался чей-то чистый голосок: - Если позволите, то я перешагну через ногу батыра Жанайдара! Это вызвалась Акбокен, и Кенесары подумал, что не зря женил на ней своего брата Наурызбая. Но тут снова вмешалась старуха: - Тебе нельзя, маленькая сноха! - сказала она, крутя головой, словно ворона над падалью. - Хоть и замужем ты за султаном, но не урожденная тюре... Кенесары с яростью глянул на старуху, но она не унималась: - Бопай, а что, если тебе попробовать? - Не болтай ерунды! - отрезала Бопай, которая никогда не лезла в карман за словом. - Наша жизнь военная. Едешь сутки в седле, заснешь потом мертвым сном, и ежели воспользуется этим какой-нибудь лихой джигит, то не убивать же его за это! Все знали, о каком лихом джигите говорила Бопай. Это как раз и был Жанайдар-батыр, который лежал на ковре в юрте и ждал чудесного исцеления... Впоследствии пели в народе:
С рожденья Жанайдар удачлив был, Но пулю как-то в ногу получил. Должна была его перешагнуть Безгрешная (так знахарь научил). Да не нашлось такой в роду тюре... С тех пор тюре вид женщин их постыл.
Кенесары стоял, задумчиво глядя себе на ноги... Какие сыновья могут родиться от этих женщин? Неужели оправдается предсказание и в мелкую тварь превратится род тюре? И как может справится он с тремя жузами, если бессилен навести порядок в собственном роду? - А может быть, есть женщины-тюре среди тех, которых привезли вчера? - спросил кто-то. - Есть!.. Привели трех женщин, захваченных при набегах на враждебные аулы, и среди них Зейнеп - младшую жену султанаправителя Конур-Кульджи. Старуха объяснила им, почему их позвали. - Давайте я перешагну! - спокойно согласилась Зейнеп, любовные похождения которой были известны всей степи. - И отец мой и муж - обе тюре... Ни Кенесары, ни кто-нибудь другой не мог возразить, если женщина-тюре заявила о своей чистоте и бралась за такое дело. А Зейнеп все рассчитала своим лукавым умом... Какой же это батыр, если умрет оттого, что перешагнет через него грешная баба? А если и умрет, то одним волком у Кенесары станет меньше... Но ничего не случится, все это - ерунда. Неужели Бог так уж следит за ее подолом? Ведь может он и прозевать ее грешки?.. Но вот будет потеха, если выздоровеет этот молодец! Всему казахскому народу известна ее добродетель. То-то смеху будет, когда узнают, что грешная баба перехитрила не только самого Кенесары, но и их общего прадеда Аблая, утвердившего правило "ак жол"!.. Ошеломленные ее наглостью люди смотрели на Кенесары. Он утвердительно кивнул. Прелестная Зейнеп и не думала ломаться перед грозным Кенесары, при одном имени которого трепетали люди. Она кокетливо приподняла подол своего шелкового платья и со словами "Благослови меня Бог!" легко перешагнула через Жанайдара. Может быть, действительно произошло чудо, но именно в этот момент батыр приоткрыл глаза. А увидев то, что мог сейчас видеть только он один, Жанайдар вздрогнул и даже захотел приподняться. Живой румянец начал покрывать его восковые щеки... Люди изумленно переглядывались. Через несколько дней батыр Жанайдар мог уже подниматься и ходить, припадая на раненую ногу. Опухоль спала, и дело шло к полному выздоровлению. Кенесары не знал даже, чему он больше рад - выздоровлению батыра или спасению чести всех тюре. За такую услугу следовало отблагодарить свободой, несмотря на то что Зейнеп была женой его самого лютого врага. Чтобы сообщить об этом решении, Кенесары пригласил ее к себе. Кроме Кенесары в юрте находились Таймас, Абильгазы, батыры Агибай, Бухарбай, Иман, Жеке-батыр и другие. Но для Зейнеп все они были только мужчины, и вела она себя с ними соответственно... - Хотя Конур-Кульджа наш враг, но мы не обидим достойную женщину, - важно сказал Кенесары, - мы все - родственники по деду. Скажи, какие у тебя желания!.. - А ты вправду выполнишь их? - жеманно поведя полным плечом, спросила Зейнеп. - Хан казахов не говорит дважды! - В таком случае, мой дорогой деверь и хан, у меня только одно желание... - просияла Зейнеп. - Не разлучайте меня с вашим мужественным слугой Кара-Улеком!.. Словно из пушки вдруг выстрелили в юрте. Все замолчали и долго не могли прийти в себя. - Что ты сказала?! Впервые в жизни подумал Кенесары, что он ослышался. Но она смотрела на всех ясными, чистыми глазами. Простые люди уже знали, что она каждую ночь бегает к прельстившему ее чем-то ханскому палачу-телохранителю... - Я прошу отдать меня в жены вашему достойному Кара-Улеку... - Какой Кара-Улек?.. Мой раб?! Да... Кенесары стал медленно багроветь от гнева. С нескрываемым отвращением смотрел он на женщину, которая вчера лишь, по его понятиям, спасла честь касты тюре. Есть ли больший позор, чем женщинетюре принадлежать рабу! А Зейнеп и не думала отрекаться от своей просьбы. Глядя в упор на Кенесары, она воскликнула: - Хан не должен говорить дважды!.. А отдав меня в жены рабу, ты жестоко отомстишь Конур-Кульдже... Кенесары низко опустил голову: - Пусть будет по-твоему... Буря негодования поднялась вокруг, когда услышали про это. Тюре сидели опустив головы. Но среди простых людей пошла слава о том, что хан Кенесары лишен сословных предрассудков и сердце его склоняется с простолюдинам. Больше всего радовалась Зейнеп. Но не знала она, как жестоко отомстит Кенесары за позор тюре... Зейнеп в благодарность выдала Кенесары лазутчика Конур-Кульджи и Ожара - бывшего проводника Самена, а также его связных Жакипа и Сакипа. По приказу Кенесары они были повешены. А еще через два месяца Кара-Улек будто бы в припадке ревности сломал шейный позвонок своей благородной жене. Это был урок Кенесары женщинам, изменявшим своей касте!..

