Жанр: История
Кочевники 1-3.
...т пушки и плуги. А мы носимся по степи и
радуемся, что она большая. Но со всех
сторон уже стискивает нас другая жизнь. И мы исчезнем, если... если сами не
научимся строить такие кварталы, сажать
деревья и добывать руду...
- Когда-то все это уже было в стране казахов, - заметил Бухар-жырау. -
Потом пришли тумены твоего пращура, и, как
пыль на дорогах мира, смешались и потянулись мы за ними...
- Может быть, мне, его потомку, предстоит воссоздать то, что было
разрушено...
- Вот почему ты давно уже смотришь на русские города!
Во взгляде, брошенном старым жырау на хана, были удивление и тревога.
В день прибытия в урочище Кокчетау самолюбивый хан Аблай узнал, что по
приказу омского генерал-губернатора без
согласования с ним началось строительство двух новых укреплений на личных
ханских джайляу - при озере Зеренды и в
Сандыктау. Как раз в это время распространились слухи о неурядицах в Российской
империи: якобы объявился русский царь
Петр Третий, который от берегов Жаика пошел войной на Петербург. И хан решил
воспользоваться положением. По его
призыву стало вновь собираться распущенное было недавно ополчение. С ним он
решил напасть и уничтожить
шеститысячный русский гарнизон Кокчетау и соседних укреплений, отвоевав себе
новые города. В свою очередь, генералгубернатор
начал подтягивать войска к границам степи. Во всех крепостях пушки
были выкачены на валы, но смотрели они в
двух направлениях: в сторону степи и в противоположную сторону, откуда со дня на
день могли появиться разъезды
Пугачева. Стало известно, что, за исключением Оренбурга, восставшими взяты почти
все крепости по Жаику, а башкирские
туленгуты целыми аулами присоединяются к самозванцу.
Да, это был самый удобный момент, чтобы одним ударом вернуть все свои земли
да еще захватить порядочную добычу.
Вряд ли устояли бы малочисленные русские гарнизоны перед закаленной в
непрерывных войнах конницей Аблая. К тому же
в этих гарнизонах солдаты открыто поносили царицу. С каждым днем все больше их
дезертировало и уходило к Пугачеву.
Аблай уже готовился созвать большой ханский совет и начать военные действия. В
качестве первой цели, которую он
поставил перед собой, было требование признать его главным ханом трех жузов.
Но вдруг все переменилось... Началось с того, что хану донесли о неком
туленгуте, привезшем письмо с Жаика от какихто
казахских батыров. В письме казахские джигиты призывались нападать на
российские укрепления, захватывать их, после
чего объединяться в отряды и идти на Жаик, к новому царю, который обещает волю
всем: русским, башкирам, казахам, кто
бы они ни были - крепостные или ханские туленгуты. Ханские телохранители так и
не нашли письма, но мятежного
туленгута привели к самому хану.
- Кто ты? - спросил Аблай, всматриваясь в обезображенное лицо туленгута.
Даже не склонив головы, туленгут мрачно смотрел в лицо хану Аблаю. Ноздри у
него были вырваны, а на лбу багровела
выжженная русская буква "В", означающая слово "вор". Такие клейма ставили на
царских рудниках тем, кто нарушил
порядок или пытался бежать.
- Не узнаешь меня, хан?!
И голос показался знакомым Аблаю.
- Где письмо, которое ты привез от самозваных батыров?!
- Батырское звание получают на поле боя, а не в придачу к отцовским
табунам! - ответил туленгут и обнажил в усмешке
крепкие белые зубы.
И тут хан узнал его. Это был Керей - внук кузнеца Науана и потомок батыров
из рабов Кияка и Туяка, о которых любил
рассказывать Бухар-жырау. На стенах Саурана погиб его дед. За неуплату долга
попал он в туленгуты к одному султану.
Хозяин его захотел взять к себе в постель его малолетнюю дочку, и туленгут Керей
ударил его кинжалом. Аблай рассудил
тогда их, передав убийцу царским властям. А царский суд присудил его к каторге
на рудниках...
