Жанр: История
Аттила
...е угадать вполне мыслей несчастного...
Я дал обещание придти. Он сделал знак рукой, и Вигилий вывел меня за руку вон,
сам же остался у него... Вечером, когда я явился к ужину, нашел у евнуха только
одного еще гостя - Вигилия.
При этом слове Вигилий, несмотря на то, что его держали гунны, грохнулся
на пол. Гунны довольно грубо подхватили его и подсунули под него скамейку.
Стоять он более не мог. Он сидел, прислонившись к столбу, окруженный гуннами.
ГЛАВА XIV
В крайнем смущении слушали остальные послы рассказ Эдико. А он между тем
продолжал:
- После того как рабы убрали кушанья и посуду, Виталий запер за ними
двери, убедившись предварительно, что и в передней никого не осталось. Тогда они
взяли с меня клятву, что я сохраню в тайне то, что они мне предложат даже в том
случае, если бы я и не согласился на их предложение. Я поклялся, потому что мне
хотелось, конечно, узнать их тайну
- Так-то ты, несчастный германец, держишь свою клятву, - в отчаянии, не
помня себя, воскликнул Виталий.
- Я не нарушаю клятвы, - сказал Эдико, не удостаивая взглядом противника,
- я поклялся молчать во имя моего блаженства в сонме святых на небесах. Но я
вовсе на такое блаженство не надеюсь, а думаю отправиться в валгаллу к Встану...
Я поклялся. Тогда первый советник императора вдруг сказал мне прямо в лицо:
"Умертви Аттилу"...
Вопли и крики ужаса и негодования были ответом на эти слова.
- "Умертви Аттилу, беги к нам и будь первым после меня по могуществу и
богатству". - Хорошо еще, что я, по византийскому обычаю, оставил свое оружие
при входе. Иначе, пожалуй, в сердцах я убил бы тут же, на месте обоих негодяев.
Я только вскочил с мягких подушек и... хотел было убежать... Но вдруг встала
предо мною кровавая тень моего дорогого отца... - Эдико остановился, глубоко
взволнованный, а затем, немного оправясь, продолжал: - Да, тень моего отца, и я
вспомнил о той тяжкой клятве, которой когда-то поклялся... Ты знаешь эту клятву,
о господин?
Аттила утвердительно кивнул головой.
- И стал побуждать меня отец, говоря: "Исполни теперь то, в чем ты
поклялся. Никогда не представится тебе более удобного случая. Покажи всему свету
этот позорный поступок императора - это покушение на убийство".
Безмолвно, оцепенев от ужаса, стояли друг возле друга послы.
- Это - невозможно, - запинаясь проговорил Максимин.
- Ты увидишь, что все это так, - продолжал спокойно Эдико.
- У Хрисафия все возможно, - гневно прошептал
Приск на ухо сенатору.
- Тебя, наиболее заслуживающего доверия из всех сенаторов Византии, -
говорил германец, - я решил иметь своим спутником, чтобы ты был свидетелем этого
разоблачения... Я подавил в себе гнев я старался поза быть, что поругана моя
честь и согласился на гнусное предложение... Но чтобы уверить их в моей
искренности и вместе с тем получить осязательное доказательство, я прибавил, что
мне нужно хотя немного денег, фунтов пятьдесят золота, чтобы вознаградить
воинов, которые будут со мной на страже у палатки гунна. - "Вот деньги!" -
вскричал евнух и, быстро подбежал к мраморной стене, открыл вделанный в нее
маленький ящик, вынул из него золотые монеты и, пересчитав их, собственноручно
положил в черный кожаный кошелек...
Виталий застонал и завертелся в руках державших его гуннов.
- Он подал кошелек мне. Я взглянул: на нем была вышита надпись:
"Собственность Хрисафия..." Нет - сказал я, отстраняя его руку, - теперь я не
возьму сперва дело, потом деньги. Ведь со мной отправятся императорские послы к
гуннам? - "Разумеется!" - воскликнул Виталий. - "И я уже назначен в число их.