***
Пришла зима, и Кенесары временно прекратил набеги. Но на этот раз он не распустил своих сарбазов, а наоборот - призвал в войско всех молодых джигитов, способных носить оружие. Несмотря на сильные морозы, их ежедневно обучали военному делу опытные батыры. Чтобы содержать такую большую армию, требовались средства. И Кенесары обложил обязательным налогом не только подвластные ему аулы, но и множество соседних территорий. Это вызвало новый взрыв недовольства. Приходилось платить двойной налог: с одной стороны - белому царю и его султанам-правителям, с другой стороны - хану Кенесары... Наступил 1844 год, или год мыши. К весне Кенесары имел обученное двадцатитысячное войско. Правительство, убедившись, что Кенесары неуловим в безбрежной казахской степи и силами отдельных карательных отрядов с ним не покончить, решило окружить весь район его действий. Для этой цели на берега Иргиза и Тургая были направлены крупные воинские части. В их задачу входило с трех сторон блокировать мятежников. Ввиду того, что Кенесары часто беспокоил своими набегами со стороны Улытау и Аргынаты, князь Горчаков еще в середине прошлого года отправил донесение канцлеру Нессельроде. В нем он просил разрешения заселить эти районы казаками и создать там особый гарнизон из солдат Второго линейного сибирского полка. Канцлер дал согласие, но казаки не захотели переселяться в Улытау, где бушевало пламя мятежа. Потом все же там начало строиться укрепление, и туда по жеребьевке переехало пятьдесят семей казаков и была переведена рота солдат. Сейчас она была усилена, чтобы стать серьезным заслоном на пути мятежников. Помимо войск, выступивших из Орска и с берегов Тургая, оренбургский военный губернатор приказал султану-правителю Ахмету Жантурину объявить набор джигитов. Было обещано, что, если доброволец погибнет в бою, семье его будет выплачиваться пожизненное пособие. Всем выделенным войскам приказывалось собраться в верхнем течении Тургая и ждать дальнейших распоряжений. По заранее составленной диспозиции полутысяча солдат под командой войскового старшины Лебедева 5 мая выступила из Орска и двинулась к Камышовскому укреплению. Продвигаясь далее вдоль Есиля, Лебедев к 20 мая должен был выйти к Тургаю, чтобы застать Кенесары на джайляу. К этому же времени сюда обязано было подойти и ополчение султана Ахмета Жантурина. На реку Сарысу выступил отряд сотника Фалалеева, в задачу которого входило не пропустить Кенесары в сторону среднеазиатских ханств или во владения Большого жуза. Широкий охват с флангов намечался со стороны Оренбурга. Кенесары хотели лишить главного его преимущества - оперативного простора. Верховным командующим всеми этими действиями назначили генерал-майора Жемчужникова. В начале мая он вместе во своим штабом прибыл в недостроенный улытауский форпост и приступил к руководству операциями против Кенесары. Кенесары в это время стоял на берегу Иргиза и через своих многочисленных лазутчиков знал о движении всех направленных против него войск. Он хорошо понимал, что если оренбургские и сибирские отряды встретятся в Тургае, то он попадет в мешок. Поэтому он распространил слух о своем отступлении, а генералу Жемчужникову было направлено ложное донесение о том, что основные силы Кенесары продвигаются к Улытау. Решив встретить его здесь и дать решительный бой, Жемчужников приказал отряду Лебедева изменить направление и тоже идти к Улытау. Лебедев, таким образом, не смог прибыть вовремя на Тургай... Однако через биев торткара Лебедев все же узнал, что Кенесары находится на Иргизе и 20 мая встретился с отрядом султана Ахмета у переправы Талды. Чтобы не упустить Кенесары, объединенный отряд форсированным маршем двинулся к Тургаю, но не нашел там сибирских войск. Путь Кенесары на юг оказался открытым. Слишком поздно понял генерал Жемчужников свою ошибку... Начало лета выдалось холодным и дождливым. Увязая по щиколотки в мокрой глине и волоча за собой тяжелые пушки, солдаты Лебедева ни с чем отправились в Орск. На пути кто-то донес войсковому старшине, что преданный правительству бий Байкадам якобы тайно поддерживает Кенесары. По приказу Лебедева аул Байкадама был предан разорению. Оренбургский военный губернатор Обручев потемнел от гнева, узнав, как провели мятежники неумного генерала Жемчужникова. За отсутствие настойчивости при преследовании Кенесары и разгром аула бия Байкадама войсковой старшина Лебедев был отдан под суд. Командовать отрядом назначили полковника Дидковского... Трагической оказалась участь отряда сотника Фалалеева. Он вовремя прибыл на речку Сарысу и встал там, заслонив дорогу в пески. Кенесары выслал против него пятьсот джигитов во главе с сыном погибшего Саржана Ержаном и опытным, хитрым Таймасом. Им было приказано не вступать в бой с отрядом, имеющим пушку, а только выматывать его силы, добиваясь ухода... Увидев большой отряд мятежников, сотник Фалалеев начал преследование. Джигиты Таймаса стали уходить в сторону Балхаша, и хорошо отдохнувшие казаки два дня гнались за ними. Дорогу Фалалееву указывали проводники из рода шомекей... На третий день, оценив обстановку, сотник Фалалеев решил прекратить бесполезную погоню. И в этот момент к ним перебежало несколько джигитов-кенесаринцев. Сотник повеселел. Джигиты клялись в ненависти к Кенесары и знали дорогу получше мало бывавших в этих местах шомекеевцев. Перебежчики уговаривали сотника Фалалеева оставаться на месте, так как отряду Таймаса деваться некуда. Впереди безводная пустыня, и ему обязательно нужно вернуться через эти места. Обессиленных и уставших мятежников можно будет брать голыми руками... Утром проснувшиеся солдаты и казаки увидели всех десятерых проводниковшомекеевцев плавающими в собственной крови. Джигитов-"перебежчиков" и след простыл. Они для того и переметнулись к Фалалееву, чтобы лишить его проводников... Вскоре взошло солнце, и только тогда понял Фалалеев, в какое положение попал. Куда ни глянь - всюду бескрайняя степь с однообразными солончаками и такырами. Обманчивые миражи висели по горизонту, и невозможно было определить тропу, по которой они пришли сюда. Вдобавок людей и лошадей начала мучить жажда, а проводники, умевшие по муравейникам определять присутствие близких грунтовых вод, лежали с перерезанным горлом... Они двинулись куда глаза глядят. Только десяток солдат