- Я узнал тебя, табунщик Керей! - сказал хан Аблай. - Что же это за новый
орысский царь, которому служат убийцы?!
Табунщик Керей усмехнулся:
- Убить султана - это сбросить с себя половину грехов перед Богом!
- А как сбросить все грехи?
- Для этого нужно убить хана! - спокойно ответил Керей.
Как ни пытали его, он не сказал, кому передал письмо пугачевских батыров.
На следующее утро его привязали к хвостам
лошадей и растащили на части. Но в то же утро полторы сотни джигитов из ханского
туленгутского аула ушли к самозванцу.
Когда сам хан с полутысячей верных телохранителей догнал через два дня их у
небольшой степной речки, со стороны
бежавших раздались ружейные выстрелы. Оказалось, что вместе с бежавшими
казахскими туленгутами уходит к Пугачеву,
перебив своих офицеров, рота русских солдат из небольшого укрепления недалеко от
Кокчетау.
Пришлось отступить. А когда хан Аблай возвратился в свою ставку, то узнал,
что из приграничных аулов рода караул не
явилось по его призыву и половины ополчения. Бии сказали ему, что наиболее
бедные джигиты - "черная кость", - почти все
туленгуты из этих аулов ушли к русским бунтовщикам. Эти бии и приехавшие с ними
богатые аксакалы не хотели
возвращаться обратно в свои аулы. Что ни день бежали по одному, по двое, а то и
целыми сотнями джигиты из самого
Кокчетау, где собиралось ополчение. Паника охватила всех знатных людей в степи.
Многие баи уходили со своими семьями
в русские крепости...
Целую неделю не выходил из своей двенадцатикрылой юрты хан Аблай. А потом в
сопровождении сотни джигитов
поскакали его гонцы: один к сибирскому генерал-губернатору, другой - в
осажденный Пугачевым Оренбург, а третий - к его
заклятому врагу, хану Нуралы. Через три недели в небольшой крепости на Тоболе
произошла встреча ханов Аблая и Нуралы,
на которой присутствовали царские офицеры из Омска и Оренбурга.
Сразу после этой встречи летучие отряды ханов Нуралы и Аблая перекрыли всю
степь. Они вылавливали бегущих к
Пугачеву джигитов и русских солдат. Своих беглецов казнили на месте, а солдат
передавали царским карателям.
Совместными усилиями оба хана предприняли жестокий рейд против бунтующих башкир,
и в придачу к их коннице были
выделены верные правительству казаки и уланы.
Вот тогда почти столетний Бухар-жырау и спел хану Аблаю свою знаменитую
песню:
О Аблай, не задохнись от ярости,
Услышав слово правды,
Достиг ты вершины славы,
Но не уместятся в одном караване
Лопающиеся от жира баи
И умирающие от голода простолюдины!..
Эту песню вещего жырау слушали на джайляу и у походных костров. Оторванные
от работы ополченцы, увидев, что
никакой враг не угрожает с этой стороны, а их сделали карателями, роптали все
громче. Все чаще и чаще оставляли они
ханскую ставку и уезжали домой. И больше их бежало за Жаик, к ушедшим под
знамена Пугачева безвестным батырам.
Высокие, видные за много верст виселицы стояли по всей границе. Каждый день
степь орошалась кровью пойманных
джигитов. Но это не помогало. По всей степи горели ночами костры и неслись в их
неясном свете всадники в ту сторону, где
бушевало пламя Пугачевского восстания...
Больше полувека знал старый Бухар-жырау этого человека. Он помнил совсем
юного султана, отличавшегося отчаянной
храбростью в стычках с джунгарами, потом зрелого мужа, вторично пережившего
плен: затем гордого и надменного старца,
могущего спокойно переехать через реку, в которой текла вода пополам с
человеческой кровью. И вот, дожив до ста лет,
жырау увидел растерянного Аблая.
Да, глаза старого хана перебегали с предмета на предмет, а рука нетерпеливо
сжимала камчу:
- Скорей... скорей!..