Отдай мне кошелек, Хрисафий, мой благодетель. Я поберегу его покуда". - И евнух,
завязав кошелек, повесил его на шнуре ему на шею. С тех пор он носил кошелек на
груди, под платьем.
- И теперь еще носит! - воскликнул Аттила. - Живо! Снимите с него хламиду,
обыщите тунику! Живей, Хельхал!
Вигилий был, как в тисках, в руках гуннов. Хельхал обыскал его. Мигом
оборвав шнур и вытащив тяжелый черный кошелек, он положил его к ногам
повелителя.
Ропот негодования пронесся по рядам гуннов.
- Соб-ствен-ность Хри-са-фи-я, - читал по складам Аттила, нагнувшись.
Потом, отбросив ногой кошелек, воскликнул: - Выньте деньги и свешайте. Правда
ли, здесь пятьдесят фунтов, как говорит Эдико.
- Пусть вешают, - вдруг закричал Вигилий. - Но только все это - ложь.
- Да? - спросил Аттила. - А зачем ты имеешь при себе... тайно такие
деньги?
- Господин,... чтобы... сделать покупки в стране гуннов... для себя и для
товарищей - пищу... корм для лошадей... чтобы купить других вьючных животных
взамен тех, которые стали негодными...
- Молчи, лжец! Эдико еще в Византии сказал тебе, что в моем царстве вы
будете гостями и все, что только вам будет нужно, получите даром. Да ведь вам
запрещено делать покупки. Еще издавна послы императора привозят с собой деньги
как будто для покупок, а на самом деле употребляют их на подкупы и на
выведыванье.
- И все-таки все это только выдумки германца, все это - ложь.
- И даже эта императорская грамота? - спросил Эдико, даже не взглянув на
него. Он вынул при этом из-за пояса свиток папируса. - С византийцами нужно быть
осторожным! Я потребовал письменного удостоверения от императора, что такова
воля, чтобы, по совершении злодеяния, он, вместо того чтобы наградить меня, не
вздумал отрекаться. И Хрисафий, и Вигилий нашли мое требование справедливым.
Желание убить тебя во что бы то ни стало, господин, омрачило рассудок хитрецов.
Тогда же, ночью, разбудили они государственного секретаря Марциала, и, все
вместе, мы отправились в покои императора, который, как они знали, еще не спал:
он с нетерпением ожидал известия об исходе переговоров со мной. В виду позднего
времени, я не удостоился лицезреть повелителя Византии. Меня оставили в
отдельной комнате. Когда я остался наедине, мне показалось, будто все это вижу
во сне... Вскоре они вернулись и вынесли вот эту самую грамоту, написанную по
всем правилам государственным секретарем и подписанную рукой императора. -
Читай! - приказал Аттила.
- "Во имя Господа Бога нашего Иисуса Христа! Император Цезарь Флавий
Феодосии, победитель гуннов и готов, антов и. склабенов, вандалов и аланов,
персов и парфинян, благочестивый, счастливый, славный, победоносный, никогда не
побежденный, триумфатор, высокочтимый в веки. Август, благосклонно повелевает
Эдико, но поручению Хрисафия и Вигилия, совершить спасительное умерщвление
нашего злейшего врага. Пятьдесят фунтов золота ему уже уплачено, а еще пятьдесят
- он получит для вознаграждения стражей, по совершении убийства. Сам же он, как
только возвратится в Византию, будет удостоен звания патриция, получит дом под
золотой черепицей и 20.000 солидов ежегодного содержания" - Далее следуют
подписи императора и государственного секретаря.
- Будешь ли теперь еще лгать, собака?
- Прости! Помилуй! - кричал Вигилий. - Пощади мою жизнь!
- Что мне в твоей жизни! - Правда, это было бы не дурным украшением
гунского царства: императорский посол, повешенный на сухом дереве, на большой
дороге с доской на груди и надписью, гласящей, что он повешен за покушение на
жизнь повелителя, к которому был послан... Но это мне не так нравится. Лучше
пусть другой посол императора, человек, заслуживающий полного доверия и
почтенный (благодарю тебя Эдико, что ты все это устроил и что пригласил с собой
Максимина) засвидетельствует пред собранием сенаторов обо всем, что он видел и
слышал у меня во дворце. Я требую этого от тебя. Максимин, во имя истины.
