Жанр: История
Аттила
...а Аттила поехал дальше. До сих пор он не сказал еще ни
слова.
- Это выходила Тцаста, супруга Хельхала, самого близкого человека к
повелителю, - сказал Эдико. - Видите там высокого старика на белом коне. Он едет
как раз позади господина. Из всех гунских знатных женщин только ей предоставлено
право приветствовать таким образом повелителя при его въездах, поднося ему
национальное, священное гунское блюдо: сырую конину с сырым луком.
ГЛАВА IV
Вот Аттила проворно и ловко, как юноша, спрыгнул с не оседланного коня. Но
спрыгнул он не на землю: один из славянских князей, на долю которого выпала на
этот раз такая высокая честь, склонился пред ним на колени, подставив ему под
ноги свою спину.
Большая толпа народа - женщин и мужчин устремилась теперь прямо к
повелителю. Тут были и германцы, и славяне, и финны, и гунны, даже римляне и
греки, все они громко кричали каждый на своем языке, перебивая друг друга и с
мольбой протягивая к нему руки, один просил выслушать, другой - помочь, третий -
защитить.
Аттила стоял неподвижно. Выражение лица его было серьезно. Взоры всех были
устремлены только на него. Но вот стража, тесной стеной окружавшая его со всех
сторон, по его мановению расступилась, чтобы пропустить просителей.
Просители, предварительно обезоруженные и обысканные, подходя к повелителю
по одному, повергались пред ним на землю, целовали его голые ноги (так как и он,
по гунскому обычаю, не носил обуви) и приносили ему свои просьбы и жалобы. Дела
он решал по большей части тут же, на месте, произнося свои заключения на гунском
языке. Очень многие уходили от него с ликованием, громко выражая ему свою
благодарность.
В это время к повелителю приблизился один из гунских вождей в богатой
одежде. Стража почтительно приветствовала его. Он низко поклонился Аттиле и
сказал:
"Господин, прости, что твой раб обращается к тебе с просьбой."
- Ах, это ты мой верный Чендрул! Ты растоптал для меня копытами коней
своих целый народ амильцуров. Для тебя я сделаю все, чего бы ты не пожелал.
- На охоте я слышал, что ты можешь того громадного буйвола, который попал
в капкан...
- Из любви к тебе я охотно сделаю это в поучение моим подданным. Приведите
исполина болот, а ты, оруженосец, принеси мою секиру, которая всех тяжелее!
Народ, теснившийся вокруг, боязливо отхлынул в сторону: тридцать охотников
стащили с повозки страшное чудовище, громадного буйвола, ноги которого были
спутаны канатами, так что он, подгоняемый ударами гунских бичей, с трудом мог
двинуться вперед. На мощную голову его был накинут кожаный мешок с отверстиями
для двух громадных рогов, которые далеко раскинулись по сторонам На каждом роге
висело по нескольку человек гуннов, тащивших плененного царя лесов... Вдруг
измученный зверь нагнул свою мощную шею с густой, косматой, щетинистой гривой,
страшно заревел и, взмахнув головой, с такой силой сбросил своих мучителей, что
они, взлетев на воздух, упали далеко по сторонам его.
Но уже через минуту на рогах его повисло еще больше гуннов. Зверь снова
заревел, но на этот раз как-то глухо, жалобно.
- Стойте! - приказал Аттила. - Пустите его! Снимите канаты! Отойдите все!
Буйвол, как бы удивясь неожиданному освобождению, на мгновение
остановился, протянув голову.
Аттила подошел к нему с левой стороны. В его руках, будто молния, блеснула
секира. В то же мгновение голова зверя в мешке, отделенная от туловища,
покатилась по земле. Кровь хлынула широкой струёй, далеко обрызгав окружающих. В
то же время с глухим шумом рухнуло громадное обезглавленное туловище.
Оглушительным воем встретили гунны подвиг своего повелителя. Среди этого
воя с трудом можно было разобрать отдельные слова: "Аттила! Отец, великий отец,
повелитель мира! Слава Аттиле!"
- Да, слава тебе, Аттила, - воскликнул князь, опустившись пред ним на
колени, - нет на земле равного тебе.