Верные телохранители и туленгуты собирали многочисленные белые юрты. Со
всех ханских джайляу гнали к югу,
собирая воедино, бесконечные ханские табуны. День и ночь скакали в разных
направлениях гонцы, торопя и подхлестывая
отстающих. Хан Аблай со всеми своими аулами, родственниками и домочадцами
собирался переезжать в Туркестан -
древнюю столицу страны. Но дело теперь было не в древности той или иной
столицы...
- О, ты приехал наконец, мой жырау! - воскликнул Аблай, увидев певца. -
Гладкой ли была твоя дорога к нам?!
- Много людей сейчас на степных дорогах... - неопределенно ответил Бухаржырау.
- Да, много, очень много! - быстро заговорил хан. - Совсем испортились
люди!
- К старости все кажется хуже!
- Нет, не в том дело! - Аблай даже замахал рукой, чего никогда не случалось
с ним раньше. - Это все орысы, все от них
пошло!..
И он с ненавистью посмотрел на северо-запад, туда, где находилась ближайшая
русская крепость.
- Ну вот же, при твоей юрте орысы! - сказал жырау, указывая на русских
офицеров, наблюдавших за сборами ханского
аула. - Разве гонят они тебя?
- Они приехали уговорить меня остаться здесь. Они обещают мне все: золото,
награды, даже... - Аблай приблизился к
самому уху жырау. - Даже ханом трех жузов обещают сделать!
- Почему же ты не хочешь, Аблай?
Теперь Аблай не просто оглянулся. Он даже привстал на носки, чтобы
посмотреть, нет ли кого-нибудь за ближайшим
холмиком. Только после этого он прошептал:
- Если наши аулы останутся здесь, то нас не останется в живых, мой жырау!
И тогда Бухар-жырау все понял.
- Но ты же хотел строить города, как орысы, мой хан!
- Будь прокляты эти города! - гневно сказал Аблай. - Я думал, что там
губернатор, генералы, офицеры. В главном их
городе хитрая баба-царица. С ними бы я договорился, рано или поздно. Но там, в
этих "кварталах", у них одни бунтовщики.
Каждый город, каждая шахта под землей, каждое село - это новые бунтовщики на
нашей земле. Вот почему я хочу увести
подальше от них наши аулы. Словно джут, идет по всей степи от них зараза, и
заболевают табунщики, туленгуты, рабы.
Кровью наливаются у них глаза, когда они смотрят на наши табуны и стада. Не было
этого раньше, когда не построены были
у нас орысские города. Уж лучше бухарские закоулки!..
- Да, теперь ты говоришь правду, хан Аблай! - сказал жырау.
- А почему ты один, мой жырау? - спросил хан. - Где твои сопровождающие?
Ведь мы сейчас уже выступаем!
- Я остаюсь, Аблай!..
Все выше поднималось солнце над степью. Догорали и дымились брошенные
костры. Столетний вещий певец Бухаржырау
стоял на холме и смотрел на юг. Там, в горячем мареве, оседала пыль и
таяло в светлом от зноя небе белое знамя
Аблая.
Они все же встретились перед смертью, грозный хан Аблай и вещий певец
Бухар-жырау. Произошло это в году дракона,
или в 1781 году по нашему исчислению. Самый тяжелый был этот год в степи. С
весны не выпадало ни единой капли дождя,
день и ночь дул убивающий все живое суховей. Земля трескалась от беспощадного
зноя, и мелкий белый песок висел в небе,
застилая солнце...
Аблай умирал. Семьдесят один год прожил он на свете, и теперь ему казалось,
что сама природа карает его за грехи, ибо
не было дня в его жизни, чтобы не лилась потоком человеческая кровь. Старый хан
хватал пересохшим ртом горячий
туркестанский воздух, и ни единого стона не слышали окружающие. Тело его
скрючилось, сердце рвалось из груди, легкие
пронизывала острая боль, но голову он держал прямо. С каждым днем все серее
становилось его лицо. Так сереет пепел,
прикрывающий догорающие угли...