Старик, слыша последние слова Эдико, повалился на скамью, как подкошенный.
Он сидел, закрыв лицо плащом. Напрасно Приск и два другие его друга старались
его поднять. Но при последних словах Аттилы он вдруг вскочил сам, без
посторонней помощи.
- Я буду об этом свидетельствовать, не беспокойся, повелитель варваров,
вскричал он. - Римское имя должно остаться незапятнанным, несмотря на злодейские
умыслы отдельных плутов. Я сделаю это! Я это сделаю! И пусть казнит меня
император за истину... Он должен слышать истину. Он и весь сенат.
- Хорошо! Ты нравишься мне, старик. И когда вы поставите убийцу со
связанными назад руками пред императором и сенатом, повесьте ему этот самый
кошелек на шею и спросите Хрисафия, не узнает ли он его. А Феодосию передайте,
что Аттила, сын Мундцукка, повелитель запада, так говорит ему "У тебя, Феодосии,
и у меня одно есть общее: оба мы происходим от благородных родителей. Но Аттила
сохранил и даже увеличил блеск отцовского имени, а ты, Феодосии, напротив того
омрачил его. Ты не только стал слугой Аттилы, обязанным платить ему дань, ты как
подлый раб, вместе с другими его слугами покусился на жизнь Аттилы, своего
господина". - Как однако низко пала слава римского имени!... Помню, когда еще я
был мальчиком, с каким трепетом прислушивались народы к этим словам: Рим!
Цезарь, император! Подобно раскатам грома звучали они... Раз как то я спросил у
отца:
"Скажи, кто такой цезарь, император?" - "Тш..., тш..., - прервал он меня,
- не произноси этих имен. Первый цезарь был бог на земле, и все его преемники
унаследовали от него часть грозного величия. А император? - Это значит
властитель всего земного могущества и пышности".
- А теперь? А сегодня?
- Два цезаря молят гунна о мире в его деревянном шатре, при чем один
старается тайком натравить меня на другого. Они позорно покупают мир на весь
золота. А все еще осмеливаются изображать на картинах, будто они - господа, а мы
гунны - их слуги!.. Среди дымящихся развалин Милана и въехал по грудам убитых
(девять когорт легло там) в дворец цезарей. В столовой стояла картина, вся
составленная, и, нужно сказать, очень искусно, из мелких пестрых камешков. Но
что же было изображено на ней? Император Валентиниан, сидящий на троне в гордом,
победоносном величии, и девять варваров, поверженных пред ним во прахе и
ссыпающих к его ногам со щитов кучи золота. На двух передних, которым он
наступил ногой на затылок, была гунская одежда. Когда я всмотрелся внимательнее,
я узнал в них брата Бледу и себя. Я уже поднял секиру, чтобы уничтожить дерзкий
обман... Но вдруг мне пришла на ум счастливая мысль!.. Смотрите сюда, вы,
римляне. Здесь вы увидите истину!
По его знаку слуги отодвинули ковры, висевшие на стене, позади его стула,
и все увидели большую мозаичную картину. Это была та же самая картина, но вместо
императора на троне сидел Аттила, а вместо двух передних, распростертых на земле
гуннов изображены были Феодосии и Валентиниан в своих императорских одеждах.
Краска стыда и негодования выступила на лицах послов.
Аттила этим удовлетворился. - Закройте ковры, - приказал он, - им трудно
видеть истину, труднее, чем мне было в Милане видеть их ложь и хвастовство.
- Но я еще не все сказал. Самая горькая истина впереди.
- Я уже показал пред всем светом, какой жалкий убийца один из цезарей...
нет он слишком труслив, чтобы быть убийцей, он только других подстрекает к
убийству. И кого же он выбирает своим орудием? - Моего ближайшего слугу. Но
германец слишком верен, слишком горд, он умнее самых умных в Византии. Не меня,
а предателя он предал. И кто же решился быть пособником убийства? Посол
императора! Император не побоялся нарушить древнее священное право народов, чего
решаются сделать даже дикие скифы.