вместе с умирающим от горячки сотником вышли через неделю к аулу рода ысты, кочевавшему в Прибалхашье... Неуклюже действовал против Кенесары и полковник Дидковский, который в отличие от своего предшественника Лебедева, к тому же плохо знал степь. Первым делом он отказался от обоза, состоящего из арб, и заменил его вьючными верблюдами. В результате караван при отряде растянулся на добрых две версты и требовал для своей охраны чуть ли не половину сил. Кенесары опять применил свою тактику заманивания, поручив водить отряд Дидковского по степи выздоровевшему Наурызбаю и батыру Агибаю. Сам он с главными силами двинулся туда, где его не ждали, и за два дня прошел от Иргиза до Тобола. Султан-правитель Ахмет Жантурин не успел даже приказать сесть на коней своим джигитам... У Кенесары за это время прибавилось ненависти к султану Ахмету. Он узнал, что три года назад Ахмет Жантурин, увидев проживавшую тогда под охраной в Орске Кунимжан, предложил ей забыть Кенесары. "Была ты первой женой Кенесары, стань моей последней!" - просил он ее, обещая любовь и защиту. В ответ она показала ему маленький острый кинжал... Джигиты Кенесары не пощадили никого. Отряд султана-правителя был вырезан почти весь. Погибло четыре султана, поддерживавших Ахмета Жантурина против Кенесары. Спастись удалось считанным людям. Рассказывали, что мелкая в середине лета речка Улькаяк поднялась и стала красной от крови... Это был самый ощутимый удар, нанесенный мятежниками. Многие бии и султаны, перестав надеяться на защиту правительственных войск, снова начали склоняться к Кенесары. Оренбургский военный губернатор Обручев был потрясен случившимся... Тем не менее остатки жантуринского отряда, который к моменту нападения Кенесары был еще не весь собран, слились с отрядом Дидковского и пошли на соединение с генералом Жемчужниковым, который ждал их на озере Алакуль, неподалеку от Тургая. Но к этому времени Кенесары успел перевести все свои аулы из долин Талды и Иргиза на западные склоны Мугоджарских гор и снова выскользнул из расставленных для него сетей. В начале августа подвижные отряды Кенесары внезапно появились на Оренбургской линии в тылу у враждебных ему аулов. На этот раз особенно жестоко расправился он с родами торткара и жагалбайлы, которые поддерживали султанаправителя Ахмета и выделяли проводников для отряда Лебедева. Сарбазы Кенесары не щадили ни правого, ни виноватого, кровь лилась рекой... Как всегда бывает в таких случаях, больше всего пострадали невинные. Лишь из одного аула рода жагалбайлы было угнано семьсот лошадей, три тысячи овец и двести голов крупного рогатого скота... Через несколько дней разъезды Кенесары появились в станицах Наследнице и Атаманской, было совершено нападение на станицу Екатерининскую, где мятежники разрушили форштат и захватили много оружия. По степи распространились слухи о движении мятежников на Оренбург и Троицк. В поселениях вдоль Оренбургской линии и мирных аулах началась паника... Царское правительство в очередной раз потребовало от оренбургского и омского начальства покончить с Кенесары. Но генерал Жемчужников был бессилен даже обнаружить местопребывание мятежных аулов. Узнав наконец о перекочевке этих аулов в Мугоджары, он понял бессмысленность их преследования крупными силами и выделил особый подвижной отряд их двухсот восьмидесяти казаков, ста семидесяти солдат и двух легких пушек. Отряду предписывалось двигаться через Мугоджарские горы, очищать их от мятежников. Полковник Дидковский закрепился на линии Шет - Иргиз, пытаясь еще раз отрезать Кенесары пути, ведущие в тыл правительственных войск. Когда особый подвижной отряд под личным командованием генерала Жемчужникова достиг Мугоджар, выяснилось, что Кенесары ушел в район верхнего течения Эмбы, а здесь в наиболее труднодоступных местах остались лишь несколько аулов. В это время пошли проливные дожди, и отряду ничего не оставалось делать, как повернуть обратно. Таким образом, как и в прошлые годы, этот поход закончился безрезультатно... К началу декабря 1844 года все выделенные для борьбы с мятежниками войска ушли в Улытау, Оренбург или Орск. И сразу же снова появился Кенесары. Несмотря на снега, его подвижные отряды под командой батыров Жоламана, Имана, Жанайдара, Ержана, Наурызбая и Жеке-батыра систематически беспокоили казачьи станицы вдоль Оренбургской линии, нападали на аулы султанов-правителей, угоняли или просто резали скот. Несколько отрядов во главе с батырами Агибаем, Бухарбаем и Кудайменде были с такой же целью посланы в пределы Кокандского ханства... Еще в конце ноября Кенесары послал в аулы рода жаппас большой отряд для сбора установленного налога. Зная неодобрительное отношение Байтабына к кровавым расправам над мирными аулами, он именно его поставил во главе отряда. С ним вместе отправился и Наурызбай... На этот раз произошла кровавая трагедия, память о которой надолго сохранилась в народе... Люди Кенесары знали, что страсти накалены до предела. Все труднее становилось собирать налоги для Кенесары в разрозненных, истерзанных многолетней войной аулах. Но бий Жангабыл встретил их с распростертыми объятиями. Джигитам даже предложили на ночь красивых девушек. А к утру весь отряд был захвачен и вырезан. Руководил расправой сам Жангабыл. В живых остались только двое: Николай Губин, который был передан потом царским властям, и Наурызбай. Батыра Наурызбая спасла спавшая с ним девушка, которая в последний момент шепнула, что пришли его зарезать. Выскочившему раздетым из юрты Наурызбаю подогнал его коня Акауза беглый солдат Губин, а сам остался сдерживать погоню... Долго гнались за Наурызбаем джигиты Жангабыла, но он убил по дороге восьмерых, в том числе и Кокир-батыра, сына Альмамбета. Вырвался в степь и Байтабын. Он отстреливался, пока не был буквально изрешечен пулями и стрелами... Это было начало конца, и Кенесары понял все. Народ не принимал его. В знак траура он слег в постель и не поднимался в течение трех суток. Потом во главе своих сарбазов он устроил кровавую резню в аулах жаппасовцев. Чудом спасся бий Жангабыл, спрятавшийся в ворохе тряпья... И как память об этой трагедии осталось еще одно название местности "Жасаул Кыргыны" - "Место гибели есаулов" - да одинокий могильный холм "Байтабын Данызы"... Много таких мест и названий в казахской степи...