Это началось у него с того дня, когда приехавший Умбетай-жырау привез ему
печальную весть о Богембай-батыре. В тот
день он сидел, как обычно, в своей походной юрте, поставленной рядом с дворцом,
и мрачно поглаживал длинный
свисающий ус. Думать ему было о чем. Уже восемь лет прошло с тех пор, как
представители трех казахских жузов
провозгласили его ханом Большой Орды. И вот недавно он отправил посольство в
Петербург во главе со своим сыном
Тугумом с просьбой утвердить его от имени Российского государства в этой
должности. Разумеется, он не доверял женщинецарице,
и его сомнения оправдались. Екатерина Вторая вела свою политику и
утвердила его лишь ханом Среднего жуза. И
вот, когда он думал над тем, как ему вести себя дальше, из Баян-аула нагрянула
группа аксакалов в сапогах с широкими
голенищами, в лисьих малахаях, опоясанных широкими серебряными поясами. Уже на
пороге престарелый Умбетай-жырау
хриплым голосом запел длинную скорбную песню, извещающую о смерти, - жоктау:
Эй, Аблай, Аблай!..
Хан Аблай, что творится в этом преходящем мире?
Но не закрывай ушей,
Боясь услышать неизбежное.
Разве мало радостных или печальных известий
Услышал ты за свою долгую жизнь?
Аблай, как принято хану, сидел с каменным лицом, только синяя старческая
жилка у виска забилась чуть сильнее. "Кто же
очередной из моих сподвижников покинул этот мир? - думал он. Но нельзя было
старому опытному жырау сразу ответить на
немой вопрос хана. Он начал издалека: подробно перечислил, когда и какие батыра
воевали рука об руку с Аблаем, кто из
них и чем прославился. Песня призывала вспомнить о том, что недаром прожили свой
век эти люди, и поэтому пусть не
будет столь тягостной скорби по ним. Но вдруг голос певца упал, словно
подстреленный лебедь с головокружительной
высоты, и слова забились, заклекотали в горле:
Эй, Аблай, Аблай,
Дослушай мои слова:
Тот из твоих соратников, кто был постарше тебя,
Тот, чья голова была помудрее нашей,
Тот, кого уважал ты в юные годы,
Тот, кто сравнялся с тобой в годах,
Потому что после шестидесяти шести - все сверстники,
Но кому тем не менее перевалило за восемьдесят,
Умер наш батыр,
Умер Богембай!..
И тогда у хана Аблая вдруг закололо в сердце. Как живой, встал перед ним
могучий народный батыр Богембай. Никогда
не боялся сказать он то, что думал. О чем говорил ему когда -то Богембай?.. О
необходимости быть мудрым... И что одними
войнами не добьешься благоденствия в своем ханстве... О том, чтобы опереться на
русские крепости и противостоять
кровавым ветрам, из века в век дующим из Джунгарских ворот... И еще за то, что
не щадит людской крови, упрекал его
батыр, который лучше всех понимал его, знал все его достоинства и слабости. И
вот теперь, когда его не стало, Аблай понял,
что не было никого у него ближе батыра Богембая. Боль в груди была такой
сильной, что словно сквозь сон слышал он голос
продолжавшего петь Умбетая-жырау:
Да будут счастливы все те,
Кто был близок нашему Богембай-батыру!..
Да наделит нас создатель стойкостью в скорби!..
Да попадет душа проведного в эдем,
Чтобы сиять там во веки веков!
Хоть и в Баян-ауле умер Богембай-батыр, пышные поминки устроил по нему в
Туркестане хан Аблай. С этого дня начало
сереть лицо хана. Припадки страшной боли повторялось лишь весной и осенью, но
после них он долго не мог оправиться.
На этот раз Аблай уже три месяца не вставал с постели. От невыносимых
страданий он надолго терял сознание, однако,
как человек, привыкший держаться всю жизнь в седле, по-прежнему не опускал
головы. Когда же он пришел в себя, то
увидел у своего изголовья Бухара-жырау. Аблай лишь кивнул головой, словно знал,
что перед смертью обязательно увидит
своего старого сподвижника.
- О Бухар-еке, я просил Бога забрать меня к себе только лишь на поле боя...