- Думаю, что нет, - сказал тот спокойно, возвращая секиру оруженосцу. - Я
дарю тебе, дорогой Чендрул, голову этого буйвола в память твоей верности, а рога
велю обложить для тебя золотом...
Когда дикая суматоха наконец улеглась, послы решили, что теперь настала
удобная минута заявить Аттиле о своем прибытии и просить аудиенции.
Эдико согласился исполнить их желание. Пройдя через ряды почтительно
расступившихся пред ним стражей, он подошел к господину и, указывая рукой на
ожидавших вдали римлян, что-то прошептал ему на ухо.
Аттила даже и не взглянул на послов.
Легкая краска не то гнева, не то радости вспыхнула и тотчас погасла на его
желтом лице. Немного погодя, он громко и ясно произнес по-латыни: "Послы от
императоров? - Это не спешно! Меня ждут послы от финнов, от эсфов, от утургуров,
от итимаров, от акациров и еще от трех других народов, названия которых я забыл.
Все они будут приняты прежде".
Затем он повторяли то же самое, обратившись к своим князьям, на гунском
языке и, повернувшись спиной к римлянам, медленно, с гордым спокойствием, не
лишенным величия, стал подниматься по ступеням в свой деревянный дворец.
В тот же день вечером в небольшой комнате одного из лучших домов лагеря
сидели два человека и дружески беседовали.
С узорчатого потолка спускалась лампада превосходной восточной работы,
обливавшая комнату мягким, ровным светом. Вся остальная обстановка носила резкий
гунский отпечаток: низкие скамейки, на которых можно было сидеть только
согнувшись. Обделанные и не обделанные шкуры разных животных, преимущественно
лошадей. Вместо стола - опрокинутый вверх дном, высокий четырехугольный,
сколоченный из не обтесанного соснового дерева ящик. Конская упряжь, охотничьи
снаряды и различные принадлежности гунского вооружения развешены были по стенам
или в беспорядке разбросаны по глиняному полу, который вместо ковров был покрыт
грязными, издававшими неприятный запах циновками.
На одной из скамеек, прислонившись к стене, сидел Аттила. Он сидел,
закутавшись в свой темно-красный плащ, молча, неподвижно, в глубоком раздумьи,
опустив мощную голову на грудь. Маленькие, некрасивые глаза его были закрыты. Но
он не спал: по-временам ресницы его поднимались.
На полу, у ног его, на лошадиных шкурах лежал, опершись на локоть, почти
лысый старик с седой бородой. Это был хозяин дома - Хельхал. Он не сводил глаз с
господина, внимательно следя за выражением его лица.
Наконец после долгого молчания старик заговорил.
- Выскажись, господин, - начал он спокойно, почти беззвучно, - тебе нужно
высказаться. Ты уже давно обдумал все свои тайные планы. Я знаю, тебе хотелось
бы поговорить о них. Я замечал это, когда мы были на охоте, ехал ли я возле
тебя, или молча лежал у костра. Говори же! Хельхал не выдаст.
Аттила глубоко вздохнул, будто стон вырвался из его широкой груди.
- Ты прав, старик, - сказал он. - Как часто, почти всегда, ты угадываешь
мои мысли. Ты не любопытен, я знаю. И теперь ты хочешь, чтобы я высказался,
только потому, что это облегчит меня. Да, я хочу, я должен говорить с тобой, но
только не о моем решении относительно этих послов или о планах на будущее время,
а прежде всего о прошедшем: только прошедшее объяснить тебе мое настоящее и
только настоящее объяснит будущее.
- Подвинься поближе, Хельхал: о том, что я скажу тебе, нельзя говорить
громко. Я изолью пред тобой все, что уже давно кипит в глубине души моей, я
открою тебе тайны, с которыми я молча носился не год, не два, а целые
десятилетия. Высказать их наконец - приятно. Но кому мог я довериться? Для
женщины такие мысли слишком тяжелы. Мои сыновья? Но они слишком юны. Брат...
Он слегка вздрогнул и замолк.
- У тебя нет брата, господин, - быстро и боязливо взглянув на него, сказал
старик. - Князь Бледа давно уже...