ЭПИЛОГ

Да, чем богата казахская степь, так это древними могильниками! Одни из них представляют собой обычные курганы, другие - склепы из грубо отесанного камня, третьи - дольмены, или каменные бабы, как называют их ученые... Обычно стоит такая массивная каменная фигура на небольшом возвышении. Очертаниями напоминает она женщину, но бывают у некоторых старомонгольские усы. У одних на сведенных перед грудью ладонях видна чаша - кесе, у других - булава. Иногда рядом с таким дольменом возведена маленькая крепость из дикого камня. А от нее через каждые двести - триста шагов лежат слегка обточенные четырехгранные камни - балбалы - до следующего дольмена... Говорят, было так... У степного могильника, на полуотесанных камнях, сидели три человека. Один из них, посредине, был Кенесары, по правую его руку - Таймас, по левую - Абильгазы. Так повелось среди казахов еще со времен Касым-хана. Два советника полагалось иметь вождю, и назывались они по месту, где сидели рядом с ним: сидящий по правую руку - маймене, по левую - майсара. И еще одна традиция не нарушалась от Касым-хана до Аблая - на эти важные должности назначались только султаны или влиятельные степные бии, причем маймене обязательно должен был происходить от аргынов, а майсара - из кипчаков... Кенесары с самого начала подчеркнуто придерживался древних законов. Его маймене - Таймас был из рода аргын, а майсара - Абильгазы - султан кипчаков, родственный по крови. Хоть было уже начало августа, день выдался знойный. И все же, когда солнце начало склоняться к горизонту, повеяло прохладой. Где-то там, в зеленой излучине Иргиза, затаился невидимый отсюда аул Кенесары. Если и раньше Кенесары не отличался разговорчивостью, то в последнее время он мог часами сидеть со своими советниками и молчать. Все реже делился он с ними своими мыслями. Долгое время они объясняли это тоской по отнятой жене и детям. Но нынешним летом в результате переговоров с генералом Обручевым семья Кенесары была обменена на захваченных офицеров. Два месяца назад Кунимжан с детьми вернулась в родной аул, однако настроение Кенесары не улучшалось. И раньше случалось быть ему в горе. В прошлом году погиб батыр Байтабын, потом умерли близкие люди - знаменитый оратор и судья Алим Ягуди, главный советник по налогам и расходам Сайдак-ходжа. Но горевать было некогда, приходилось снова и снова садиться на коня. И в нынешнем году случались потери. Недавно уехал от него Жоламан-батыр. После смерти его соперника, хана Сергазы, он захотел быть вместе со своим родом, откочевавшим снова к берегам Илека. Кенесары мирно, по-братски распрощался с ним. И еще более пусто стало в душе с отъездом табынцев... А на днях исчез Жусуп - Иосиф Гербрут, с которым Кенесары был особенно откровенен. Это не вызвало у хана даже привычной вспышки гнева. - Он был случайно залетевшей к нам птицей! - вздохнул Кенесары, узнав об исчезновении беглого поляка. - Видимо, суждено засохнуть нашему пруду... Желаю ему быть счастливым. Лишь бы он не примкнул к своему земляку Бесонтину... Бесонтиным - "Пятикопеечным" казахи назвали начальника управления Сибирского казачьего войска генерала Вишневского, родом поляка... С полудня уже сидели они здесь. Оба - Таймас и Абильгазы - думали, что Кенесары позвал их сюда, чтобы посоветоваться перед завтрашней сходкой. Все батыры и бии должны будут завтра собраться здесь, чтобы обсудить дела. Но Кенесары вдруг заговорил совсем о другом... - Вчера я увидел сон... - Не поднимая головы, он ковырял землю носком сапога. - Свою смерть я увидел... Хочу, чтобы вы разгадали значение... Советники переглянулись, помолчали. Первым, по старшинству, заговорил Таймас. И слово его было успокаивающим. - Сон - это лисий помет, мой высокочтимый хан. Мало ли что присниться... Кенесары отрицательно покачал головой, и было видно, что никто не убедит его в случайности увиденного сна. - Приснилось мне, что отсюда мы перекочевали на Балхаш... Потом мы взяли крепость Мерке, и я обратился к нашим соседям - высоким киргизским манапам Орману и Жантаю - с предложением объединить силы против кокандского хана и создать вместе с нами общую страну... - Это разумно! - оживился Абильгазы. - Белый царь далек от них, а вот против Коканда у них накопилось немало... - А если манапы не согласятся? - спросил Таймас. - Тогда возьмем их пастбища силой! - Но это же несправедливо!.. - А белый царь справедлив, отбирая мои пастбища? Обидевшись на манапов, Кенесары готов был залить кровью аилы ни в чем не повинных киргизов, судьба которых была легче судьбы его соплеменников. Он снова начал рассказывать: - Я посмотрел в глаза благородному манапу Орману и увидел в них жажду власти. Ему самому хотелось стать ханом... И еще прочел я в его глазах угрозу. Он думал о тех трех тысячах рублях серебром и золотой медали, что обещал за мою голову Бесонтин... Потом я увидел убитого батыра Саурыка, потому что манапы не выполнили договора, который заключали мы с ними. И много еще пленили они наших поданных, так что пришлось воевать с ними...