- Аблай говорил чуть слышно и словно
торопился высказать все перед смертью. - Не по-моему вышло. Столько лет ни одна
пуля не попала мне прямо в сердце, ни
одна стрела не вонзилась в мою грудь, и умираю я от какой-то жалкой внутренней
болезни. Почему же Бог не исполнил этой
моей маленькой просьбы, если исполнял всю жизнь многие другие мой желания?!
Бухар-жырау с глубоким сожалением смотрел на умирающего хана. В
неестественно больших, пронизывающих человека
насквозь глазах Аблая он увидел последние искорки жизни. Вещий певец знал, что
умирающий не из тех людей, которые
нуждаются в утешениях даже перед смертью.
- Да, Аблай... - сказал он, начиная издалека. - Пятьдесят лет пробыл ты на
коне. Реки крови пролиты, чтобы сесть на
ханский престол! А впереди... впереди только каменная могила...
И вдруг он увидел, что умирающий улыбается. Или это только показалось ему?
Аблай сделал едва заметное движение
рукой.
- Я знал, что ты скажешь... - Теперь он говорил спокойней, и даже какая-то
умиротворенность появилась на лице этого
страшного человека. - Да, крови и слез пролил я немало. Больше или меньше других
властителей, разве это имеет значение?
И ханом хотел стать с самых молодых лет. Очень хотел стать. Кто из людей не
хотел бы этого... А теперь скажи мне, жырау,
человек - божье создание?
Бухар-жырау с удивлением посмотрел на него:
- Все в божьих руках.
- Так почему ты поверил, что даже такой человек, как я, хотел лишь одного -
власти над людьми? Ведь это так мало!..
- Чего же еще хотел ты, мой хан?..
- О славе мечтал я. Звезда славы светилась мне в ночи жизни. Думал я
всегда, что казахи - малый народ и должны быть
как волки. Посмотри, травят волков, уничтожают кому не лень, ставят капканы на
всех тропах, а они никак не исчезнут с
лица земли!.. Но наступают новые времена, и вижу перед смертью, что не все
понимал в жизни. Шел я всегда к своей цели
одним - кровавым - путем. А теперь вижу, что есть и другие пути. Но пусть их
находят те, кто придет уже после меня...
- Да, ты не смог быть другим, мой хан, - тихо сказал Бухар-жырау. -
Вскормленный кровью беркут разве станет пить чтонибудь
другое? Так и хан не обойдется без насилия. Черным беркутом с железными
когтями был ты, Аблай. Да и не лебедю
противостоять дракону...
- Ведь силы, могущества хотел я для потомков. - Аблаю казалось, что он
кричит, но лишь хриплый шепот вырывался из
его ослабевший старческой груди. - Простят ли меня за мои тяжкие грехи... за
кровь?!
- Не мне судить об этом...
- Зачем же ты приехал?
- Каждый, кто правил степью, оставлял завещание.
- Да... да... - Аблай собрал последние силы и поднял правую руку. - Слушай,
вещий жырау. У порога смерти два совета
хочу дать потомкам, своим внукам и правнукам. Чтобы легче им было управлять
народом, пусть сплавят его в единый
брусок. Без пощады пусть карают ослушников, каким бы путем ни пошли!.. Единство
завещаю я им. За это единство Белой
Орды воевал я всю жизнь.
- Ну, а второй твой совет?
- Полвека воевал я, не давая приблизиться к своему горлу китайскому
дракону. И все я делал для того, что сблизиться с
русскими царями. Они - наша опора, и пусть султаны всегда помнят об этом!.. Ты
знаешь, был у меня в Кокчетау русский
советник Тимофей Егоров. Он помог мне привести из России мужиков в Шортанды и
Зеренды, чтобы те научили моих
туленгутов сеять хлеб. И крепости разрешил я строить в степи. Эти крепости,
города и дороги, этот хлеб помогли нам
выстоять в годы отчаяния. Но вместе с этим хлебом завезены в нашу степь и зерна
смуты. Тем ближе должны быть к царям
султаны. Правда, царица не раз обижала меня. Так и не утвердила она меня ханом
всех трех жузов, но, как говорится,
"обижаясь на вшей, не бросают шубу в огонь". Когда взбунтовались мужики и
туленгуты, уходя к Пугачеву, я понял, что
никого нам нет ближе царицы.