- Умер... С тех пор мне не раз почти было жаль, что он... умер... Но нет!
Он должен был умереть. Иначе он не умер бы. - И он умер.
- И он умер, - повторил Хельхал, опустив глаза и неподвижно смотря в
землю.
- Нет, старик, - вдруг резко вскричал Аттила. - Он не умер. - И потом
снова тихим голосом продолжал: - Вот этой самой рукой (он протянул вперед правую
руку) я убил его.
- Да, - спокойно сказал Хельхал, не поднимая глаз.
- Мне нравится, - сказал Аттила немного погодя, - что ты даже не
притворяешься удивленным. Значит, ты это знал?
- Да, знал.
- А гунны?
- И они также.
- Что же... они мне это... простили?
- Упрекал ли тебя кто-нибудь из них в этом хоть раз? Ты сделал это. Значит
это было нужно.
- Да, нужно. Должна была исполниться воля бога мести. Ты сейчас это
увидишь. Слушай!
- Слушаю, - сказал Хельхал. Он приподнялся и, опершись локтями на согнутые
колена, закрыл руками свое морщинистое лицо. Только по временам поднимал он
голову и взглядывал в глаза своему господину.
Все тусклее и тусклее горела золотая лампада, спускавшаяся с потолка на
красном ремне. Когда-то горела она в храме Иеговы в Иерусалиме. Принесенная
легионами Тита в Рим, она взята была императором Константином из Панфеона и
посвящена Св. Петру, а теперь папой Львом она была прислана вместе с другими
сокровищами в дар Аттиле, который и подарил ее своему приближенному.
- Ты знаешь, - начал Аттила, - после смерти отца... Ужасно было видеть,
как он плавал в своей крови...
- Да! И эта женщина... - прервал его Хельхал, содрогнувшись.
- Замолчи! - воскликнул Аттила. - Если только об этом узнают гунны...
Но старик, охваченный тайным ужасом, не слыхал слов господина:
- Женщина с ножом в руках! Старая сарматская ведьма! Как она размахивала
этим ножом над головой! С острия ножа капали капли его крови прямо на ее
растрепанные седые волосы. А она кричала: "Он распял моего внука, ни в чем
неповинного. И вот старая бабка отомстила за внука!" - С этими словами она
вонзила нож себе в горло. - Да, старуха умертвила Мундцукка, повелителя гуннов,
моего господина! - Хельхал застонал.
- Замолчи! говорю тебе.
- Да ведь гунны это знают!... Хоть вы с братом и велели умертвить всех,
которые это видели. А тут было сорок человек мужчин, двенадцать женщин и с
полдюжины детей. Но многие из этих свидетелей, прежде чем быть убитыми, с
проклятиями на устах рассказывали своим палачам, за что они обречены на смерть.
А палачи рассказали это другим. И я это узнал, когда возвратился из похода на
яцигов.
- Это не хорошо. Жаль, что гунны это знают. Они слепо и упорно верят в
предрассудок, связанный с подобным злодеянием.
Старик открыл лицо, опустив свои худые, костлявые руки, и, взглянув в упор
на господина, сказал: - Это - не предрассудок. Это - истина.
Аттила пожал плечами.
- Не сомневайся в этом! - предостерегал его старик, грозя пальцем. - И не
разрушай верований народа! Ты сам, как я с сокрушением замечаю, почти не
держишься старых отцовских верований.
- Это не правда. Я верую в бога войны, бога мести, который вручил мне свой
меч. Я верю предсказаниям наших жрецов, гадающих по дымящейся крови пленников. В
особенности, - прибавил он, усмехнувшись - если они предвещают мне счастье и
победу.
- То есть, - с неудовольствием заметил старик, - из всего, что завещано
нам отцами, ты веруешь только тому, что тебе кажется пригодным. Берегись! Боги
не позволяют смеяться над собой. Берегись, господин!
- Ты грозишь. Хотя гневом богов, но ты грозишь, - спокойно и лишь слегка
приподняв голову сказал Аттила. - Ты не знаешь, с кем говоришь, старик.