- Слушайте, мои гунны, слушайте, германцы и склабены и народы всего
земного шара: бесчестен Рим, низок римский император, позорным стало имя
цезарей. Нет больше у меня уважения к Риму...
- А теперь вы, послы, узнайте, на каких условиях я освобождаю обе империи
от войны, или от неминуемого уничтожения!
- Я требую в прибавок к моим двумстам женам еще одну: Гонорию, сестру
императора.
- Ты заявляешь, Максимин, что она уже замужем. Ну что ж, это ничего. По
этой причине я скорее мог бы ее отвергнуть. Да если бы мне захотелось иметь даже
жену императора... и он мне ее отдаст, только бы не слыхать ржания гунских
лошадей пред золочеными воротами своего дворца. Но, - усмехнулся он, - мне ее не
надо: уж очень, должно быть, безобразна она, эта Василисса. А Гонория... Гонория
прекрасна! Еще несколько лет тому назад она прислала мне тайно свой портрет и
обручальное кольцо с жалобой на брата, что он не заботится об ее замужестве, и с
предложением взять ее в жены. Я знаю, что я не особенно красив и миловиден... и
она это знает. Но раз у римлянки закипела кровь, она возьмет себе в мужья хоть
сатану из христианского ада. Так хорошо, замужем она, или нет, она будет моей. А
в приданое за ней вы должны мне отдать всю область по Дунаю, начиная от моей
пэонийской границы до Нове во Фракии.
Шириной эта область должна быть в пять гунских дневных переходов. На Дунае
у вас не должно быть более рынков, так как под этим предлогом вы высматриваете,
что делается у меня на границе.
- Если бы тебе даже и удалось получить руку Гонории, - с досадой возразил
Ромул, - то ты ни в каком случае не мог бы получить вместе с ней и область: по
римским законам женщина не может владеть землей.
- Что мне за дело до ваших законов! Я живу по гунскому праву... Но я еще
не кончил. Вы должны выдать всех перебежчиков, а их у вас, по моему расчету,
пять тысяч девятьсот тринадцать. Вы должны уплатить пять тысяч фунтов золота,
чего я уже прежде требовал, доставить мне сто заложников сенаторского звания,
срыть стены Византии, Рима и Равенны и оставаться спокойными. А когда наступит
весна и растает снег в лесах Германии, я займу всю страну от Понта до
Британского моря и от столбов Геркулеса до ворот Андрианополя! Если вы не
исполните всего так, слово в слово, как я сказал вам, горе тогда вам, Византия и
Рим! Вы теперь одни! Не надейтесь, как три года тому назад, на вестготов: у них
идут кровавые распри: три брата не на живот, а на смерть борются за престол. А
если тот из них, кто останется победителем, осмелится выступить против меня, мой
храбрый друг, вандал Гейзерих пристанет с тысячью трирем к устьям Роны. Свевы и
аланы, тогда сражавшиеся против меня, теперь за меня. Франки все поголовно стоят
также на моей стороне. Последняя кучка бургундов растоптана копытами моих коней.
Их лучшие воины вместе с их храбрым королем Гундикаром еще пятнадцать лет тому
назад легли на кровавых полях Вормса! Алеманы так же, как и тюринки не осмелятся
противиться моему приказанию... Маркоманов и квадов я пошлю вперед, остготов,
гепидов, лангобардов, герулов, ругов, скиров, западную половину моих гуннов -
всех их направлю на запад, на Рейн... Галлия и Италия будут мои, а Испания и
Британия - Гейзериха. В то же время восточная полчища моих гуннов, соединившись
с антами и склабенами, аварами, сарматами, скифами - с народами, имен которых вы
никогда еще не слыхали, свирепости которых никогда еще не испытали, устремятся
на восток... Всех их я вышлю на Дунай против Феодосия (их поведут мои сыновья, а
я сам хочу пожать руку Гейзериху на развалинах Тулузы!). Но есть еще у меня на
крайнем востоке и юге парфяне, персы и изауры, сарацины и эфиопы... Горе вам в
тот день, когда парфинянин радостно поскачет навстречу гунну на византийском
гипподроме!