***
- О Аллах! - Абильгазы вознес руки к небу. - Война сейчас для нас даже во сне не нужна. Люди устали от нее... - Да, страшное побоище видел я потом! - твердо сказал Кенесары и посмотрел прямо в глаза своему майсаре. - Земля тряслась от рыданий по мертвым!.. Глаза Кенесары засверкали, и даже у хорошо знавших его советников мороз пошел по коже. - Но это же только сон! - попробовал возразить Таймас. - Да, сон! - согласился Кенесары и посмотрел куда-то далеко в степь. - У горы Кекли, на берегах Чу произошло это. На вершине ее стояла армия манапа Ормана, а на вершине Майтюбе стоял я. И еще рядом с манапом на вершине Кекли, что называется Аули-Шыны - "Пик святого", - был сам пишпекский куш-беги Алишердатка... И они грозят мне кулаком, показывая на еще более высокую гору. И там, на ледяной горе, под самыми облаками, ясно виден Бесонтин... - Ох, может, и не совсем так, но все может случиться! - тяжело вздохнул Таймас. - Нет, это только сон! - Кенесары продолжал смотреть куда-то вдаль, голос его был бесстрастен. - "Сто моих людей с волшебной пушкой послал я вам, и Кенесары теперь не уйти!"- говорит им Бесонтин, и голос его гремит в ущельях. Смотрю я вниз и вижу солдат с волшебной пушкой. Как самовар она, и ядра летят из нее подобно гороху... - Про что думаешь днем, то ночью и снится! - Таймас вытер пот со лба. - Помните, мой хан, ту книгу, которую взял у захваченного нами офицера Жусуп. Там как раз писалось, что скоро люди придумают такую пушку. Вы еще расспрашивали Жусупа... - Ночью гора Кекли засветилась кострами, и мне показалось, что миллионы их, - продолжал Кенесары. - Как звезд на небе было врагов, но в лицо я видел лишь манапов Ормана и Калигула да куш-беги Алишера. "Выходи на бой!" - крикнул я Орману, но он рассмеялся и повернулся ко мне срамным местом... Теперь оба советника слушали Кенесары напряженно, не перебивая. Они знали, что это не простой сон... И их судьба тоже могла зависеть от необычного кровавого сна... - ...Сон это был... С одной стороны солдаты белого царя, с другой нукеры хана Коканда, с третьей - сарбазы манапов Ормана и Калигула в белых колпаках. Но хуже всего была пушка, которая выбрасывала тысячу ядер каждый миг. Я не мог оторвать от нее глаз... Наурызбай бросился вперед на своем Акаузе и пал, изрубленный в куски. За ним гибнут один за другим лучшие батыры. Лишь Агибаю удается прорваться сквозь кольцо врагов. Вслед за ним бросаюсь и я в бурлящие воды речки Карасу. Кровь из меня течет, и коня моего уносит вода. Батырмурат и КараУлек поддерживают меня с двух сторон. Оставшиеся в живых джигиты помогают выйти на берег...
***
- Это плохо, когда снится переправа через воду, - задумчиво сказал Абильгазы. - Значит необыкновенные трудности ожидают нас впереди... Но вы же переправились?.. - Переправился. Но на том берегу сразу же выросли передо мной сарбазы Тюрегельды, военачальника манапа Калигула. И не было им числа... Помню лишь чей-то дикий хохот, рев. Открываю глаза и вижу себя в плену... Посреди ликующих врагов я стою, и манап Калигула кричит мне, чтобы читал заупокойную молитву, потому что отрубит мне сейчас голову. Но даже Богу я не захотел поклониться!.. Снова переглянулись советники и опустили головы. - Да, не Бога я вспомнил... - Кенесары развел плечи. - Всю жизнь свою я представил себе в свой смертный час. Вас, своих соратников, вспомнил, родных, друзей... Сары-Арка открывалась мне вдруг вся - от края до края. И синие горы Кокчетау. Песню прощания запел я и помню слова ее все до единого. Вот они... Кенесары заговорил тихо, раскачиваясь:
Прощай, Сары-Арка! Простор земли моей, Где кочевали мы, как стаи лебедей. Но ссор своих мы не преодолели, Бело в степи от тлеющих костей. Прощайте, Сарысу и Каратау... Я Коканд не одолел, месть не сбылась моя. Куда ни ткнусь - могилою Коркута Меня встречает отчая земля.

Закончив петь, я подставил голову под саблю Калигула и почувствовал холодное лезвие. Голова моя скатилась с плеч... Таймас снова отер пот со лба: - Страшные вещи рассказываете вы, мой хан. Но в народе говорят, что видевший во сне собственную смерть, будет долго жить... - Ворон живет дольше всех, но что от него толку, - спокойно ответил Кенесары. - Подожди, самое интересное впереди!.. - Что может быть интересного после этого... Ну, что случилось с вашей головой, Кенеке?.. - Это не имеет значения! - Кенесары махнул рукой. - Не смерть свою хотел я вас просить растолковать... Так вот, и умер я, но продолжал все видеть и слышать. Верные мне люди заплакали, зарыдали по всей степи. Но из всего этого ясно услышал я слова вещего певца Нысанбая... Снова закрыл глаза, качнулся Кенесары:
Гнедой, он так любил тебя! И потчевал овсом тебя, И молоком поил кобыльим - Другого ты не знал питья. Он был уверен, что с тобой Ускачет от беды любой. Так что случилось, конь крылатый? Остался где хозяин твой? Когда о смерти Кенеке Узнал я, свет в глаза погас. Ах, братья бедные мои, Сироты, нет отца у нас! Нам не расправить больше крыл, Повырывали когти нам; Кинжал на камень наскочил, Переломился пополам.
Он с трудом, словно просыпаясь, открыл глаза, посмотрел на изумленные лица своих сверстников: - Много там еще пелось... И множество отрубленных знакомых голов видел я. Это были головы наших джигитов. На высокие арбы грузили их и везли в подарок хану Коканда. А на первой арбе различал я головы Наурызбая, Жеке-батыра, Кудайменде, Имана, еще пятнадцати султанов и двух моих сыновей. Их надели на колья и выставили на главном базаре... - Ну, а... ваша голова?.. - чуть слышно спросил Таймас. - Моя голова не по чину пришлась хану Коканда... Ее как будто бы привезли Бесонтину, который ждал в Капале, а оттуда повезли дальше. И увидел я, как смотрят на нее многие люди и спорят, чья же она. Одни говорят - степного разбойника, другие - народного вождя, третьи - просто жаждущего власти внука Аблая... - А вы как думаете? - как эхо, отозвался на его слова Таймас. Кенесары задумчиво посмотрел на него и совсем тихо ответил: - Я думаю, что все это - правда... Таймас испуганно отпрянул от него. - А что же дальше с вашей... вашей головой? - заикаясь, спросил он. - Ничего... Помню, как будто Аршабок держит ее на вытянутой руке: "Вот наконец увидел я тебя, хан Кенесары!" - "Да, но лишь мертвого!.." - говорит кто-то другой, тоже в генеральской одежде с золотыми пуговицами. - Ну?.. - Дальше везут мою голову самому царю Николаю. В Зимнем дворце выставляют ее... Жаль нет Жусупа. Только он разгадал бы этот сон... - Кенесары потер ладонью лоб. - Хуже