- Другого ты и не можешь сказать, Аблай! - сурово ответил Бухар-жырау. -
Даже перед смертью беркут не запоет
лебедем... Но каково твое последнее пожелание, хан Аблай?
- Разве исполнимо оно, мой жырау?.. - Губы Аблая уже начали светлеть. -
Жить я хочу... Ну, а что говорить об этом.
Хорошо бы, если бы люди не пугали детей моим именем.
Да, никогда не боялся он этого. Тихо было в ханской юрте. Жырау показалось,
что Аблай заснул, как вдруг умирающий
открыл глаза и сказал ясным, спокойным голосом:
- В свой первый бой вступил я здесь, - здесь, в Туркестане, рядом с
предками, и похороните меня!
- Это пожелание будет выполнено, мой хан...
Аблай кивнул головой в знак того, что услышал слова жырау, но вдруг лицо
его исказилось в страшной муке, и он опять
заговорил быстро, глотая слова, как в бреду. Бухар-жырау наклонился к самому
лицу умирающего, пытаясь уловить смысл.
Но это были отрывочные, не связанные друг с другом фразы:
- О, вот они все собрались здесь, молодые и старые, кому я снес голову в
бою... и не в бою... И раб Ораз здесь, помнишь...
Тот самый, который вывез меня из Хивы... Виновные и невиновные - все они тянут
ко мне руки!.. Ну что это? Ангел смерти
Мункир-Анкир со своей палицей... Неужели он будет бить меня ею по голове, как
великого грешника перед людьми и
Богом?! О Бухар-еке, но ты-то лучше Бога и всех его ангелов знаешь меня. Скажи
всю правду, чтобы успокоить душу!
Бухар-жырау не успел ответить.
Ни на один день не задержался в Туркестане вещий певец. На следующее утро
после похорон Аблая он сел на коня. Как и
в молодости, никто не сопровождал его, ибо родная степь - дом жырау. Столетний
старец сидел в седле, как всегда, прямо...
Растаяли за спиной очертания древнего мавзолея Ходжи Ахмеда Яссави, рядом с
которым упокоился прах хана Аблая.
Бухар-жырау так ни разу не оглянулся. Он ехал на север, туда, где собирались в
вольные отряды ушедшие в степь.
КОЧЕВНИКИ
КНИГА ТРЕТЬЯ
ХАН КЕНЕ
Ильяс ЕСЕНБЕРЛИН
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Степь, скованная лунным светом, ждала утра. Стояла та предрассветная
тишина, которой нет названия. И только очень
чуткое, привыкшее к этой тишине ухо услышало бы непрерывный шорох, всю ночь
доносившийся из степи. Один раз что-то
звякнуло...
Первый белесый луч зари прорвался из-за далекого облачка, луна сразу
поблекла, а земля потемнела. И вот тогда
неожиданно появился караван. По грудь в сочной луговой, смешанной с молодым
камышом траве один за другим шли
верблюды. Справа и слева тяжелой, приминающей луг массой двигались табуны
лошадей, ныряли в траву и снова
показывались из нее всадники. Время от времени цепь верблюдов прерывалась, и,
соединенные друг с другом длинным
шерстяным канатом, катились в траве высокие двухколесные повозки. Потом снова
шли верблюды...
Растаяло далекое облачко, и солнце вдруг все сразу хлынуло в степь. Словно
россыпями драгоценных камней заискрилась
она во все стороны до самого горизонта. Была вторая половина лета, и уже прошло
время, когда степь похожа на невесту в
свадебном наряде. Остались только изумрудная зелень тростника, желто-красные
островки перезрелых колючих цветов, да
среди поросли запоздалых щавелей горели алые глазки костяники. Крутыми боками
сытых, отъевшихся за лето лошадей
лоснилась степь.
И как только вспыхнуло солнце, сразу явственно стали слышны глухой и мощный
топот, храп, ржание, тоскливый рев
верблюдиц, скрип высоких деревянных колес, человеческие голоса. С шумом
вспархивали из-под кустов перепелки и слепые
совы, застигнутые врасплох надвигающейся лавиной. Точно свет мгновенно растворил
тишину и вызвал все это к жизни...