Он остановился, наслаждась тем впечатлением которое произвел на послов.
Очевидно в ожидании его выражения он устремил на них глаза.
Но кругом царило глубокое молчание.
Наконец вспыльчивый оратор не выдержал. Страсть к возражению развязала ему
язык.
- А что же... если ты все это возьмешь у нас, - спросил он глухим, чуть
слышным голосом, то что же ты пожалуешь... оставишь нам?
- Души! - отвечал Аттила. - Впрочем еще... вашему первосвященнику в Риме -
могилу того еврейского рыбака, которая так ему дорога. А вам всем - ваших
матерей навсегда, а жен, дочерей и сестер только до тех пор, пока которая-нибудь
их мне не понравится... Тише, ты там, храбрый Примут!.. Ни слова!.. Ни вздоха!
Все должны вы исполнить, все, чего бы я ни захотел если бы даже я захотел вынуть
из вас ваши внутренности при жизни! Вы - беспомощные, беззащитные - лежите у ног
моих! Вы не можете мне противиться, если бы даже у вас и хватило на то
мужества... Теперь идите!.. Вот когда Аттила, меч бога войны, отомстил Риму за
все народы, которые он угнетал в течение столетий.
Эдико отвел скованного Вигилия в ОДНУ из деревянных башен, построенных на
углах улиц, куда обыкновенно заключали преступников. Эти высокие башни с
плоскими крышами, крепкими дверями и плотно закрывавшимися ставнями стояли на
значительном расстоянии от других строений.
Отведя Вигилия, германец догнал остальных послов, которые шли, понурив
головы и с трудом переставляя ноги.
Увидя его, Максимин остановился и с упреком сказал:
- Ты, германец, сегодня опозорил, втоптал в грязь нашу империю!
- Не я это сделал и не Аттила, а ваш император, - возразил тот, гордо
выпрямившись.
- Да, - с досадой воскликнул Приск, - но я хорошо видел, с каким
наслаждением ты все это рассказывал.
- И почему? - спросил Примут.
- Ведь ты не гунн! - с гневом заметил Ромул.
- И для чего увеличивать с таким усердием и без того уже безмерную
гордость и сумасбродство гунна? - сказал Максимин.
- И откуда, - допытывался Приск, - эта непримиримая ненависть к нам? Мне
кажется, что тебе, как германцу, Рим должен быть дороже...
- Чем гунны, хочешь ты сказать?.. Так думал и я когда-то, так думал и мой
отец. Но сами римляне вывели меня из этого заблуждения уже давно и навсегда.
Гунны грубы, дики, невежественны, - вы учены, утонченно образованы, но вы и
лживы до мозга костей. Я испытал это на себе... То было двадцать лет тому назад.
Небольшая область скиров стала недостаточной для постоянно увеличивавшегося
населения. Король Дагомут собрал народное собрание, и народ решил, чтобы третья
часть мужчин, юношей и мальчиков по жребию выселилась и искала счастия на иной
земле.
- Жребий пал между прочим и на наш род, благороднейший после королевского.
По воле Вотана, мы должны были переселиться. Нас у отца было пятеро, способных
носить оружие. Я, младший, только что получил меч из рук короля... Вместе с
нашими сородичами, приближенными и вольноотпущенными мы двинулись вниз по Дунаю.
Мундцукк, отец Аттилы, приглашал нас к себе на службу за очень большое
вознаграждение: храбрость скиров и геройство отца моего - Эдигера всем были
хорошо известны. Но отец отвечал: "Мы наняты императором Византии, хотя и за
небольшое жалованье Но лучше я буду служить римлянам только из чести, нежели
гуннам за груды золота". - Император поселил нас во Оракии. Здесь мы сражались
много лет подряд за Византию против гуннов, против Мундцукка.