- Нет, знаю. Я говорю с Аттилой, пред которым трепещет мир, но не боги и
не Хельхал. Хельхал впервые посадил тебя на маленькую лошадку, научил тебя
держаться пальчиками за гриву и сжимать руку в кулачок. Он бегал взапуски с
лошадкой (то была белая лошадка), и когда как-то раз мальчик упал с лошадки, он
подхватил его вот на эти самые руки. Нет, пока Хельхал жив, он будет говорить
тебе правду.
- И ты знаешь, что я люблю, когда мне говорят правду.
- Часто, по большей части, но не всегда. Мысли твои - что плохо
прирученный степной волк. Великодушие твое - слабо привязанный намордник. Вдруг
хищный зверь его сбросит и...
- Да, да, - прошептал Аттила, - врожденную дикость трудно уничтожить. Но
будь справедлив, старик. Посмотри, тысячи народов покорны мне. Трудно
перечислить богов, в которых они веруют: Христос, Иехова, Вотан. Юпитер,
Црнбог... Гунн, христианин, иудей, германец, римлянин, венд - каждый клянется,
что его бог есть истинный бог. Христианин скорее позволит себя изрубить в куски,
чем согласится принести жертву какому-нибудь другому богу. Что же делать мне,
главе всех этих народов? Веровать ли мне во всех ихних богов, из которых один
исключает другого, или совсем не веровать ни в одного?...
Хельхал ужаснулся.
- Или мне выбирать то, что мне больше всего нравится, чему я могу верить
без лицемерия, без самообольщения?.. Я так и делаю. Прежде всего я верю в самого
себя и в свою звезду, и затем также и в того, кто посла меня управлять народами:
в бога мести и войны.
Старик успокоился. С восторгом смотря на господина, он воскликнул: - А
твои гунны и Хельхал верят в тебя больше, чем ты сам. Больше, увы, больше, чем в
благочестивые наставления отцов! - То, о чем мы только что говорили, как раз это
подтверждает.
- Что ты хочешь сказать?
- Ведь ты знаешь, - тут старик понизил голос, хотя подслушивать было
некому, - что от трупа человека, убитого женщиной, несчастие и гибель
распространяются на всех окружающих. Как от чумы бежит гунн от убитых женщиной.
И ты знаешь также, что, по древнему народному верованию, проклятие тяготеет не
только на самом убитом, но и на его сыновьях! И несмотря на то, гунны верят в
тебя и в твое неизменное счастье.
Слегка вздрогнув, как от холода, Аттила плотнее закутался в свой широкий
плащ.
- Проклятие уже коснулось одного сына! - сказал он. - Неужели оно коснется
и другого? - О, нет! - И одного вполне достаточно для такого глупого суеверия.
Он попытался улыбнуться.
- Берегись, Аттила! Не раздражай богов! Чтобы и на тебе не исполнилось
того же.
- Нет, уж если чему верить, так я скорее поверю предсказанию жреца.
Недавно, принося в жертву пленных боранских князей и глядя на их трепещущие
печени, жрец сказал мне: "Тебя Аттила, не ранит ни железо, ни камень, ни дерево.
Ни нож, ни копье, ни стрела, ни секира, ни палица. В своей опочивальне, на ложе
умрешь ты в нежных объятиях прекрасной женщины".
Прищурив глаза и как бы захлебываясь от наслаждения, рисовавшегося в его
воображении, он медленно произнес про себя: "О ты, умная голова! Неужели ты и не
замечаешь, что жрец предсказал тебе как раз то, что, как он верно отгадал, для
тебя слаще меда? Ведь ты все еще не пресытился женщинами".
- Тут, Хельхал, не просто удовольствие. Это предсказание имеет более
глубокий смысл... Но слушай теперь, я расскажу тебе о смерти Бледы. Когда мы побратски,
то есть поровну, разделили отцовское царство и сокровища...
- Бледа поступил благородно. Он был старший. Он имел право на все, и отдал
тебе половину. Он поступил благородно.
- Но глупо, - с гневом нахмурив брови, воскликнул хан. - Это стоило ему
жизни... Несколько лет мы жили согласно...