всего было потом!.. - Еще хуже? - удивился Абильгазы. - Хуже!.. Кровавый смерч поднялся над степью. Роды и племена казахские начали резаться друг с другом, мстя за мою смерть, защищаясь от этой мести... Правда, и голову манапа Тюрегельды увидел я во сне, отрубленную жалаирскими, албанскими и суанскими родами. А потом и голову Ормана, потому что вскоре среди киргизских манапов пошла такая же резня, как и среди наших султанов... Да!.. - Глаза Кенесары сверкнули гордостью. - Но их головы держали в подвале. А мою - показывали!.. - Вы жалеете о пролитой крови, Кенесары? - Стаю диких волков скорее можно объединить, чем мой народ! - жестко сказал Кенесары. - А я не тот, кто жалеет о чемнибудь совершенном... Но довольно. Лучше растолкуйте, если возможно, мой сон. Подумайте, может ли случиться наяву такое!.. - Может... - Таймас опустил голову. - Не нужно уходить из Сары-Арки... С белым царем придется мириться, Кенеке! Кенесары повернулся к Абильгазы: - А ты как понимаешь этот сон, майсара? - Я могу лишь повторить совет маймене, - развел руками Абильгазы. - Вас приглашают на свои земли Старшего жуза Суюк-тюре и Рустем. Хоть они тоже от корня Аблай-хана и прямые родственники вам, нельзя им доверять до конца... - Почему? - Вам ведь известно, что Суюк-тюре еще в год зайца написал прошение белому царю о приеме в русское подданство вместе с подвластным населением. А султан Рустем, пока мы воевали, успел в прошлом году съездить к Бесонтину в Капал и принять от него золотом шитый кафтан в знак признания заслуг перед белым царем... Это не значит, конечно, что они выдадут нас, но, кроме пастбищ для скота, ждать от них ничего не приходится. А хватит ли их пастбищ для всех, кто захочет уйти с нами из Сары-Арки? Придется все равно воевать с Кокандом из-за земли. Хива с Бухарой грызутся сейчас, так что Коканд силен, и одолеть мы его не сможем. Поневоле обратимся за помощью против него к киргизским манапам. И если пришло во сне предчувствие... - Уж манапов я одолею! - резко сказал Кенесары. - Значит, к многочисленным врагам прибавятся и манапы... Нет, сейчас нам предстоит чаще обращаться к уму, чем к силе оружия. Потому что сон ваш предсказывает неприятности наяву. А что, если в самом деле сговорятся против нас хан Коканда, киргизские манапы, ваши внутренние враги и генералы белого царя? Всем им есть что вспомнить... Не ответив на этот вопрос, Кенесары погрузился в думу... Давно уже взошла луна. Тихо было в степи, только виднелись тени конных стражников из отряда Батырмурата, да неподалеку за камнем вздыхал глухой Кара-Улек... С черного неба сорвалась звезда, прочертила яркую линию и сгорела где-то у горизонта. - Моя звезда еще светит! - шепнул Таймас. По казахскому поверью, если упала звезда, то кто-нибудь обязательно умрет. Первый увидевший ее должен шепнуть эти слова, чтобы не стать жертвой. Кенесары и Абильгазы тоже прошептали их... Вдруг где-то в степи запели песню. По мотиву и манере исполнения, сразу можно было узнать, что поет кто-то из Сары-Арки. Словно беркут, царила мелодия на самых высоких нотах, потом камнем падала вниз и снова взмывала под облака. Кенесары прислушался и неожиданно рассмеялся. Ему припомнилась легенда о песне, рассказанная когда-то батыром Бухарбаем...

***
Бухарбай происходил из рода табын Младшего жуза, имел небольшой аул и был гол как сокол. С юности питал особую неистребимую ненависть к чиновникам хана Коканда. Дело в том, что полюбил он одну девушку из рода шомекей, который кочевал вместе с табынцами в низовьях Сырдарьи. Собрав при помощи родственников кое-какой калым, он заплатил его и вскоре думал жениться. Но однажды в аул шомекеевцев приехали янычары кокандского хана взыскивать недоимку и в погашение долга увезли двадцать самых молодых и красивых женщин и девушек. Среди них была и невеста Бухарбая. После этого Бухарбай примкнул к Саржану и Кенесары, совершил немало набегов на кокандские владения и особенно не щадил попавшихся в его руки сборщиков зякета. Как-то ему удалось отбить у кокандцев имущество, скот и семью бая Куреша из рода шекты. Тот поневоле вынужден был отдать ему в жены свою дочь, тем более что этого захотела и сама девушка. С тех пор батыр Бухарбай начал петь, и не было у его соратников большей муки, чем слушать его песни. Голос у него был громовой и какой-то надтреснутый. А кроме того, у него совершенно не было слуха, и пел он на один мотив все песни. Забывая при этом слова, он вставлял в текст бессмысленные междометия "аляуаляйляй" или "халауляйляй". Бухарбай, смеясь, говорил, что в их краях люди не так музыкальны, как в вольной Сары-Арке, где эхо само поет за человека... Все знали древнюю легенду о птице-песне. Пролетая над степью, она не останавливалась над Старшим жузом, немного задерживалась над Младшим жузом и долго парила над Сары-Аркой, где обитал Средний жуз... Да, нигде нет таких песен, как в Сары-Арке!.. Кенесары глубоко вздохнул. То, что предвидел он каким-то непонятным чутьем, уже происходит. Не обманули его прошлогодние успехи. Сразу же после них с новой силой начались грызня между биями и аксакалами родов аргын, кипчак, шекты, шомекей. Очень суровой выдалась и прошедшая зима, так что многие аулы голодали. Нечего ждать нового притока джигитов... Самым чувствительным ударом для него было строительство укреплений на берегу Тургая и в Улытау. Дело было не просто в присутствии войск, которые в любую минуту могли теперь вмешаться в его борьбу с враждебными султанами. И не такую уж большую территорию по сравнению со всей степью занимали переселенцы и казаки. Древние пути отгонного животноводства были всему причиной... Полжизни, от рождения до самой смерти, проводили казахи в кочевке. Лишь только начинались дожди и с севера задували холодные ветры, тысячи аулов снимались со своих мест и вместе со скотом начинали двигаться по многочисленным поймам рек, речек и оврагов с севера к югу. Словно перелетные птицы, из века в век шли они по одним и тем же путям, закрепленным за каждым родом. А возвращались вместе с весной. И вот как раз в самых узловых местах древних путей начали строить укрепления... Месяц, полтора или два не спеша двигались аулы, а десятки, сотни тысяч лошадей, овец, верблюдов паслись по дороге. Но вот на пути вырастало укрепление, а то и новый городок, и, как неожиданно встретившие препятствие испуганные птицы, начинали метаться кочевники. Для людей, может быть, и хорошо было найти жилье, отдохнуть, но скот на добрых два-три перехода полностью лишался кормов. Начинался мор, который ничем уже нельзя было остановить... Потом уже научились казахи заранее заготавливать корма, стали переходить на оседлое животноводство. Но тогда, в самом начале, степь смотрела на это как на катастрофу