- Я знаю, - подтвердил Максимин, - вы сражались с неизменной верностью и
громкой славой.
- Ты это знаешь, патриций, а знаешь ли ты, какова была благодарность?
Несколько лет спустя пришли новые выходцы с востока - роксаланы. Мы продолжали
верно и неустрашимо сражаться и против этих новых врагов... Но что же император?
Он сообразил, что роксаланы многочисленнее нас и потому предал нас им. Раз ночью
римляне и роксаланы под предводительством императорских полководцев неожиданно
напали на нас. Одни были перебиты ими безоружные, не успевшие даже проснуться,
другие были захвачены в плен и проданы в рабство на рынке в Византии. Земля,
возделанная нами, и наше имущество были отданы роксаланам... В эту кровавую ночь
пали два моих брата, двое других были уведены в плен. Отец, получивший рану,
вместе со мной и немногими из приближенных спасся в соседнем лесу, в родопских
горах. Там мы попали в руки гуннов, принадлежавших к той самой орде, с которой
мы, состояли на службе у Византии, боролись не на живот, а на смерть. Нас
привели к Мундцукку. Казалось, пробил наш последний час. Но гунн сказал:
"Несчастие храбрых для нас священно. Вот вы испытали верность римлянина, -
теперь испытайте дикость гунна". - Он велел развязать нас, он угостил нас вином
и накормил, он сам перевязал рану моему отцу, который в схватках не мало
истребил его лучших наездников... С тех пор мы служили гуннам и никогда в этом
не раскаивались. Но мой отец, пораженный римской стрелой, перед смертью заставил
меня поклясться на мече, - вслух поклясться в том, в чем про себя я давно уже
поклялся, - что пока я жив, буду ненавидеть Византию и Рим и изо всех сил
вредить им, что эту клятву буду передавать из рода в род, сыновьям и внукам. Я
это ему обещал и исполнил.
- Неужели? - после продолжительного молчания сказал Максимин, задумчиво
качая головой. - Даже сыновьям и внукам! А есть ли у тебя сын?
- Да!
- И ты воспитываешь его в ненависти к Риму! И ты заставил его поклясться?
- Конечно, римлянин, - раздался возле него чей-то звонкий голос.
Стройный красивый мальчик лет пятнадцати, который до сих пор неслышно
пробирался за Эдико, выбежал вперед, обнял Эдико и исчез опять.
- Это?..
- Мой сын - Одоакр. Как только он порос, я заставил его поклясться. И он
сдержит клятву.
В тот же день, поздно вечером, поужинав окончив все приготовления к
назначенному на следующий день отъезду, друзья вышли из дому и расположились у
дверей, на скамьях, вынесенных рабами.
На душе у них было мрачно, как мрачна была знойная летняя ночь.
Вблизи, на углу широкой улицы горел сторожевой костер, у которого отдыхало
несколько человек гунских воинов, готовившихся сменить караул у западных ворот
лагеря.
Максимин сидел, опустив голову на грудь, и тихо вздыхал.
- Тебе тяжело, мой благородный друг? - спросил оратор, с участием взяв его
за руку.
- Я уничтожен. Что может быть хуже такого позора? Выслушивать то, что
говорил гунн, и не мочь ни слова сказать в оправдание... Как можно после этого
жить?..
- Рим и весь мир погибли! - заметил мрачно Примут.
- Кто спасет их от гуннов? - вздыхал Ромул...
- Германцы! готы! франки! - вдруг среди всеобщей тишины раздались громкие
крики, откуда-то гулко доносившиеся по воздуху.
- Кто идет? - воскликнули гунские воины, вскочив на ноги и направляя копья
в ту сторону, откуда слышались крики.
- Мы! Здесь готы, франки, тюринги, алеманы, фризы, саксы! Прочь с дороги!
Или мы сами ее себе приложим!
- Кто вы? - спросил начальник стражи.
- Послы от тех народов, имена которых мы только что назвали. Воины,
стоящие у ворот на страже, сказали нам, что вы нас пропустите, если мы будем
громко выкрикивать имена наших народов. Нам нужно говорить с повелителем гуннов.