- Ведь Бледа был очень справедлив.
- Довольно его хвалить, - прервал Аттила сурово. - Он уже давно сгнил и не
может тебя наградить за это... Не нападая на соседей, мы только отражали их
нападения на нас. Но могущество гуннов падало.
- Нет. Оно только не возрастало.
- А по-моему, это и значит, падало. Напрасно я побуждал брата к войне с
Византией, Равенной, готами. Он пропускал все удобные случаи для нападения.
"Укажи мне, брат, - говорил он мне, - кто обижает нас, я не потерплю этого. Но
самому делать несправедливости, на это я не согласен".
- Мудрый князь!
- Слабый человек!.. Я один, управляя только половиной гуннов, не был
настолько силен, чтобы привести свои планы в исполнение. Я мог предпринимать
только мелкие походы. Но и тут часто брат, когда находил меня не правым,
удерживал мою уже поднятую руку. Долго терпел я все это, скрежеща зубами, но
наконец бог избавил меня от него. - Раз как то я был у него, чтобы убедить его
напасть на Византию, где в то время шли страшные междоусобия. Победа была
несомненна. Он отказался сперва спокойно, а потом, когда я стал настаивать, с
досадой. - "Ну хорошо, - воскликнул я, рассердясь, - я обойдусь и без тебя"
"Ты слишком слаб", - возразил он.
"А это мы увидим", - сказал я и хотел уйти. Тут он начал грозить - и этим
погубил себя!
"Берегись!" - говорил он. - "Уже давно я раскаиваюсь, что отдал тебе
половину царства... Не нарушай мира! Иначе я спрошу твоих гуннов, не хотят ли
они, чтобы я воспользовался теперь правом первородства. Посмотрим, что им больше
нравится: жить ли в мире под моей властью, или под твоим бичом вечно воевать с
соседями".
Он повернулся и вышел вон.
Сперва я оцепенел, онемел от ярости, потом пронзительный крик вырвался из
моей груди, и я бросился вон из лагеря. Прибыв к себе, на Тиссу, я слег в
горячке. Ночью видел я сон...
Тут Аттила, остановился, тяжело вздохнул и затем торжественно произнес: -
Этот сон решил его судьбу и мою, и судьбу тысячи народов.
- Мне снилось, будто вдруг подхваченный вихрем, я высоко, высоко, поднялся
на воздух, до самых звезд, и потом опустился на вершину высочайшей горы.
До сих пор была темная ночь, а тут наступил светлый день.
Внизу подо мной в красных, как кровь, лучах восходящего солнца
расстилались земли, по которым, как серебряные ленты, вились реки. Но и на них
лежал кровавый отблеск. Я видел моря с их заливами и островами, но на синих
водах морей и на зеленых островах лежал тот же кровавый отблеск.
Я видел все земли, простиравшиеся с востока до запада, начиная с
первобытной родины нашего народа в степях Азии и кончая столбами Геркулеса.
Я видел, как на севере замерзшее море осыпает золотистыми блестками
льдистые берега, как на юге желтокудрый король вандалов проезжает на золотой
колеснице по трепещущему Карфагену.
Люди, двигавшиеся по земле, мне казались копошащимися муравьями.
Вдруг потемнело: страшная фигура исполина поднялась с земли и загородила
от меня лучи солнца. Я испугался.
Медные ноги его достигали земли, голова закрыта была облаками, так что мне
видно было только его покрытую панцирем грудь и шею. Но иногда в облаках
блистала молния. То был взор его горевших огнем глаз. Лицо его было закрыто
облаками, а над облаками ярким пламенем пылала верхушка его шлема.
Я догадался, кто был этот исполин. Это был Пуру, главный бог гуннов,
страшный бог войны...
Хельхал вздрогнул. - Будь милостив к нам, Пуру, страшный бог! - прошептал
он, скрестив на груди руки.
- Ко мне он был милостив! Из облаков раздался его голос, будто глухие
раскаты грома звучал он. Он говорил, обращаясь ко мне:
"Ты видишь народы земли, но только снаружи, а теперь вот посмотри их
внутри".