***
Кенесары снова запросил мира у оренбургского военного губернатора. В письмах своих он уже отказывался от прежних "аблаевских" притязаний на самостоятельность и просил лишь оставить под его управлением территории, не включенные пока в генерал-губернаторства. Он писал Обручеву и Горчакову, что просит принять в российское подданство подвластные ему роды и племена, а если образуют для него приказ в Улытау, то обязуется верой и правдой служить России. Послания свои он передавал через посредников - Шормана Асат-оглы, Баймухаммеда Жаманчиоглы, Турлыбек-султана и офицеров связи Герна и Долгова. Даже генералы Обручев и Горчаков, знакомые с положением в степи обескураженные прошлогодними неудачами Жемчужникова и Дидковского, склонны были согласиться с его предложениями и произвести для начала обмен пленными. Но тут вмешался лично самодержец. Царь Николай I давно уже устремил свой взор на среднеазиатские ханства и не хотел иметь между ними и собой хоть сколько-нибудь самостоятельных или буферных территорий. Еще год назад он собственноручно начертал на докладе графа Киселева о внутреннем положении Букеевской орды резолюцию: "В одном царстве не может быть другого!". Это, по существу, предопределило и политику в отношении Кенесары... Генерал Обручев внезапно прервал всякие связи с Кенесары и приказал ему разоружиться. Перед лицом многочисленных и могущественных врагов это могло означать для него только верную гибель... В это время произошло еще одно событие, окончательно решившее исход дела. Два крупнейших степных феодала из родов аргын и найман - Ерден Сандыбай-оглы и Аккошкар Кичкентай-оглы - прослышали о переговорах, ведущихся между генералом Обручевым и Кенесары. Это были неимоверно богатые люди. Принадлежавшие им земли простирались от Атбасара до самой Сырдарьи и включали поймы рек Каракоин-Каширлы, Есиль, Терсаккан, частично - Кара-Кенгир, СарыКенгир и Сарысу, предгорья Аргынаты, Кишитау и Улытау. Поговорки и песни слагали в народе об их богатстве и могуществе. Вот что пели о Ердене:

Есенбая сынки щеголяют в мехах - Что Ерден, что Дузен - в лисах и соболях. Скот считать не умеют по головам, А считают по сотням да косякам.
Не менее красноречиво воспевались богатства Аккошкара:
Он из горных алтайцев, тот богатей, Всех вокруг подчиняет он воле своей. Пьет из озера возле аула его Сорок тысяч! Вскипает вода кумысом. Как богат Есенбай, пораскинь-ка умом, Если враз в Оренбурге пятьсот рысаков, Не торгуясь, продал он одним косяком. Сорок тысяч! Вскипает вода кумысом. А озер таких много десятков кругом.
Оба они были обеспокоены ведущимися переговорами, а когда услышали о том, что Кенесары претендует на приказ в Улытау, вовсе потеряли сон. Только он мог стать им достойным соперником в степи и оттеснить их на второй план. Для них это был вопрос жизни и смерти, и они поступили по древней феодальной традиции. Пригнав в подарок ташкентскому кушбеги Ляшкару тысячу великолепных лошадей, они подсказали ему, что делать. Ляшкар и сам был жестокий враг Кенесары. Однажды ночью неизвестный отряд напал на укрепление Улытау и вырезал его гарнизон вместе с семьями. Оставшиеся в живых рассказывали, что напавшие кричали "Аблай!.. Аблай!..". Не говоря уж о том, что Кенесары находился во многих сотнях верст от этого места, ему никак не было выгодно нарушать в это время мир. Он ведь сам добивался его любой ценой. Но стараниями враждебных ему султанов все это было доложено, как его действия. Волк был виноват, что сер... Никогда еще не проявлялось столько изощренной жестокости, как в этот набег, и поверившие в него генералы Обручев и сменивший Генса Лодыженский больше не принимали посланий Кенесары. Они твердо решили, что взбесившегося волка может удержать лишь смерть или решетка... Еще в конце месяца кокек - апреля, в аул Кенесары выехал офицер связи Долгов со строжайшим приказом. Доставлен он был Кенесары лишь через полтора месяца. В приказе говорилось:
"1. Все казахские аулы, относящиеся к Оренбургской губернии и кочующие по киргизским степям, являются неотторжимой частью Российской империи. Они облагаются налогом по одному рублю пятьдесят копеек серебром с каждого двора. 2. Поскольку киргизские аулы будут уплачивать налоги непосредственно в царскую казну, воспрещается собирать с них зякет. 3. Все тяжкие преступления рассматриваются по законам Российской империи. Дела по уплате долгов, превышающих сумму в пятьдесят рублей, рассматриваются в Пограничной комиссии. 4. Воспрещается категорически предоставление убежища беглым русским, татарам и башкирам. Подобные лица, пребывающие в настоящее время в стане Кенесары, подлежат передаче властям Российской империи. 5. Поскольку Кенесары является подданным Его императорского величества, ему воспрещается иметь самостоятельные односторонние сношения с лицами и государствами, которые считаются врагами. 6. Султану Кенесары впредь воспрещается присваивать себе и своим родственникам и сподвижникам степени и чины, не предусмотренные Правительством Его императорского величества и не утвержденные указами оного".
В ответ на просьбу Кенесары о предоставлении ему права пользоваться пастбищными угодьями по Иргизу, Тургаю, Сарысу, Есилю и Нуре генерал Лодыженский написал: "Вам для кочевья со своими близкими и родственниками предоставляется право пользоваться урочищем Кара-Куга, где будете проводить лето и зиму". Устно через Долгова начальник Пограничной комиссии передал ему, что зимой он может перекочевывать лишь чуть севернее этого урочища, а летом возвращаться назад. Но ни в коем случае не разрешалось Кенесары или его близким выезжать на левый берег Иргиза и Каргау, а также кочевать вверх по течению Иргиза и Тургая. Это было вовсе невыполнимое условие, и подсказали его, конечно, тоже враждебные хану султаны-правители. Кенесары разъярился, но сил для борьбы у него больше не было. Как загнанный облавой волк, метался он первую половину лета по своей белой юрте. Долгова он отпустил, пообещав прислать ответ... А тут это неожиданное нападение на Улытау, в котором его подозревают... Единственным выходом было принять предложение, переданное через Наурызбая из Старшего жуза от Суюка-тюре, и перекочевать туда. Он чувствовал готовящуюся там для него ловушку, и сон подтверждал это. Кенесары сидел на камне и смотрел в ночь...