С первого взгляда было понятно, что это не просто сезонная откочевка одного
из бесчисленных аулов, разбросанных в
бескрайней казахской степи. Не носились, как обычно, молодые джигиты по обе
стороны каравана, не пересмеивались с
девушками. Молча ехали они, держась поближе к верблюдам. И женщины на верблюдах,
закутанные в белые платки -
кимешеки, тоже молчали. Даже маленькие дети не плакали и только таращили круглые
черные глаза из переметных сум -
коржунов по обе стороны верблюжьих горбов.
Большое озеро светлело впереди. Густой коричневой бахромой камыша было
окружено оно, и только с севера, откуда
подходил караван, степь оголилась красноватым глинистым такыром. И когда он
начал выходить из высокой степной травы,
стало видно, какой это большой караван. Во главе его, как принято в степи, ехал
седой аксакал в кафтане из верблюжьей
шерсти и в отороченной узкой каймой меха шапке без ушей. В поводу он вел
одногорбого золотисто-серого верблюда,
покрытого красно-белым шелковым ковром. Одновременно с ним по обе стороны
каравана выехала на рысях из травы
добрая сотня всадников. Вид у них был суровый и неприступный. Подолы кафтанов из
грубой пряжи прикрывали ноги ниже
колен. Справа висели крепкие березовые, порой кованные железом, палицы. Боевые
кони храпели под ними, закусывали
удила.
Но даже среди этих рослых всадников особенно выделялся богатырским обликом
один. На громадном сером жеребце с
низко падающей гривой он сидел неподвижно. На добрую голову возвышался он над
другими, и лицо его с черными,
проникающими в душу глазами и черными, свисающими ниже подбородка усами казалось
вырубленным из выжженной
солнцем скалы. Тяжелую дубовую батырскую палицу - чокпар, всю окованную железом
в шипах, зажимал он под коленом.
Это и был знаменитый батыр Сейтен, сын Азанбая из баян-аульских каржасов. Он вел
этот караван, чтобы присоединиться к
Есенгельды и Саржану, сыновьям Касыма из древнего рода тюре, как называют в
степи всех чингизидов. Три года назад
увели они из степи сорок тысяч семейств из родов алтын, тока и уак в пойму
Сырдарьи, во владения хана Коканда. А
ближайшей целью каравана Сейтена было Прибалхашье, где смогли бы отдохнуть и
набраться сил для дальнейшего пути
люди и животные...
И еще один человек выделялся среди охранявших караван - известный в степи
Ожар, сын Кубета. Коренастый, похожий
на пень вековой сосны, с грозными кустистыми бровями на широком смугло-желтом
лице, он ехал с видом человека, только
что совершившего убийство. Лишь кривая сабля в позолоченных ножнах висела у него
на боку. Ожар давно дружил с
Сейтеном, участвовал вместе с ним в многочисленных походах и набегах, но
последние четыре года находился среди
ближайшего окружения старшего султана Акмолинского округа Конур-Кульджи, сына
Кудайменде. Только недавно вернулся
он в родные края и сейчас вместе с Сейтеном покидал их.
И возле озера приближающийся караван вызвал смятение. Встрепенулись в
зарослях олени и стремглав понеслись в обе
стороны от такыра, подальше от опасных соседей. Хомяк - словно мулла,
совершающий утреннюю молитву, - сидя на задних
лапах, провел несколько раз передними по жирным щекам, прислушался и юркнул в
кусты чия. Встревоженно захлопали
крыльями по воде птицы. Но люди даже не стали снимать вьюки с верблюдов.
Перекусив всухомятку и немного отдохнув,
они снова двинулись вперед, обходя озеро.
Задержавшийся зачем-то Ожар вскоре вновь поравнялся с батыром Сейтеном.
Попридержав своего темно-серого
иноходца, он возобновил незаконченный разговор.
- Все же прав ли Касым-тюре, бросив землю предков... - задумчиво начал он.
- Разве забыл он поговорку: "Чем головой у
ч
...Поділитися у соцмережах