Вдруг мой взор проник чрез мраморные своды и медные кровли храмов и
дворцов, чрез каменные стены домов, в покрытые кожей палатки пастухов, в
деревянные хижины рыбаков и охотников, и всюду я видел ссоры, насилие, грабежи,
воровство, убийства и прелюбодеяние.
На кого бы я ни взглянул, у всякого мог я прочесть тайные мысли и желания.
Я видел и хитрость, и ложь, и убийственную ненависть под личиной дружбы, жажду
мести и наслаждений. Я видел лицемерие жрецов и тех, которые приносили жертвы.
Но всюду, всюду находил я жалкую трусость и боязнь смерти.
Мной овладело страшное отвращение ко всему человечеству.
Мне не хотелось более смотреть на все это, и я закрыл глаза.
- "Тебе страшно, гунн?" - спросил Бог.
- "Я не знаю, что со мной", - ответил я. - "Но мне кажется, будто я слышу
запах гниющего мяса. Гнусно это. Лучше бы ничего не было, чем то, что есть".
- "Ты говоришь правду И тебе, тебе предназначено восстановить правду:
Аттила, сын Мундцукка, взгляни на юг: там Римляне в Византии и Равенне. Они
хилы, испорченность их не исцелима. Скипетр мира выскользнет из их рук.
Теперь взгляни туда, на север! Видишь ли ты этих белокурых великанов с
голубыми, блестящими глазами? Ты думаешь, что им достанется тот золотой скипетр?
- О, не беспокойся! Они бесстрашны и сильны, как медведи в их лесах, но они при
всяком удобном случае бросаются друг на друга и разрывают друг друга на части,
как звери. В борьбе они упиваются кровью, а после победы пивом и медом и
становятся хуже зверей. Они никогда не научатся повиноваться, а потому никогда
не научатся и господствовать...
А там, на востоке, еще покрытые туманом и облаками, есть и другие. Они
лучше, чем голубоглазые великаны умеют повиноваться, но еще менее умеют
господствовать и еще менее думают о будущем... А твои гунны, хотя меньше ростом,
слабее, чем римляне, сыны Асгарда и сарматы, но их много, как песку на берегу
морском. При том они умеют повиноваться, не спрашивая, кому, как стрела,
пущенная из лука. Жатва созрела. Хочешь ли ты быть моим жнецом? Встань, Аттила!
Преступления Рима, накопившиеся в течение веков, вопиют о мщении. Я бог мести.
Хочешь ли ты быть мечом бога мести? Хочешь ли ты? Так сбрось с себя все, что
есть в тебе человеческого, то есть слабого. Будь бесчувствен, как меч в моей
руке. Исполняй только мою волю. Без сострадания умерщвляй сотни тысяч, не щадя
ни детей, ни женщин, ни стариков.
И я прославлю твое имя. Я положу к ногам твоим все страны от восхода до
захода солнца. И там, где ступит твой конь, земля не произведет ни травы, ни
злака. И будет имя твое в устах людей на веки самым страшным словом: славой и
проклятием, гордостью и ужасом. Ты будешь называться бичом бога мести. Хочешь ли
ты слепо исполнять все, что стану я внушать тебе? Аттила, хочешь ли ты?"
Я задрожал. Мне стало страшно. Я молчал. Кровь застыла в моих жилах. Как,
думал я, буду умерщвлять я невинных? И вспомнил я, как вместе с Бледой сидели мы
на коленях любимой матери. Жаль мне стало матерей, детей...
Он прочел мысли теснившиеся в голове моей, и засмеялся. Но страшен был
этот смех, как раскаты грома между скал.
"Ты колеблешься?" - воскликнул он. - "Ты не хочешь? Хорошо же! Там, в
дунайском лесу, у палаток Бледы спрятан мой старый меч. Тот, кто возьмет его, в
ту же минуту, хочет ли он, или нет, будет так же непобедим, как этот мой
победоносный меч. Так пусть же будет Бледа властелином мира!"
Тут среди блеска молнии и раскатов грома бог исчез. Снова наступила ночь.
Гора, на вершине которой я стоял, расступилась под моими ногами, и я полетел
вниз, как камень. Долго летел я. Кровь хлынула у меня изо рта и ноздрей. Наконец
я ударился о землю и - проснулся.