***
Никто и не рассчитывал, что Кенесары примет предложенные генералом Лодыженским условия. Лишенный широкой народной поддержки, он должен будет уйти из насиженных мест, и тогда оренбургское начальство вздохнет спокойно. А князь Горчаков уже приготовился к его переселению на земли Старшего жуза... Аванпосты сибирских линейных войск к этому времени находились в Капале и Лепсы. И вот туда приехал генерал Вишневский - Бесонтин и с ним ага-султаны Каркаралинского, Аягузского и Кокпектинского округов. Кроме них в Капал съехались влиятельные степные бии Кусбек, Кунанбай, Барак, Суюк-тюре, Рустем и другие, приглашены были киргизские манапы Орман, Жантай, Калигул. Они решили не давать прибежища Кенесары и его людям, а вскоре закрепили это специальным соглашением:
"В тысяча восемьсот сорок шестом году, числа третьего, июня месяца, мы, подписавшиеся здесь султаны и бии родов Старшего жуза - дулат, албан, сыбан, шапрашты, жалаир, а также султаны-правители Каркаралинского, Аягузского и Кокпектинского округов, в присутствии начальника Западно-Сибирской пограничной комиссии генерал-майора кавалерии Вишневского подписали настоящее соглашение с приложением своих печатей и дали клятву в том, что султана Кенесары Касымова мы считаем мятежником против Его императорского величества и возмутителем спокойствия. А посему обязуемся не иметь с ним сношений, не предоставлять ему и его людям принадлежащие нам земли как для пастбищ, так и для заселения. Когда же он двинется с нашей территории, то обязуемся сообщить начальству по инстанции о движении отрядов Кенесары..."
Кенесары пока не знал, как все это произойдет. В голове его бродили мысли о дальнейшей борьбе. Он представлял себе, как перекочует к берегам Чу и Или, а если придется обороняться от сибирских линейных войск, то отсидится зиму в Балхаше. Там есть удобный полуостров Камал - верст семьдесят длины и пятнадцать ширины. А к лету он перейдет к Аулие-Ате и Мерке, объединит против кокандского хана обиженных казахов и киргизов Сайрама, Чу, Сырдарьи. Не будет покоя его врагам!.. - Так что же предлагаете вы, маймене и майсара? - неожиданно прервал молчание Кенесары. - Лучше грести помаленьку то, что под рукой, чем везти издалека, - сказал Таймас. - Оставить Сары-Арку означает навеки расстаться с мечтой!.. - Стало быть, ты предлагаешь мне терпение дервиша и всепрощение? - Кустистые брови Кенесары надвинулись на глаза. - У нас ничего другого осталось, кроме терпения... А белый царь, добравшись сюда, достанет нас и в кокандских владениях... Русские - великий, сильный народ. И ты же знаешь, что не все среди них такие, как Аршабок, Обрыч или Бесонтин. Нужно договориться с ними. - С чернью? - высокомерно спросил Кенесары. Таймас лишь низко опустил голову. - Впереди нас ожидает смерть... - сказал Абильгазы. - Это предрекает и ваш сон. - Я знал это, когда восемнадцати лет от роду впервые опустил перед собой боевую пику! - спокойно ответил Кенесары. - Но ведь с нами идет много народа! - заговорил Таймас. - Что суждено мне, пусть будет суждено и ему! - А что, если люди не захотят оставлять земли предков? - Пусть едет, кто хочет! В голосе Кенесары было равнодушие... Наутро все батыры, бии и вожди родов собрались у степного дольмена. Кенесары встал с камня: - У нас не осталось другого пути, кроме откочевки на Или и Чу! - сказал он коротко. Люди молчали, некоторые ковыряли носками сапог землю... Встал Тауке-батыр: - Лошади бессильны, а люди устали. Покуда мы доберемся до Чу, настанет зима, которая в чужом краю страшнее врага. Лучше погибнуть на родной земле. В крайнем случае останемся незакопанными... На ноги вскочил горячий Иман-батыр: - Что говоришь ты, батыр Тауке?! Если хан Кене предлагает это своему народу, значит он знает выход из трудного положения. Из пасти белого царя хочет увести он нас. Только потому, что это родная земля, не хочу я дать проглотить себя на ней вместе со шкурой. Я с моими пятидесятью юртами готов идти за своим ханом! Два дня говорили вожди и батыры. Треть их решила идти за Кенесары, а большинство осталось в Сары-Арке. Холодным осенним днем разделились они и двинулись в разные стороны. Плач и рыдания стояли над степью... Лютая ненависть султанов-правителей встретила тех, кто возвратился в СарыАрку. Особенно неистовствовал КонурКульджа Кудаймендин. Но недолго продержался он на своем посту. Вскоре из Омска прибыла специальная комиссия расследовать его выходящие из рамок даже того времени преступления. В составе комиссии был молодой офицер Есиркеген. Его жена Кумис осталась в Петербурге, а он специально приехал, чтобы не дать Конур-Кульдже подкупить чиновников и снова выйти сухим из воды. Конур-Кульджа был снят с должности и отдан под суд.

***
Кенесары тронул шпорами своего коня. За ним, держась чуть поодаль, поехали Агибай, Бухарбай, Жеке-батыр, Иман, Кудайменде, Наурызбай, Таймас, Абильгазы и сестра его - воительница Бопай. Сзади двигались редкие группы джигитов... И вдруг зазвучала, заплакала домбра, и старческий надтреснутый голос запел:
Стоял Кенесары, в раздумья погружен. Как с жизнью, с родиной прощался он. "Бог милостив!" - сказал, махнул рукой, И по кочевью прокатился стон...
Это пел с тоской Доскожа. Певец остался в Сары-Арке. Чем дальше уходил караван, тем слабее становился его голос. И все же долго слышался он, надрывая душу. Не выдержав, Кенесары вонзил шпоры в бока своего коня. Тот взвился на дыбы и понес его навстречу сну...

Закладка в соц.сетях