- Мы также послы от Рима и Византии, - сказал Приск. - С какой целью
явились вы к повелителю гуннов? Это не тайна?
- Скоро это не будет тайной, - засмеялся рыжий франк. - Он думает, что все
в мире должно делаться по одному его знаку. Он удивится, узнав, каково наше
поручение.
- Ты остгот - Витигис. Я тебя знаю, - сказал начальник гунской стражи
стоявшему рядом с ним остготу. - Господин с нетерпением ждет твоего короля
Валамера. Прибыл он с вами?
- Это твой господин когда-нибудь узнает, - дерзко ответил остгот. - Идем,
товарищи!
И двенадцать рослых воинов, бряцая оружием, прошли мимо костра.
Колеблющееся, красноватое пламя его обливало их мощные фигуры каким-то
фантастическим светом. На шлемах у них были приделаны крылья орлов, рога
буйволов и разинутые пасти медведей. Длинные плащи и шкуры лесных исполинов
волновались спускаясь с их широких плеч. Острия их копий, при вспышке пламени,
казалось, касались облаков.
Молча, с изумлением смотрели им вслед римляне.
Когда на следующий день утром послы вышли из дому, они изумились, увидев,
что кроме их собственных повозок, носилок и вьючных животных перед домом стоит
еще несколько повозок и прекрасных коней.
- Это подарки для вас от Аттилы, - сказал Эдико. При этом он поднял
покрышку одной из повозок: там лежала целая куча дорогих мехов. - Взгляните,
такие меха у нас носят только знатнейшие из князей. Но погодите! Для вас есть
еще подарок. Мне поручено об этом позаботиться. Я должен сопровождать вас до
границы.
- А где же Вигилий?
- Он уже выслан! - сказал, подходя Хельхал, который также должен был
состоять в почетной свите и, хотя на недалеком расстоянии, сопровождать
отъезжающих. - Господин думал, что вам неприятно будет ехать вместе с
изменником, заключенным в оковы.
- Этот варвар совсем непостижим, - прошептал Максимин Приску. - Это -
воплощенное противоречие. Он жаден к деньгам, как византийский фискал!.. Иной
раз кажется, будто вся его государственная мудрость и обладание миром направлены
только к тому, чтобы отовсюду собрать как можно больше золота...
- Золото, патриций, это сила, не в Византии только, - заметил оратор. -
Ведь все эти бесчисленные полчища скифов служат ему только потому, что он их
щедро награждает золотом...
- То он вдруг, - продолжал сенатор, - удивит своей щедростью. Ведь он
понимает, например, что меня ничем нельзя подкупить, он знает также, что я не
могу ничем быть ему полезным, что я не имею никакого влияния при дворе... и всетаки,
когда я обратился к нему с просьбой об освобождении вдовы друга моего,
префекта Силлы, взятой в плен в Рациарии вместе с детьми и предложил при этом
пятьсот золотых, он отказался взять деньги. Задумчиво посмотрев на меня, он
сказал: "Я освобожу для тебя этих пленных так - без выкупа..."
- Ты понравился ему, старик, - сказал Эдико, услышав это. - И он не хотел
уступить тебе в великодушии. Правда, у него есть недостатки. Но он не ничтожен и
не мелочен. Он велик даже и при своих недостатках!..
В таких разговорах послы, сопровождаемые Хельхалом и Эдико, достигли южных
ворот лагеря. Выехав из ворот, они неожиданно встретили большую толпу мужчин,
женщин и детей, которые приветствовали их громкими кликами радости на латинском
и греческом языках.
- Что это за люди? - с изумлением спросил Максимин. - По платью и языку
это должны быть римляне.
- Да, это - римляне, - отвечал Хельхал. - Их тут триста пятьдесят
человек...
- Это военнопленные, - продолжал Эдико, - которые достались повелителю на
долю. Он освобождает их в честь тебя, Максимин. Ты должен сам отвести их на
родину. Господин думал, что это будет для тебя
...Закладка в соц.сетях