Я лежал на полу. Охваченный горячкой, я незаметно упал с постели. Кровь
действительно текла изо рта и носа. Мне казалось, что умираю. Ночь еще не
прошла. Тускло горела лампада. Какой то человек наклонился надо мной (то был
посол Бледы) и сказал:
"Твой брат, как старший, приказывает тебе завтра же явиться к нему до
захода солнца. Если ты не явишься и не откажешься от похода, о котором говорил,
Бледа отнимет у тебя владения, которые он дал тебе".
И он исчез.
На следующий день я ехал к Бледе через дунайские лес. Солнце уже
склонялось к западу, просвечивая сквозь темные ветви сосен. Все вокруг было
красно, как кровь (совсем так, как мне снилось во сне): сучья и стволы сосен, и
мягкий, густой мох, которым покрыта была земля.
Я ехал один, далеко опередив моих спутников. Меня пробирала дрожь. Теперь
наяву я как будто снова видел тот самый сон, который мне приснился ночью.
Вдруг в глубине леса, справа от дороги послышалось мычанье скота. Это
заставило меня очнуться. Из чащи вышел пастух. На нем был длинный плащ из
коровьей шкуры. Я знал его. Это был один из пастухов, пасших стадо Бледы. Мы
были уже недалеко от его лагеря.
- Почему ты уходишь от стада, Руаль, и что у тебя под плащом? - спросил я
его.
- Старый, старый меч, господин, - отвечал пастух, - и совсем особенный.
Хочу отдать его моему господину. Телка ходила на водопой и вернулась хромая.
Смотрю, из передней ноги течет кровь. Я пошел по следу Вижу, из под сырого мха
высунулось острие. Я стал палкой раскапывать мох и откопал старый, заржавевший
клинок. Какие то чудные знаки начерчены на нем. Вот взгляни...
Он приподнял плащ и показал мне меч.
На оконечности железой рукоятки, из которой дерево давно уже выпало,
горели будто капли крови, круглые, красные камни...
Меня обожгло как огнем. Дрожь исчезла.
- Мне, мне меч! - закричал я и, сидя на лошади, протянул за ним руку.
Пастух проворно отскочил в сторону.
- Меч найден на земле Бледы, его пастухом, стало быть, его и меч! -
воскликнул он и бросился бежать по направлению к лагерю.
Вскоре там был и я. Когда я вошел в палатку брата, пастух стоял перед ним
на коленях и рассказывал, а Бледа уже протянул руку, чтобы взять у него меч.
Увидя меня, он дал знак пастуху выйти. Тот встал, положил меч на стол,
низко поклонился и вышел.
Брат гордо выпрямился (он был много выше меня ростом) и, презрительно
взглянув на меня, строго сказал:
"Выбирай, Аттила. Сегодня ночью я видел во сне, будто ты - тот самый
исполинский волк, про которого говорят германцы, что он пожрет всех богов и
людей. Ты не должен им быть! Имя "гунн" не должно стать проклятием для народов.
Клянись, что ты не будешь более вести войн без моего позволения. Или я скажу
твоим подданным, и они оставят тебя. Они послушают меня Тебя они боятся, тебя
ненавидят, меня любят. Любовь сильнее ненависти".
- Ты думаешь? Ты шутишь... - Больше ни слова не мог я вымолвить от
негодования.
- Ты сомневаешься? - сказал он. - Тогда я поклянусь! Но это будет самая
верная клятва, клятва на мече!
Где мой...
Он схватился за свою перевязь, но на ней меча не было. Он забыл его в
опочивальне.
Вдруг взгляд его упал на меч, принесенный пастухом. - Пусть так, - сказал
он. - Руаль говорит, что, по древнему народному преданию, в дунайском лесу
спрятан меч бога войны. Может быть, - улыбнулся он, - это он. Я поклянусь на
этом мече...
И он пошел за ним к столу, но успел ступить только два шага, а на третьем
уже лежал у моих ног. Я видел, что из его шеи красной струёй брызнула кровь.
...Закладка в соц.сетях
